- -
- 100%
- +
Однажды днём, когда мы все ждали, когда замёрзнет залив, и гадали, что принесёт этот день, в балаган неожиданно ворвался наш Рыжий Чёрт и очень церемонно представил своего друга Кузьму Гермаева, русского солдата. Это был живой, умный с виду мужчина, и я сразу же понадеялся на него гораздо больше, чем на кого-либо из тех, кого мы встречали до этого. Я рассказал ему, кто мы такие, что Ефим наверняка уже сделал и пожаловался ему, что туземцы нас обманывают, что Николай Чагра кормит нас гнилыми гусями, от которых, как я опасался, мы заболеем и умрём, что мы военнослужащие Америки и что генерал Черняев, якутский губернатор, наверняка накажет любого из своих людей, кто позволит нам пострадать от отсутствия у нас чего-то жизненно необходимого. И, наконец, я сказал, что, если он, Кузьма, доберётся до Булуна с моими письмами и доставит нам еду, одежду и оленьи упряжки, я отдам ему вельбот и заплачу пятьсот рублей, при условии, однако, что он отправится немедленно.
Это невозможно, сказал он. Залив местами ещё не замёрз, и, хотя ему удалось пересечь его с материка, это было очень опасно. Он был мелким торговцем и пошёл на риск, чтобы поторговать с туземцами. Хотя у него было немного провизии, он обещал, что пришлёт нам всё, что сможет, и, отдав мне соль, которая была при нём, заверил меня, что через четыре дня, в четверг, придёт снова. Он предложил мне купить для еды оленя – у друга в его деревне, который принял бы моё обещание заплатить, а мистер Даненхауэр, в свою очередь, взялся сопровождать Кузьму и помочь ему в покупке и перевозке провизии. Я благословил их на его отъезд с обещанием вернуться как можно скорее.
Когда они отправились в путь, была уже ночь, а на следующее утро Даненхауэр вернулся, привезя с собой немного листового табака, сахара, пять фунтов соли, около пяти фунтов ржаной муки и разделанную тушу молодого оленя весом около девяноста фунтов. Оленина была для нас большой роскошью, но гораздо большей, чем она, была соль, вкус которой мы не знали уже несколько недель. Мы взяли с корабля соль, но её было всего четыре фунта, и она быстро исчезла в желудках тридцати трёх человек, хотя мы экономно использовали её только для мяса медведей, тюленей и моржей. Когда соль кончилась, мы ей нашли замену в виде солёной воды, но, если её добавлять в тушёное мясо слишком много или на ранней стадии приготовления, то это сделает пищу малопригодной для еды из-за присутствия горьких и слабительных солей в морской воде, которые при промышленном производстве соли удаляются. Солёную воду, к тому же, нельзя добыть в Зимовьелахе, который расположен на берегу пресноводного лимана между устьем Лены и островами. Поэтому в дельте соль стоит рубль за фунт, и туземцы используют её так же экономно, как наши хозяйки – кайенский перец; щепотка соли в день здесь достаточна для семьи из десяти человек – если, конечно, им вообще посчастливится иметь её каждый месяц.
Благодаря этим свежим припасам и запасу рыбы наши перспективы начали проясняться, и ожидаемый приезд Кузьмы, чтобы окончательно подготовиться к поездке в Булун, теперь был темой наших ежечасных и почти постоянных разговоров. Возник вопрос, не было бы целесообразно послать одного из членов отряда вместе с Кузьмой, чтобы облегчить дело и расшевелить российских чиновников, которые, как класс, являются самыми отъявленными волокитчиками. Бартлетт, которому я полностью доверял во всём, попросил разрешения поехать, и я был склонен удовлетворить его просьбу, но мистер Даненхауэр возразил, что это было бы обидно для него, и я отложил своё решение. Я был в затруднительном положении. Капитан Делонг приказал мне не позволять мистеру Даненхауэру выполнять какие-либо обязанности, и, хотя теперь я был независим от Делонга, всё же я не чувствовал себя вправе нарушать его приказы, поскольку было вероятно, что по прибытии в Булун я мог бы найти там его или Чиппа, хотя общее мнение было, что оба погибли во время шторма.
Наконец настал долгожданный день, а с ним, как и обещал, явился Кузьма. Я снова прошёлся по пунктам нашего соглашения и призвал его поторопиться с отъездом. Он заверил меня, что сможет совершить путешествие в Булун и обратно за пять дней. Затем, когда я спросил, может ли он взять с собой нашего курьера, его ответ был краток и убедителен. Нет, он не мог. Почему? У него было всего семь собак, и ему пришлось бы взять ещё, так как один человек со своим снаряжением и собачьим кормом весил четыреста фунтов, а добавление ещё одного человека с экипировкой увеличило бы груз до восьмисот фунтов. Кроме того, ему нужно идти быстро, а пассажир требует заботы и внимания; если бы это был помощник – тогда другое дело, а так это будет только обузой. Так что один он может дойти и вернуться через пять дней, а в противном случае – нет. И это решило вопрос.
Я давно подготовил депеши посланнику Соединённых Штатов в Санкт-Петербурге и министру ВМФ; но так как я ожидал уже скоро связаться с российскими властями, то не счёл разумным отправлять их сейчас; поскольку с тех пор, как я написал их, наше положение существенно улучшилось, и у меня не было желания тревожить весь мир новостями, в которых я не был полностью уверен; поэтому я воздержался от телеграфирования информации о судьбе Делонга, пока я не увижу его мёртвое тело. Как покажет будущее, эта задержка с отправкой депеш не повлияла на окончательный результат, за исключением отсрочки прибытия в Соединённые Штаты новостей о нашей высадке в дельте Лены.
14 октября Кузьма покинул Зимовьелах, пообещав вернуться через пять дней. Сдержит ли он своё слово? К тому времени я уже понял, что обман не считается большим грехом ни у туземцев, ни у русских крестьян; напротив, если он сделан умно, то скорее рассматривается как достоинство. В течение всего моего пребывания в Сибири я обнаружил, что обман практикуется повсеместно, как в самых повседневных, так и в самых исключительных обстоятельствах. Сразу же после того, как Кузьма отбыл в Тумус[48], его место жительства, Даненхауэр вдруг напомнил мне, что я забыл попросить ему рассказывать всем по дороге о потере двух других отрядов экспедиции и предложить от моего имени вознаграждение в тысячу рублей любому, кто предоставит мне информацию об их местонахождении. Чтобы исправить это упущение, я послал Даненхауэра, по его собственной просьбе, в Тумус. Он вернулся на следующий день и сообщил мне, что Николай Чагра, наш староста, будет сопровождать Кузьму до Булуна. Поначалу это было для меня очень неожиданным и тревожным известием, и я заподозрил, что это не что иное, как какая-то сделка между ними, рассчитанная на то, чтобы помешать моим планам; но спустя некоторое время узнал, что Кузьме, который был уголовным ссыльным, под страхом наказания было запрещено посещать Булун без сопровождения старосты. Они выехали, как мне сказали, 16-го числа, а мы остались с нетерпением считать дни их отсутствия.
Когда мистер Даненхауэр был в Тумусе, Кузьма и местные жители сказали ему, что мыс Баркин находится всего в сорока верстах к северо-востоку от нас, – ужасная неправда, расстояние по прямой составляет около ста десяти вёрст[49]. Однако мистеру Даненхауэру не терпелось отправиться туда на поиски, и я неохотно разрешил ему ехать, но предупредил, чтобы он не пересекал открытую воду или разбитый лёд, и не подвергал себя любой опасности, чтобы не задержать нас после возвращения Кузьмы, что мы ожидали через четыре дня. До этого он съездил в Тумус и обратно в компании со Спиридоном, злодейского вида тунгусом, которого мы встретили в заброшенной деревне Ары, и о котором у всех нас сложилось неблагоприятное мнение. Но теперь, к моему великому удивлению, мистер Даненхауэр заявил, что считает его самым превосходным погонщиком собак и что он «может делать с ним всё, что заблагорассудится».
Итак, когда всё было готово, Даненхауэр и Спиридон отправились в Тумус, чтобы оставить там несколько фунтов чая и табака, которые Спиридон получил авансом за аренду себя и собак. А затем этот пройдоха отвёз нашего недоумевающего товарища в свою хижину в Ары, где они поужинали и легли спать, а когда наутро мистер Даненхауэр потребовал от него, чтобы они немедленно отправились на мыс Баркин, этот хитрец превратился в невозмутимого, как камень, сфинкса. И никакие угрозы и уговоры не могли сдвинуть его с места. Ещё недавно преданный и надёжный, готовый пойти куда угодно и сделать всё, что приказали, теперь, когда ему заплатили, даже отказался вернуть своего хозяина в наш «Американский балаган». Со временем, конечно же, наш незадачливый товарищ добрался до дома и с горестным лицом Дон Кихота Ламанчского поведал нам скорбную историю о двуличии Спиридона, бесславной потере чая и табака и последующем позорном поражении «первого организованного поиска» наших потерянных товарищей, – и сначала улыбка прокралась по хижине, затем хихиканье и, наконец, громкий хохот, когда «верный друг» был обличён, в конце концов, как «бесчестный пират».
Тем не менее, добрый и честный Василий Кулгах был готов со своей собачьей упряжкой вернуть потерянное время нашему скорбному несостоявшемуся герою. Конечно, теперь надо было достать ещё чая и табака для старого Василия; поэтому они поехали, переночевали в хижине Кузьмы, а на следующее утро отправились на остров Муостах[50]. Последующий отчёт мистера Даненхауэра об этой поездке заключался в том, что они, к его большому недоумению, поехали на юго-восток, а не на север или северо-восток, в каком направлении, как мы все знали, находится мыс Баркин. Они прошли так около сорока вёрст и увидели большой остров, достичь который им помешал ненадёжный лёд; затем они переночевали в какой-то хижине, на следующий день несколько раз попытались перейти по небезопасному льду к острову и, потерпев неудачу, быстро вернулись в Зимовьелах в объятия своих друзей.
Миссис Кузьма дважды заходила к нам, принося в подарок чай и табак. Последний она раздавала по листу, всем поровну; потом делила с нами трапезу – пила чай и ела рыбу. Позже она прислала нам несколько ржаных лепёшек, поджаренных на рыбьем жире; но мука была очень дорогая, и она могла позволить себе только две-три штуки, весом около двух унций каждая. Несколько фунтов муки, которые дал нам Кузьма, я приберёг и понемногу добавлял в уху в качестве загустителя. Кстати, о Кузьме: пять дней, назначенных для его возвращения, уже прошли, а Кузьмы всё ещё не было, и мы уже начинали терять терпение. Мы снова и снова обсуждали ситуацию, серьёзно рассматривая возможность совершить переход в Булун. Американский Балаган был похож теперь на древнегреческий симпозиум, где царила абсолютная свобода слова, и я вмешивался только для того, чтобы остановить излишнее веселье или предотвратить развитие ссор. Мы пристрастились к пению, некоторые мужчины играли в занимательные игры, а Бартлетт однажды поджарил над огнём кусок оленины в качестве лакомства. Это было вкусно, но не так практично, как наши обычные супы, животворящей влаги которых нам так не хватало.
Глава XI. Двигаемся дальше
Возвращение Кузьмы – Ниндеманн и Норос – Я отправляюсь в Булун – Сибирские собачьи упряжки – Шторм – Кумах-Сурт.
Мы уже ежечасно лазили на крышу нашего балагана и тревожно вглядывались вдаль – где там наш Кузьма?! Соседи-туземцы стали чаще навещать нас, иногда приносили рыбу или привозили на собачьих упряжках дрова. Мы все чувствовали себя хорошо, за исключением Лича, у которого большой палец на ноге продолжал чернеть и гноиться, несмотря на постоянную заботу «доктора» Бартлетта, прилагающего все усилия, чтобы спасти его, с хирургическим оснащением, состоящим из горячей воды, складного ножа и глазной мази мистера Даненхауэра.
Однажды к нам пришла миссис Кузьма и сообщила, что в Булуне погиб какой-то чиновник, что, вероятно, и стало причиной задержки её мужа. Но по ней было видно, что она соврала, хотя впоследствии, где-то дней через пять, я узнал, что там действительно умер некий служащий. Тем временем установилась холодная погода, дул пронизывающий ветер со снегом, о которого не спасала наша рваная одежда. Но бездействие, как известно, хуже смерти; и я почти поддался соблазнительным доводам своих людей, некоторые из которых, во главе с Бартлеттом, вызвались тащить Лича на санях вместе с провизией, если бы я только отдал приказ трогаться. И всё же, взглянув на свою полураздетую команду, всё ещё не отошедшую от обморожений, полученных несколько недель назад, и прислушавшись к воющему ветру снаружи, я осознал, что было бы верхом безрассудства решиться на такое предприятие. Но в то же время, теперь у нас было много рыбы, и с подходящим проводником мы могли бы дойти до Булуна! И вот, подгоняемый собственным нетерпением из-за невыносимой задержки Кузьмы и нашего вынужденного безделья, в то время как наши товарищи, возможно, умирают без нашей помощи, я наконец объявил, что мы загрузим одни сани рыбой, на другие положим Лича и с местным проводником отправимся в Булун. Но кто будет проводником? Как только я распорядился об отправке, мне тут же возразил уже мистер Даненхауэр, который сказал, что это безумие пытаться идти в путь, в котором половина людей точно погибнет, если вообще кто-нибудь сможет в нашем состоянии пережить это путешествие. Бартлетт, который никогда не терял рассудка и, казалось, был готов ко всему, уговаривал попробовать; но, ещё раз взглянув на нас, нашу убогую изодранную одежду, искалеченные конечности, я окончательно и твёрдо решил, что риск слишком велик и не оправдан. Незачем подвергаться такой опасности и снова испытывать страдания. Тем более, что наш посланник Кузьма может появиться в любой момент. Да, пять дней, отведённых на его поездку, уже прошли, но мы можем подождать ещё столько же. Так что моё предложение сыграть в псевдогероизм и пройти с отрядом двести восемьдесят вёрст закончилось, к счастью, ничем.
Днём 29 октября, на тринадцатый день после отъезда Кузьмы, на льду залива была замечена пара саней. Все мгновенно вывалились из балагана встречать нашего долгожданного курьера. Никогда ещё никакого самого дорогого гостя не встречали так искренне и радостно, как Кузьму с Николаем. Когда утихли положенные по случаю приветствия, сани разгружены, а чайник поставлен на огонь, Кузьму засы́пали вопросами о причине его задержки. Он путанно объяснял, что на Лена вскрылся лёд, бессвязно рассказывал ещё какую-то историю о двух встреченных оленьих упряжках с туземцами и двумя американцами, обмороженными и едва живыми от голода, и которые, в свою очередь, говорили о смерти каких-то своих товарищей. Всё это и многое другое Кузьма рассказывал на сумбурной смеси русского, якутского и тунгусского языков, когда, внезапно вспомнив о чём-то, он полез за пазуху и вытащил два конверта и сложенный листок бумаги, которые он передал мне, объяснив, что одно письмо было от булунского казачьего командира, а другое от «маленький поп», то есть от молодого священника. Но главной ценностью оказался грязный, смятый клочок бумаги, который, когда я развернул и прочитал его, просто потряс всех нас:
Арктический пароход «Жаннетта» утонул 11 июня; высадились на берег Сибири примерно 25 сентября; нужна помощь, чтобы отправиться за Капитаном и Доктором и (9) другими людьми.
Уильям Ф.К. Ниндеманн, Луис П. Норос, моряки ВМФ США
Отвечайте немедленно: нужна еда и одежда.
Снова расспросив Кузьму, я узнал, что Ниндеманн и Норос направлялись в Булун, что их нашли в хижине в местности Булкур[51], у первого изгиба реки на запад, в двадцати милях к югу от деревни Тит-Ары[52], что они были очень больны, сильно страдали от голода и холода, и что он, Кузьма, понял, что многие из их товарищей погибли. Но, сверившись с запиской, я увидел, что не хватает только одного человека, так как там было написано: «Капитан и Доктор и (9) других людей», число девять было выделено скобками. Поэтому у нас сразу возник вопрос: кто мог быть тем несчастным? Никто тогда не догадался, что это был Эриксен, рыбак с Северного моря и один из лучших людей в экипаже корабля. Датчанин, конечно же, измотал себя и отморозил ноги во время шторма из-за слишком большого напряжения сил, когда было небезопасно поручать кому-нибудь ещё управление лодкой.
Пока все гадали, кем мог быть пропавший человек, упомянутый в записке, я решил, что правильнее всего было бы немедленно встретиться с Ниндеманом и узнать местонахождение Делонга и его спутников; поэтому я сказал Кузьме, что он должен немедленно снова погрузить в сани небольшой запас еды и отвезти меня в Булун. Он возразил, что это невозможно. Дело было в собаках: они бежали несколько дней подряд, изранили лапы и не могли снова отправиться в путь, пока их не накормят и не дадут отдохнуть. Но мне не терпелось, и я настоял, чтобы он немедленно отправился сам или послал кого-нибудь в Ары, в десяти верстах к северу, за свежей упряжкой собак, чтобы мы могли отправиться в ту же ночь или на следующее утро. Поэтому туда был немедленно отправлен гонец, а мы продолжили перекрёстный допрос Кузьмы.
Он рассказал, как они со старостой пересекли горный хребет на восточном берегу Лены и обнаружили, что лёд на реке вскрылся. Льдины громоздились огромными массами, образуя заторы, вода затопила берега, и, поскольку их путь лежал вдоль реки и по льду, то они уже думали повернуть назад из-за нехватки провизии, но всё же дождались в поварне, пока лёд снова покроет реку, и тогда им удалось пробраться по краю берега под крутыми горами, которые возвышаются над рекой в этом месте.
Особенностью местных рек является то, что их воды в основном образуются в результате таяния снегов в июне и июле, когда, например, Лена, выходя из берегов, растекается в иных местах на ширину шестидесяти миль и более[53]. К концу лета объем воды уменьшается, и в течение августа уровень воды быстро падает, а в сентябре прекращается всякое таяние и начинает формироваться первый лёд; уровень воды, которая держит лёд на своей поверхности, продолжает падать из-за прекращения таяния на юге, и огромный ледяной покров, который более не поддерживается водой, оседает, ломается и уносится течением. Плывущий лёд образует заторы, река позади них поднимается, сносит их и гонит лёд перед собой, чтобы снова замёрзнуть и затем снова сбросить свои ледяные оковы. Это продолжается до поздней осени, пока уровень воды не уменьшится до минимума. Тогда река успокаивается, находит себе путь подо льдом и тихо продолжает своё течение к морю. Такова была причина задержки Кузьмы по дороге до Булуна.
Но по прибытии туда казачий командир Баишев[54] разрешил ему задержаться и отдохнуть только одну ночь и затем поторопил его вернуться в Зимовьелах с небольшим грузом провизии и письмом от него и священника, а также устным сообщением о том, что он, Баишев, прибудет в Зимовьелах послезавтра и привезёт еду, одежду и оленей достаточно, чтобы доставить всю нашу команду в Булун.
Какой-то недоброжелательный распространил сообщение о том, что задержка Кузьмы случилась оттого, что он в пути напился; но я рад сообщить, что это не было ни утверждением самого Баишева, ни заключением официального расследования, проведённого по моей просьбе Ипатьевым[55], исправником округа. Оно показало, что между деревней Кузьмы и Булуном нельзя было найти ни капли спиртного; что Баишев разрешил Кузьме остаться в Булуне только на одну ночь; и поскольку он последовал за ним на следующий день на оленьих упряжках, а Кузьма прибыл в Зимовьелах днём раньше, сообщение это, следовательно, было подлой клеветой и имело свой источник в тех низменных проявлениях человеческой натуры, которые у некоторых людей превалируют и являются неуправляемыми – эти люди, живущие среди нас, обманывают, унижают, очерняют и оскорбляют тех из своих собратьев, которые искренне пытаются выполнять свой долг и стараются быть лучше.
Кузьма действительно уехал и вернулся так быстро, как это было возможно в то время года, и, кстати, помните, что в этих краях нет никаких дорог. Состояние маршрута здесь меняется в течение всего года, и только те, кто имеет опыт путешествий, могут найти в этих местах правильный путь без компаса, ориентируясь по горным вершинам и снежным застругам от господствующих ветров. Кузьма и все местные жители, заинтересованные в том, чтобы снабжать нас продовольствием и проводниками, были, по приказу генерала Черняева, тщательно опрошены в моем присутствии Ипатьевым, и было сделано единственное верное заключение, что все они сделали всё, что было в их силах, для нашего здоровья, удобства и безопасности; что Кузьма доставил сообщения из Зимовьелаха в Булун как можно быстро (он, на самом деле, был первым человеком, пересёкшим эту местность в это время года, с большим риском и самопожертвованием), и что его преданность и усилия, безусловно, заслуживают чего-то лучшего, чем подозрения и клевета. Интересно, однако, что самая беспощадная и бессмысленная критика делалась теми, кто находился за 10 000 миль от мест событий, людьми, которые, несомненно, сочли бы самым ужасным испытанием в своей жизни, если бы им пришлось завтракать раньше десяти часов утра.
Я не смог выехать из Зимовьелаха в ночь возвращения Кузьмы, но всё было готово к отъезду на следующий день. Ранним ясным утром 30 октября прибыл Василий Кулгах с прекрасной собачьей упряжкой. Правда, сани его были слишком старыми для столь долгого путешествия, но мы рассчитывали по дороге приобрести новые. Перед отъездом я дал мистеру Даненхауэру устные распоряжения, которые впоследствии, когда бумаги у меня стало больше, я изложил письменно, в которых я дал ему указание немедленно по прибытии Баишева с оленьими упряжками и одеждой отправиться в Булун и ожидать там моего прибытия. Я сообщил ему, что рассчитываю перехватить Баишева по дороге и повернуть его назад, чтобы он сопровождал меня в поисках пропавшей команда первого куттера, но, если этого не случится, я поспешу в Булун с целью поскорее узнать у Ниндеманна подробности об отряде Делонга и, следовательно, прибытие Баишева в Зимовьелах будет означать, что мы не встретились.
Я взял с собой остатки одежды, которые остались у меня ещё с корабля; состояли он из остатков нижней рубашки и кальсон, которые служили мне верой и правдой с июня месяца, пары тонких шерстяных штанов, которые я не только не снимал с себя в течение нескольких месяцев после того, как покинул корабль, но и носил ещё во время моего путешествия по Китаю задолго до того, как поднялся на борт «Жаннетты» и штанины которых были отрезаны ниже колен на материал для заплат на более важные места; дырявые чулки, мокасины из тюленьей кожи, голубая фланелевая рубашка, которую я носил целый год, и моё старое дырявое пальто из тюленьей кожи, севшее, потёртое и без подкладки. Меховая шапка и пара брезентовых рукавиц завершали мой костюм. Я также взял с собой свой старый верный спальный мешок – в дороге я натяну его на ноги, чтобы они не мёрзли. Со всем этим, а также с небольшим запасом из пяти фунтов хлеба, чая, фунтом пеммикана, который я припрятал как раз на такой крайний случай, и кучей замороженной рыбы мы, наконец, отправились в Булун. Температура была где-то между десятью и двадцатью градусов ниже нуля (по Фаренгейту)[56].
До жилища Кузьмы в Тумусе было всего несколько миль через залив. Здесь мы приобретём новые сани, которые должны выдержать тяжёлое путешествие по горам и речным торосам. Прибыв в Тумус, мы сразу же занялись этим, и тут я с удивлением узнал, что новые сани ещё нужно будет построить, то есть на эти «новые» сани нужно будет поставить новые полозья и стойки. Ничего не поделаешь —старые наши сани были бесполезны, так что придётся делать новые, и немедленно. Мне, по крайней мере, было интересно наблюдать, как наш новый транспорт обретает форму прямо на моих глазах, это делалось так ловко и со знанием дела, что ещё до вечера мы были полностью готовы к путешествию.
Это было 30 октября 1881 года. В этот день, примерно в ста милях от Тумуса, печально решилась судьба Делонга и его товарищей; а пять месяцев спустя я нашёл их тела, открыл последнюю написанную страницу записной книжки Делонга – его «ледяного дневника», как его теперь называют, и прочитал последнюю горестную запись написанную, очевидно, утром: «30 октября, воскресенье. – Сто сороковой день. Бойд и Герц умерли ночью, мистер Коллинз умирает…». Таким образом, в конце дня, когда я загружал свои сани в Тумусе, закрылись глаза и закончился земной путь капитана и его доблестных людей, до конца боровшихся с Судьбой и её безжалостными демонами – льдом, ветром, голодом и холодом…
На следующее утро, 31 октября, было очень холодно, с востока дул сильный ветер, гнавший тучи снега, заслонявшие слабый свет солнца, которое уже се́ло за горным хребтом на юге, чтобы не показываться до следующей весны. Старый Василий пополнил свою упряжку новыми собаками из Тумуса и вместе с жителями деревни и обитателями хижины Кузьмы, подобно древним мореплавателям, отправлявшимся в долгое и опасное путешествие, со всеми положенными церемониями они совершили свои религиозные обряды перед иконой в гостевом углу. Поклонившись до земли, коснувшись её лбом и поцеловав, он выпрямился и сказал: «Ну, пошли!».