Лемниската II

Слеза Дракона

Сон Кео.

Кео лежал на спине, грудь тяжело вздымалась, кровь стекала в густой мох, в котором утопало его полуобнажённое тело. Джунгли сомкнулись с самим небом, став всепринимающим сосудом — молчаливым свидетелем трансформации.

Дыхание его остановилось на полувдохе, и он провалился внутрь себя, как в бездонный колодец истинного света.

Там, во тьме сновидений, всё его тело превращалось в огромного восстающего, пробуждающегося дракона. Из льющегося квантового света, влаги и живительного тока, с рвущимся наружу огненным пламенем и атавистической искрой.

И он полетел, расправляя свои огромные чёрные крылья, лёгкой поступью творца ступая сквозь звёзды. С глубоко закрытыми глазами — отражаясь в зеркале вселенной, к сияющему среброокому лику Луны, что висела над всё ещё дремлющими джунглями, словно жемчужная капля в паутине ночи.

Дракон ворвался в её недра с неистовой силой давнопробуждённого властелина, как это случалось великое множество раз.

Да начнётся великое пахтание, да вспыхнет, всполыхнет алый рубин!

Дракон подготовился к прыжку и рванул выше, проникая в Меркурий, быстрой, дрожащей искрой закружил в своём привычном вихре.

И Меркурий вошёл в него, как ртуть в рану, и низ зарделся шафрановым пламенем.

Дракон закружил ещё сильнее, словно пчела, вбирающая в себя нектар изумрудного цветка у нежной Венеры, раскрывающего свой аромат, и ударяя светом в солнечное сплетение. И родился сладкий огненный мёд, гордый и невыносимый — словно само сияние Силы.

Затем взошло Солнце. И червлёно-золотым морем разлилось в его сердце.

Здесь пахтание стало медленным, глубоким дыханием, рождающим любовь, которая длится бесконечно.

Марс ударил в горло красной молнией.

Дракон рычал, и алый огонь вырывался наружу через великое множество его ликов.

Пахтание стало резким, яростным, как бой с самим собой. Раздался крик, порождая Волю.

Юпитер раскрылся над ним кобальтовым цветом индиго.

Пахтание стало бесконечным. И родилось видение — ясное, холодное и всезнающее.

Сатурн опустился последним, тяжёлый, как кольцо времён.

Дракон прорвался наружу, и фиолетовый лотос раскрылся тысячами лепестков, прервав пахтание. Жемчужные слёзы медленно, густо и сладко потекли вниз, орошая каждую рану, каждый огонь и каждую планету.

Так летал он во сне бесконечно, и каждая планета была как внутри него, так и снаружи.

Дракон пахтал их своим телом, своей кровью, своей смертью и своим рождением.

5:30 утра.

Во влажном после ночной росы воздухе вдруг — как будто кто-то невидимый обычному глазу резко открывает тяжёлую дверь в другое измерение или иной мир.

Кео пробуждается от холодящего, животного удара — вдоха, резко отдающего волной в ноздри, что бьёт с неистовой силой, словно рядом хранятся куски кожаных ремней, томившиеся не одну ночь в меду и табаке.

То — верхние ноты камбоджийского уда, и они всегда чуть резче, злее, чем у соседнего лаосского или малайзийского деревьев.

Кео всё ещё лежит на земле неподвижно.

Ещё мгновенье — и в воздухе уже царит густой сладкий дым костра из сандала и смолы бензоина, но не тёплый, а именно хладный, будто дым замёрз и теперь медленно тает в утреннем воздухе.

В нём — влажная земля красного цвета — краснозёма, богатого железом, и этот минеральный привкус делает аромат почти металлическим на выдохе.

Следом раскрывается леденцово-медовая сладость с яркой нотой перезрелого джекфрута и банана, которые начинают бродить. Она не приторная, а именно живая — будто фрукты, лежащие прямо под деревом, слегка подгнили, — ферментативный оттенок, который даёт только дикорастущая Aquilaria crassna из этого региона.

С лёгким ветром накатывает глубокий, почти чёрный животный шлейф: старая кожа, конский пот, дымящийся ладан. И всё это — холодное, плотное, обволакивающее облако — воздушным, тягучим драконом кружит, заползает в лёгкие, проникает внутрь, чтобы остаться внутри навсегда.

Кео садится лицом к древу и начинает шептать — кхмерский, пали, санскрит. Слова выплывают из его рта — не гортанные, произносимые без усилий. Не вылетают — выскальзывают из его сути сами собой, и древо, внимая ему, источает ещё более насыщенный, тягучий аромат, шелестя ему в ответ, обнимая своей листвой.

Единый и неделимый вихрь вращения возвращает ему утраченные силы.

На нём лишь набедренная повязка да обмотанные корой раны на теле. Спину его украшали странные чёрные узоры, которые издали можно было с лёгкостью принять за татуировки, но, присмотревшись поближе, извилистые нити имели на редкость удивительное сходство с прожилками в агарвуде, возле которого он провёл уже не одну ночь.

Одежда его была аккуратно сложена у подножия дерева вместе с обувью.

Пули, пронзившие его, не задержались ни на мгновение, будто плоть его была для них лишь тонкой завесой меж мирами. Вырвавшись наружу — унесли с собой незримый отпечаток столетий, тот самый след, от которого кровь стынет в жилах.

Кео и Сом.

Сом, став невольным молчаливым свидетелем раскрытия подлинной сущности госпожи Мо Фэнси, — ещё какое-то время оставался совершенно неподвижно сидеть под отцовским столом. Затаившись, словно в настоящем материнском лоне, уставившись прямо перед собой в единственную точку, не видя ничего, кроме надвигающейся пустоты. Тишина давила на него, наваливалась постепенно со всех сторон, сжимая его в этом маленьком лоне — тессеракте. В какой-то момент это крошечное пространство начало сужаться всё больше и больше, судорожно, словно схватки роженицы, пока вдруг ему не стало хватать воздуха, ещё совсем чуть-чуть — и он задохнулся бы от невыносимой боли.

В самый последний миг чья-то невидимая рука решительным рывком выдернула его из гнетущего непостоянства в двойственную природу бытия.

Вспышка за вспышкой — ярким пронзительным светом — восстали в памяти образы Кео, а спустя пару минут… и образ Нилы.

Сом молча следовал за рукой провидения, словно за нитью. Зашёл в спальню, достал рюкзак, подаренный отцом, аккуратно сложил пару рубашек, брюк, куртку и бейсболку. Бесшумно спустился в зал, прихватив бутыли с водой, и, выйдя из дома, — двинулся к байку, стоящему у по-прежнему раскрытых врат.

Охранник улыбнулся, протягивая ему ключи и пару манго:

— Куда молодой господин отправляется?

— К двум холмам. За… мамой. Просто прокачусь туда и обратно, — образ Кео всплыл у него перед глазами, словно тот звал его.

— Будь осторожен, Сом, — покачал головой, произнёс садовник, поспешив к няне.

— Кео, я уже еду, — тихо произнёс Сом.

Мальчик повернул ключ зажигания старого Honda Wave — мотор чихнул пару раз, проглотил бензин и наконец зарычал низко, устало, как зверь, которого слишком долго держали на цепи. Он не оглянулся на тиковый дом — громоздкие балки, тёмные стены, нависающую слепой медузой крышу.

Не услышал усталый вздох Азамата и его тихий шёпот.

Не хотел больше видеть место, которое ещё вчера считал своим домом. Тихая гавань надломилась и треснула, оставив привкус старой древесины и сладковатой гари, цепляющейся за горло и давящей в груди.

Он выжал газ и выехал на красную пыльную дорогу Пхум Тхмей. Байк подпрыгнул на кочке, Сом вцепился в руль крепче — его маленькие тонкие руки, ранее схожие разве что с тонкими лианами, теперь казались крепкими и сильными, как корни бамбука.

Солнце поднималось выше, беспощадное, тропическое — оно не грело, оно жгло. Жар проникал сквозь тонкую хлопковую рубашку, выжигая плечи и шею. Ветер, поднятый скоростью, бил в лицо горячим потоком, нёс пыль с рисовых полей и разбитых дорог: мелкая, красная, она врезалась в глаза, заставляя щуриться до боли. Она оседала на коже, забивалась в волосы. Сом не останавливался, не вытирал лицо. Пусть жжёт. Пусть болит. Я вытерплю.

Он всегда знал.

Он знал. Он видел — как сквозь тьму пробирается к свету, как он видел это множество раз в своих снах.

Он видел её лицо на кремации: Лейла стояла чуть в стороне, в простом чёрном платье, с глазами, полными любви.

Путь лежал впереди — пыльной дорогой сквозь джунгли.

Байк ревел, солнце палило, пыль слепила глаза. Но в сердце Сома горел свой огонь — маленький, упрямый, детский, но уже неугасимый.

Это и есть его путь, он должен выжить, чтобы спасти свою настоящую мать, он всегда это знал.

Он хранил внутреннюю тишину. Сом уже видел в своих мыслях их общее будущее, пока ещё скрытое, не проявленное.

Мчал вслед за невидимой нитью судьбы на восток, туда, где солнце восходит, возрождаясь заново с каждым днём, с каждым вдохом, с каждой каплей пота и крови на бескрайних полях.

Полдень.

Солнце стоит прямо над головой, белое, безжалостное, как раскалённый железный диск.

Впереди уже видны они — два гигантских холма, издали напоминающие древние пирамиды, возведённые десятки тысяч лет назад.

Они стоят друг напротив друга, как два стража конца света.

Меж ними — разрыв, щель, куда солнце бьёт так сильно, что кажется: ещё чуть-чуть — и небо треснет пополам.

Сом сворачивает раньше.

Резко вправо, туда, где дорога совсем исчезает.

Колёса проваливаются в песок, байк рычит, как раненый зверь, но он молчаливо гонит дальше.

Красная пыль сменяется зелёным мраком.

Джунгли глотают его мгновенно, вначале — узкая тропа, потом — вообще ничего.

Лианы хватают за руль. Ветви хлещут по шлему, как плети. Бьют по колёсам, преграждая путь.

Свет пробивается сверху тонкими раскалёнными копьями, режет листву, оставляя на земле ржавые пятна.

Зелень здесь не живая — она ядовитая, изумрудная, почти чёрная в тени.

Каждый лист, как маленькое нефритовое лезвие.

Каждое дерево — столетняя башня, готовая в любой момент рухнуть и возродиться вновь, но уже в иной форме.

Запах — горелой резины, бензина, гниющей сладости джунглей и чего-то металлического, будто здесь кто-то умер, но тело его так и не нашли. Жара такая, что пот не стекает, он испаряется прямо с кожи, оставляя липкую соль — белой коркой на теле.

Внезапно наступает тишина.

Байк глохнет.

Сом стоит посреди джунглей.

Вокруг него стены зелёных оливково-турмалиновых великанов высотой в небо, сверху — крошечный кусок белого солнца, как раскалённая корона, готовая сорваться и раздавить.

И в этой тишине наконец слышит знакомый голос, шепчущий на всех известных и неизвестных ему языках одновременно.

«Chann… Chanda… Channa… Chandra… Chandagupta… Chann… Kan… Candere… Kandaros… Handa…»

И он идёт к нему, не издавая ни единого звука, кроме ритма собственного сердца, которое бьётся так, будто хочет вырваться наружу.

— Кео, наконец-то я нашёл тебя! — произносит наконец Сом.

Чёрная тень на лице Кео вновь превращается в нежное свечение, ловящее лучи белого солнца над головой, когда он оборачивается к мальчику.

— Ты приехал чуть раньше, чем я ожидал! — в голосе Кео нет и следа удивления.

Усталость Сома пробивается сквозь пелену иллюзии: в глазах Кео он видит своё собственное отражение, только вниз головой, и мгновенно теряет сознание. Ноги его подкашиваются, и он плавно оседает на землю, покрытую мягким густым мхом, погружаясь в глубокий сон.

Сон Сома.

«Безлунная ночь, тьма, пожирающая джунгли. Если приглядеться и свыкнуться с тьмой — можно разглядеть силуэт мужчины, несущего на руках небольшое тело. Человек, шатаясь, бредёт сквозь джунгли, ноги его увязают в высокой траве, он бредёт без конца и края, пока наконец не наступает время рассвета.

Он несёт на руках мальчика, жадно вдыхая воздух джунглей ноздрями, будто выискивая что-то, словно он и не человек вовсе, а животное.

Наконец останавливается возле большого дерева агарвуда, бережно кладёт недвижимое тело на мох у подножия.

Достаёт изогнутый небольшой волнистый нож с рукоятью в виде рыбы и со всей силы вонзает в ствол, с мольбами взывая к великану.

Дерево содрогается от удара, появляется первая слеза, за ней вторая, третья.

Быстрее, он явно спешит, чтобы успеть до рассвета. Набрав в ладони достаточно нектара, он подносит его к лицу мальчика. Крупная ветвь падает с древа, удар приходится на спину мужчины с грохотом и треском, тот, пошатнувшись, всё ещё удерживается на ногах.

Из зарослей внезапно выскакивает серый лохматый пёс, тот самый, с огромными печальными глазами, и бросается к ветви, вгрызаясь в неё зубами.

Сон продолжается, видения обрывистые, мужчина обезумев машет руками, трясёт тело мальчика и одновременно отгоняет пса.

В какой-то момент садится на землю, обнимает собаку, сотрясаясь в рыданиях. С исступлённым отчаянием глядя на тело, по-прежнему безжизненно лежащее на земле».

— Я испил слезу дракона?!.. — я вспомнил, Кео..?!? — быстро шепчет Сом, открывая глаза, пытаясь поднять голову, словно силясь понять только что увиденное им во сне.

Тьма тем временем начинает поедать кроны деревьев — вечереет.

— Не все воспоминания несут нам облегчение, Сом. Твоя сила начала пробуждаться…

Сом внимательно смотрит на лицо улыбающегося Кео, бережно несущего его на руках.

Алеющая рана на дереве исчезала, покрываясь свежей корой.

В этот момент, где-то вдали, в эпицентре большого мегаполиса — в Белой башне, — молодая женщина вдруг открывает глаза и впервые за долгие-долгие годы вдыхает полной грудью и произносит единственное слово: «Сокха».

Равнодушный след.

Гудки… Вновь гудки… Солнце клонится к закату. Рик не отвечает. Занят. Мо глядит в зеркало. Бровь неожиданно изогнулась луной от удивления, и взгляд сделался ещё острее и холоднее. Автомобиль она вела медленно, не спеша, обдумывая решение покойного супруга.

Ты сделал свой выбор. Теперь моя очередь.

Сиденье мягкое, фигура утопает в его кожаных объятиях. Тепло. Маленькая горячая точка пульсирует в голове и готовится вот-вот вырваться наружу.

«Жду тебя у двух холмов, Рик».

Но вместо гудков — теперь тишина.

Высокая, гордая крепость тишины.

Щелчок сообщения. Улыбка сменяется тяжёлым вдохом.

— Сбежал!?

Рывок. Педаль до упора. Ускорение. Выдох. Обгон нескольких автомобилей. Сигналя, как и «положено». Выезд на встречную, моргает — не пропущу. А затем резкое замедление и уход на обочину. Она слышит собственное сердце, его бешеный ритм.

Приглушённый, но пронзительно высокий, сдавленный «Ааааа-ыыыыы-ххх», который быстро ломается в хриплый, животный стон с бульканьем, надрывом и дрожью на глинистой почве.

Успела.

Затормозила в последний момент перед буйволом, решившим развалиться на комфортной обочине жизни.

Смеётся. Внезапная мысль. Озарение…

Вновь гудки…

— Что могло заставить саму госпожу Мо вспомнить о старине Джеке? — явное удивление в голосе и озадаченность некоторой неуместностью звонка повисла в воздухе.

— Джек, вода в пруду вновь стала мутнеть, мне нужна твоя помощь, — взгляд её стал отстранённым. Буйвол всё ещё лежал на дороге.

— Звёздное небо и кристальная чистота отражения небес для вас по-прежнему важны, госпожа Мо!? — Джека бьёт острая молния прямо в пах.

— Пруд чист, и луна в нём как в зеркале. Рыбы слишком много — пруд болен, — буйвол приподнялся и уставился прямо в лобовое стекло.

За приоткрытой дверью вода стекала кристальными нитевидными каплями по спине Билла, скользя всё ниже и ниже.

— Ваш пруд недавно лишился Императора… Кто затеняет зеркало ваших вод? — переведя дух с тревогой, произносит Джек.

Госпожа Мо шепчет лишь три слова. Ждёт.

Слова проваливаются.

Улетают в чёрную дыру рядом с сердцем. Телефон выскальзывает из его рук. Молния сворачивается в кольцо. Замирая.

Нарастает низкий, почти подземный раскатистый гул — будто где-то глубоко под корнями деревьев пробуждается титан, с хрустом разгибая окаменелый за тысячелетия позвоночник. Это не рык и не рёв, это сама почва стонет яростью через глотку bubalus bubalis грохочущим и раздирающим: «Бррррррррррррррр».

Она не выдерживает и орёт в трубку:

— Старый черт! У тебя будет всё! Ты наконец сможешь уехать из этой деревни! Новое имя, новая жизнь! Свой дом на Гавайях! Соображай быстрее, старый ты болван!

— Он согласен, мэм. Когда приступать? — опережает его Билл.

— Сейчас.

— Мы в деле, госпожа, мы оба в деле, — прохрипел Джек и застыл, уставившись в стену.

Взгляд полный ярости — это уже не глаза животного, а два раскалённых куска чёрного угля с лёгким прищуром, внутри которых тлеет тяжёлый блеск.

Он вдавливает этим взглядом в землю. Вес его ненависти физически прижимает, не давая вдохнуть.

И в этой неподвижной, каменной фиксации bubalus bubalis есть что-то пострашнее любого рыка: полное отсутствие сомнения.

Сама судьба уже всё решила.

Человек же ещё не успел это осознать.

«У двух холмов» «Сапфир… Луна… Ночь» — слова остались висеть в воздухе. Мотор завёлся, она резко рванула с места.

Багряно-алая, вязкая нить, цепляющая мелкий гравий и пыль, равнодушно тянулась вслед ускользающих вдаль колёс, оставляя одинокий раздавленный байк, пока не истончилась вовсе — забрав с собой тень угасающей жизни да пару брошенных таби на обочине.

Джек молча кинулся вниз по лестнице, к бару. Билл решительно последовал за ним.

Осколки прошлого стальной нитью разрезали тишину.

Слова, зарожденные, мгновенно аннигилировали, оставляя лишь гнетущую невысказанность.

Их взгляды, подобно двум фотонам с противоположной поляризацией, проходящих сквозь одну точку пространства, оставались в ортогональных состояниях и не вызывали интерференции.

«Они старались не пересекаться взглядами и не разговаривать».

В полночь два ангела смерти, вышедшие из вакуума нулевых колебаний бытия, локализовавшись в единственной необратимой траектории бытия, двинулись в путь.

Tabulae Smaragdinae.

Джунгли — зелёный бархатный карнавал, дыхание земли, чья кожа, пропитанная влагой, тянет к себе путников, как мать, зовущая своих детей.

Их заросли — лабиринт, вытканный богами, где каждая лиана — это жила, пульсирующая под красной глиной, а тени деревьев — молчаливые стражники, следящие за каждым движением усталых путников, прорывающихся сквозь Tabulae Smaragdinae — изумрудные скрижали.

Раскаты грома грянули вслед за восходящим солнцем, пока ещё глухие, неясные и далёкие.

— Байк помнит дорогу, Кео. Неподалёку несколько заброшенных хижин, за ними должен быть перекрёсток! — Сом старался перекричать шум мотора.

— Увидим скоро, так ли это! — вторил ему Кео, уворачиваясь от молодых стеблей диптерокарпов и колючих кустов Senegalia pennata, возникающих из ниоткуда зелёных стен, шелестящих словно тихий дождь и создающих замысловатые узоры на тропах.

Всполохи солнца, только приоткрывающего свои объятья, били пронзающими стрелами огненного света в самую глубину многовекового леса, следуя по пятам, обгоняя хранящих молчание angeli mortis — ангелов смерти, мчащих, повинуясь невидимому року, к перекрёстку судеб.

Тщетно глушили заранее они ревущие байки, предусмотрительно разделившись. Кео незримо ощутил чуждое присутствие почти мгновенно. Увидев две сумрачные тени с алеющим следом от мантий, тянущихся к самой преисподней.

— Держись крепче, — шепнул он Сому, — когда подам знак, делаешь вот так, — и Кео показал угол наклона. — Следи за руками, будь внимателен.

Сом молча кивнул.

Седые палачи с выжженными душами заняли позиции overwatch по флангам заросшего перекрёстка троп в джунглях.

Джек, на северо-восточном направлении, прильнул к Barrett MK22 в .300 Norma Magnum. Nightforce ATACR 7-35x56 на максимуме — ретика Tremor3 безжалостно держала упреждение на мотоцикле, летящем в ста пятидесяти метрах ниже. Глушитель утяжелял ствол.

Билл, южнее, в двухстах метрах, в гилли-костюме, споттил жертву — термальный бинокль показывал два горящих пятна вместо одного.

Радио молчало. Полный мрак тишины. Билл поймал солнце зеркалом: две короткие вспышки — цель идёт на убой.

Джек ответил одной длинной — вижу, готов.

Рёв байка разорвал влажный воздух джунглей, пыль взвилась красным облаком по глинистой тропе.

Билл не стал ждать. Он отложил бинокль.

Палец лёг на спуск — холодно, точно, без тени сомнения. В этот миг в нём не было ни следа человечности, только чистое, отточенное десятилетиями зло, готовое разорвать ещё одну жизнь и, растворившись в зелёном мраке джунглей, исчезнуть с туго набитыми карманами.

Он прильнул к своей Barrett и выстрелил первым — тихий хлопок глушителя.

В долю секунды Кео сбрасывает газ, одновременно перебрасывая вес тела влево и резко надавливая на правый грип — countersteering в чистом виде. Успевая при этом подать знак рукой Сому. Переднее колесо поворачивает вправо, но инерция и перенос массы заставляют байк агрессивно накрениться влево, почти лечь на бок. Правое колено чиркает по красной глине искрами взлетающей пыли, левая нога вытягивается для контрбаланса.

Мотоцикл входит в контролируемый low-side drift, заднее колесо срывается в занос, траектория смещается резко вниз и в сторону — на метр, а то и больше, за считанные мгновения. Пыль взрывается густой стеной, скрывая их силуэты, ещё миг — и мотоцикл уходит вбок и вперёд, на восток, где пуля, рассчитанная на прямолинейное движение, уже не может их настигнуть.

Она проходит мимо и летит дальше, через двести метров зелёного, цепляющего разум удушающего мрака, где на северо-восточной позиции Джек держит цель в ретике.

Удар рока безжалостным копьём разрезает грань мироздания. Бонк — невидимой тенью всё это время следовавший за Джеком, движимый непреодолимой силой, рождённой в его храбром сердце много лет назад у реки, принимает удар на себя.

Пуля врезалась в пса с тяжёлым, мокрым ударом, вошла чуть ниже шеи, в мощную грудь, разрывая мышцы и лёгкое, выходя сзади фонтаном крови и осколков кости.