Талисман Белой Волчицы

У окна, прикрытого точно такой же, как в вестибюле, плотной шторой, стояло широкое кресло, также теплилась под образами лампада, воздух был спертый, напитанный запахами старого дерева, кожи и пыли. К тому же в комнате было очень жарко, вероятно, в доме из-за дождей уже топили печи…

Детина слегка подтолкнул Алексея в плечо, и тот прошел на середину комнаты, с удивлением заметив, что она поворачивает вправо, образуя еще одну комнату, ничуть не меньше первой, но более светлую и уютную. Шкафов здесь не было, а вдоль стен стояли низкие турецкие диваны с полосатыми валиками и множеством вышитых яркими цветами подушек. А пол укрывал толстый и столь же яркий турецкий ковер.

В конце комнаты открылась дверь, и на пороге появился коренастый, грузный человек, лет пятидесяти, в коричневом стеганом халате, с фигурными из ярко-желтого шнура петлями. Таким же шнуром были обшиты обшлага рукавов, и из него же связан пояс халата. В буйных, с едва заметной проседью, рыжеватых кудрях вошедшего почти затерялась турецкая феска, а под курносым носом расположились скобкой усы, в дебрях которых Алексей разглядел толстую заморскую сигару.

Мужчина опирался на костыли. Выставив вперед правую, укутанную в клетчатый шерстяной шарф ногу, он на мгновение замер на пороге, окинул Алексея и слугу суровым взглядом и молча проковылял к высокому креслу, притулившемуся к небольшому письменному столу красного дерева, который Алексей поначалу не заметил.

– Никодим Корнеевич, – метнулся к нему лакей, вытянув перед собой руки, словно пытался подхватить впервые делающего шаги дитятю.

– Отойди! Не мешай! – буркнул сердито Кретов, а это был, без сомнения, он, и, перехватив костыли одной рукой, достаточно ловко устроился в кресле, вытянув вперед больную ногу.

Лакей принял у него костыли и поставил их по обе стороны от кресла на расстоянии протянутой руки.

Алексей стоял и наблюдал за происходящим.

Кретов откинулся на спинку кресла, вынул изо рта сигару, взял со стола узкий нож, обрезал ее с двух сторон, вернул сигару на прежнее место и посмотрел вопросительно на лакея.

– Из полиции, – кивнул тот на Алексея и поднес спичку к хозяйской сигаре. Затем затушил спичку о дно пепельницы и уточнил: – От Тартищева.

На это Кретов ничего не ответил, лишь затянулся сигарой, выпустив в воздух струю горьковатого дыма. Лакей ловко подставил Алексею жесткий венский стул и, когда тот сел, почти неуловимым движением выхватил у него из рук шляпу и трость.

Только тогда Никодим Кретов вынул сигару изо рта и, зажав ее между толстыми, словно баварские колбаски, пальцами, откашлялся и низким голосом произнес:

– Принеси выпить, Данила! – и посмотрел на Алексея: – Водку пьешь?

– На службе не пью, – ответил он. – Здесь я на службе.

Кретов хмыкнул, окинул его тяжелым взглядом и спросил:

– Тартищев где?

Алексей пожал плечами:

– Федор Михайлович не докладывает мне о своих занятиях. Но он велел извиниться, что не смог прибыть по вашей просьбе из-за чрезмерно важных дел.

– Знаю я эти дела, – пробурчал Кретов. – Слишком нос дерет ваш Федор Михайлович. Мне его фокусы давно известны. Если б я ногу не сломал, шиш бы он тебя сюда направил. Пришлось бы на Тобольскую в ваш желтый дом самолично тащиться. – Он отбросил сигару и, скривившись, уставился на Алексея. В течение минуты он тщательно обследовал его взглядом и, видимо, остался недоволен, потому что морщился еще сильнее. – Зелен ты больно, – сказал он после паузы и вздохнул. – А дело серьезное…

Алексей промолчал, ожидая продолжения.

Кретов вновь окинул его тяжелым взглядом, пожевал нижнюю губу точно так же, как это проделывала Анфиса, и это было пока единственным сходством между отцом и дочерью, но в равной степени и с той теткой, на которую Алексей загадал желание. Общего с Никодимом Кретовым у них было немного – всего лишь курносый нос да рыжеватые волосы. А вот глазки у купца были и вовсе крошечные, вдобавок скрывались под толстыми, в три складки, веками. Что же касается остальной родни на портретах, то глаза у них были большими и слегка выпуклыми, как у бесстыжей дочери Никодима Корнеевича.

– Когда Тартищев венчается? – неожиданно спросил Кретов.

– В октябре, – удивленно посмотрел на него Алексей.

Кретов крякнул и пристукнул кулаком по столешнице.

– Обскакал меня здесь Федор Михайлович, ох обскакал! Такую кралю себе отхватил!

– А что же вам помешало ее отхватить? – весьма вежливо справился Алексей.

– Не твово ума дело! – рассердился Кретов и сжал руку в кулак, отчего костяшки пальцев побелели. – Шибко зелен еще, чтоб подобные вопросы задавать! Я, может, год вокруг Анастасии Васильевны ходил, все примеривался, с какого бока подступиться, а он раз, без всяких церемоний… И смотри-ка, даже венчаться надумали!

– Выэтот вопрос хотели с Федором Михайловичем обсудить? – продолжал добираться до сути Алексей.

– Нет, не этот! – рявкнул Кретов и недовольно насупился. – Пришлют сосунков, никакого у них уважения к старшим. Так и прут напролом, так и лезут с вопросами!

– Никодим Корнеевич, я убедительно вас прошу изложить свой вопрос, – подчеркнуто сухо произнес Алексей, – я хотя и сосунок, но поблажек по службе не имею. Федор Михайлович отвел на мой визит не более двух часов. Поверьте, у нас слишком много работы, чтобы позволить себе распоряжаться служебным временем по собственному усмотрению.

– Ишь ты как загнул, – усмехнулся Кретов, – служебное время… по собственному усмотрению… Можно подумать, что у меня амбар времени и делами своими я не занимаюсь. Шалишь, брат! Всякому разговору свое время! Вот скажи, Анфиска моя к тебе приставала?

– Анфиска? – Алексей сделал удивленное лицо. – Какая еще Анфиска?

– Ну, значит, приставала, – покачал головой Кретов, – вот же несносная девка. Уже единожды замуж сходила, мужика под кресты уложила, а теперь нового подавай. Ты смотри, она только с виду дура дурой, а так на любого верхом сядет да еще аллюром по кочкам пустит.

– Но я как-то… – Алексей пожал плечами, чувствуя, что краснеет. – Я не…

– Да ладно тебе, – неожиданно добродушно рассмеялся Кретов, – не бери в голову. – И тут же заинтересованно посмотрел на него. – Что закраснелся? Али прежде бабы на тебе не висли?

– Дело не в этом, просто я…

– А то женись на Анфиске, – перебил его Кретов. Маленькие глазки весело блеснули. – Я приданое хорошее дам, а помру, все тебе отойдет, конечно, если Анфиска вусмерть не заездит. Шальная она у меня!

– Простите, Никодим Корнеевич, но в ближайшие пять лет я жениться не собираюсь.

– А ты не зарекайся, – усмехнулся Никодим Корнеевич, – выходит, не встретил еще свою зазнобу. А как встретишь, так про клятвы и обеты даже не вспомнишь, да и про свою службу наверняка забудешь!

– Обычно я не бросаюсь словами, – вздернул подбородок Алексей, – и к тому же я сюда пришел не обсуждать мои планы на будущее, а по другому поводу. Мне поручено выяснить, что вас тревожит и почему вы решили обратиться в полицию!

Кретов, набычившись, несколько раз пыхнул сигарой, потом зажал ее между пальцев и погрозил Алексею:

– Но-но, указывать мне вздумал! Щенок!

Алексей молча поднялся и направился к двери.

– Ты что? – опешил купец. – Куда это лыжи навострил?

– Видимо, Федор Михайлович неправильно вас понял, – повернул голову, приостановившись, Алексей, – если вам некому показать свой дурной нрав, то определитесь с этим как можно скорее. А вымещать свою злость на чинах полиции не советую. Так ведь и в «холодную» загреметь недолго за оскорбление официального лица при исполнении им служебных обязанностей.

Никодим Корнеевич побагровел и некоторое время ловил воздух открытым ртом, а потом со всего размаху опустил кулак на столешницу и рявкнул:

– Ах, так тебя разэтак, молокосос! Кого учить вздумал! Вертайся назад и слушай, что я тебе скажу!

Алексей в упор посмотрел на разгневанного купца.

– Я вернусь и выслушаю вас только в том случае, если вы прекратите на меня орать и обзывать молокососом. И учтите, из отведенных мне на разговор с вами двух часов целых тридцать минут ушли на пустое выяснение отношений и ваши крики!

Кретов озадаченно посмотрел на него, покачал головой и неожиданно миролюбиво произнес:

– Ладно, чего уж там! Ты еще не слышал, как по-настоящему орут-то. Куры дохнут, если в душу-мать рявкну! Проходи давай. – Никодим Корнеевич махнул рукой, указывая на покинутый гостем стул. – Разговор у меня долгий, дай бог в отведенное время уложиться, – и, рассмеявшись, подмигнул Алексею. – Уважаю все-таки Федора Михайловича. Знает, кого мне подсылать, – и вновь рассмеялся.

Алексей молча вернулся на свое место и выжидательно уставился на хозяина. Тот поворочался в кресле, кряхтя и ворча что-то себе под нос, повозил по ковру больной ногой, устраивая ее поудобнее, наконец вымолвил:

– Я бы это дело сам расхлебал, да вишь – ногу сломал неделю назад. Доктора говорят, не меньше двух месяцев придется на трех ногах прыгать, – кивнул он на костыли, – а мне нонче каждый день дорог. Тебя как зовут?

– Алексей Дмитриевич Поляков, младший агент сыскной полиции, – подал ему карточку агента Алексей.

– Вижу, что младший, – вздохнул Кретов, – но гонору уже на старшего хватает. Далеко пойдешь, если не сломают.

Из-за угла комнаты вынырнул с подносом в руках невозмутимый Данила в черкеске. На подносе в серебряном ведерке со льдом лежала прикрытая влажной салфеткой бутылка водки, стояли две хрустальные стопки и деревянная чашка с замороженной брусникой.

Молча разлив водку по стопкам, Данила обернул ведерко со льдом салфеткой и, поклонившись, так же молча удалился. Хлопнула дверь кабинета, и Алексей остался наедине с его хозяином.

– Давай не стесняйся, – предложил Кретов, – хороший зачин в любом деле нужен. – Он поднял стопку и одним глотком опорожнил ее. Затем захватил из чашки пригоршню брусники и отправил ее в рот. Темные ягоды осели у него на усах, просыпались на грудь. Не глядя, Кретов смахнул их багровой от сока ладонью, обтер ее о халат и с удивлением посмотрел на Алексея. – Чего капризничаешь? Пей, тебе говорю!

– Зачем повторять дважды, – вежливо ответил Алексей, – на службе я не пью.

На самом деле он уже пожалел, что отказался, не из-за водки, нет. Слюна потекла из-за брусники, запотевшей в тепле, крупной, багровой, с беловатым бочком, подернутой подтаявшим снежком. Видно, только что с ледника подняли. Он прямо-таки ощутил и этот колючий ледок на языке, и кисло-сладкий, с едва заметной горчинкой сок, который так и брызнет в рот, стоит сдавить ягодку зубами…

Кретов с досадой посмотрел на него, сунул руку за пазуху, вытащив оттуда измятый конверт, и помахал им перед носом Алексея.

– Вчера я получил очередное подметное письмо, в котором мерзавцы требуют с меня уже триста тысяч рублей, а если я не выполню их требования, то сожгут мой пароход «Амур», а «долг», как они называют, возрастет до трехсот пятидесяти тысяч.

– Так вы действительно должны кому-то?

– Никому и ничего я не должен! – Купец в сердцах отбросил конверт. – Мне должны, и много, но все в разумных пределах. Я своих должников не жму и тем более не шантажирую. И поэтому ума не приложу, кто эти негодяи и с какой стати они вздумали играть со мной в кошки-мышки!

– Вы сказали, что получили очередное письмо. А когда было первое и что в нем говорилось?

– В начале марта. Кажись, пятого числа, – наморщил лоб Кретов. – Ну да, пятого! Макар – охотник мой – еще прискакал с заимки, говорит, волки совсем одолели… Ну да это к делу не относится! – махнул он рукой. – Только в тот момент, когда Макар мне про волков докладал, и принесли то, первое письмо. Я его прочитал и в клочья изодрал, только через три дня, это такой срок мне определили, заимка-то и сгорела, Макар едва успел выбраться. К собакам сучку подпустили, она их в лес увела, а избу хворостом обложили, полыхнула сразу со всех сторон, а через день, для острастки, видно, еще петуха пустили. Сгорели сеновал с сеном и два стога.

– И что же? Вы заплатили эти деньги?

– Еще чего! – побагровел Кретов. – Накося выкуси им, а не мои денежки, – сложил он приличных размеров кукиш и выставил его в сторону окна. – Я за эти деньги горбатюсь день-деньской, ногу вон сломал, когда деляны лесные объезжал, и какой-то погани ни за что ни про что их отдать? Подарить? Нет уж, ни за какие коврижки!

– Но возможно, стоило заплатить, денег в первый раз они наверняка попросили не так уж много, а неприятностей оттого, что вы не заплатили, произошло больше.

– У меня есть гордость, и я не потерплю, чтобы о меня вытирали сапоги какие-то ублюдки, – произнес сердито Кретов.

– На это и был весь расчет. Вы станете гордиться своей неуступчивостью, а они – раскатывать вас на все большие и большие суммы.

– Кишка тонка, – буркнул Кретов.

– Хорошо, давайте тогда уточним: сколько всего было подметных писем и чем конкретно угрожали вам неизвестные злоумышленники? – сдался Алексей, понимая, что упрямства у Кретова никак не меньше, чем гордости.

– Это – пятое! – кивнул на конверт Кретов и прижал его ладонью. – Начинали с пятидесяти тысяч, теперь обнаглели до такой степени, что требуют уже триста. – Он болезненно скривился. – По правде, убытков они мне нанесли уже тысяч на сто, если не больше. Сам посуди, – он принялся загибать пальцы, – заимка и сено сгорели ясным пламенем, затем санный обоз с продуктами и мануфактурой для прииска под лед спустили, после лавку со всем товаром на «Неожиданном» запалили. Саму-то лавку отстояли, но товар тысяч на двадцать весь попортился, а полмесяца назад баржу с лесом керосином облили, три дня костром горела. Теперь поперек реки один скелет торчит. Да еще рыбный обоз по дороге раскатали. Днища у бочек выламывали и соленую рыбу на землю вываливали. Я через неделю на том месте побывал. Вонища, скажу тебе, несусветная, мухи глаза выбивают! – Он яростно оскалился и с силой ударил кулаком по столешнице, так что подпрыгнули пепельница и малахитовый письменный прибор. – Я их сам, как эту рыбу, по земле раскатаю и мухам жрать оставлю!

– Вы кого-то подозреваете? – спросил Алексей.

– В том-то и дело, что нет, – посмотрел Кретов исподлобья. – Ума не приложу: кому это надо? Если б не нога, – проговорил он тоскливо, – я бы эту нечисть из-под земли бы вырыл и в ту же землю урыл! Видел Данилу? У меня таких орлов две дюжины! Вмиг любому голову свернут!

– Что ж тогда позволили обозы разгромить, если у вас такая сильная охрана? – осторожно справился Алексей.

– Да кто ж знал, что они на подобную мелочовку позарятся? – удивился Кретов. – Мои орлы золото да серебро охраняют, когда его с приисков везут. Там даже мышь не проскочит, не то что варнаки какие!

– И все же их должны были видеть возчики, сторожа… Просто так вы же обозы не выпускаете? И на прииске люди кругом. Неужто никто ничего не заметил?

– Да заметили, чего не заметить! – махнул рукой Кретов. – Сторожа рассказывали: пять человек видели, а по кустам еще с десяток, не меньше, пересвистывались.

– Рассказывать они умеют, – усмехнулся Алексей, – тем более со страха что только не покажется.

– Я понимаю, – вздохнул купец. – Я и сам бы так подумал, но сторожа-то разные, а показывают одно и то же: пять человек нападают, а остальные по кустам хоронятся, подходы охраняют.

– А какие-то особые приметы жуликов запомнил кто-нибудь?

– Да что там за приметы? – пожал плечами Кретов. – Крепкие, здоровые все, один, правда, роста небольшого, а остальные, говорят, моему Даниле под стать. На лицах маски черные, и одеты все как один в синие армяки и ичиги из оленьей кожи, а зимой в нагольные полушубки и сапоги на овчине. Вооружены пистолетами и саблями, чтобы лошадям постромки рубить. Людей не трогают, уложат всех мордой в землю, кушаками руки свяжут, и все.

– Что ж вы раньше в полицию не обратились?

– А, – скривился в пренебрежительной ухмылке Кретов, – все равно не найдете. Я и сейчас к Тартищеву обратился по старой памяти, по молодости он меня часто выручал, когда по пьяни, бывало, «под шары» попадал. Если б ногу не сломал, ни в жизнь бы с полицией не связался!

– И что вы от нас тогда хотите?

– Чтоб всенепременно нашли этих жиганов! – Кретов откинулся головой на спинку кресла и обвел Алексея фамильярным оценивающим взглядом. – Возьмись-ка ты, Алексей, за это дело, а? Я отблагодарю…

– Это не я решаю, но передам Федору Михайловичу ваши пожелания.

– У вас в полиции все такие зануды? – справился Кретов. – Я в твоем возрасте водку графинами пил и по три бабы в ночь любил.

– Каждому – свое, – усмехнулся Алексей и поднялся со стула. – Позвольте раскланяться. Время, отведенное мне на визит, уже на исходе. Уверяю вас, что изложу ваше дело Федору Михайловичу во всех подробностях. И ему решать, кто на самом деле им займется.

– Ну что ж, бывай! – кивнул ему Кретов и крикнул: – Данила, проводи гостя! – И когда тот появился на пороге, перекинул Алексею конверт: – Забери, авось что разглядите вместе с Тартищевым…

Уже минуя ворота, Алексей оглянулся. На одном из окон второго этажа дернулась штора, и ему показалось, что мелькнуло зеленое платье. Он пригляделся. Анфиса, прикусив платок зубами, наблюдала за ним. Некоторое время они поедали друг друга глазами. Анфиса не выдержала первой. Злобно рванув платок изо рта, она отскочила в глубь комнаты. Следом на окно опустилась тяжелая штора. Усмехнувшись, Алексей шагнул за ворота.