Арабелла. Музыка любви

Это если не считать самого главного достоинства церкви – нарядного купола, покрытого майоликовой черепицей, выложенной в виде причудливого орнамента. Правда, она к этому времени уже изрядно поизносилась, а местами и вовсе была утрачена.

Празднично разукрашенный купол был виден отовсюду. Альфредо только что имел возможность любоваться им, стоя на открытой террасе палаццо епископа Дориа, настоятеля этой церкви. Если бы о Божьем доме служитель Господа радел так же, как о своем собственном!

Моразини вдруг подумал, а не пообщаться ли с ним? Ему вдруг стал любопытен этот персонаж, который с таким пафосом произносил наставления во время пре-каны. Граф направился ко входу во храм, но вдруг увидел перед собой знакомую парочку, шедшую в том же направлении со стороны четырехэтажной квадратной кампанилы[154]. Витторе и его избранница, а это были именно они, о чем-то оживленно переговаривались.

Нагнав молодых людей, Альфредо застал обрывок их разговора:

– Ваша милость, вы меня, конечно, простите, но ваш брат чрезвычайно надменен и полон презрения к окружающим, – говорила девушка, как бы возражая в чем-то своему спутнику. – Каждая его реплика приправлена щепоткой малабарского[155] перца, а его сарказм вообще возведен в ранг искусства.

– Боюсь, что именно так всё и обстоит на самом деле.

Реплика графа Моразини прозвучала за спиной у пары так неожиданно, что молодые люди вздрогнули и резко обернулись. Альфредо заметил, какой разительно отличной была их реакция. Если девушка вспыхнула румянцем смущения, то Витторе побелел и сжал челюсти, отчего на его миловидном лице обозначились скулы.

– Простите, ваше сиятельство, я вас не заметила, – девушка нашлась первой. – Меньше всего я хотела оскорбить вас.

Моразини ухмыльнулся.

– В вашей характеристике, синьорина Форческо, нет ничего оскорбительного. Мой характер – открытая книга. Тот факт, что вы озвучили мысли, которые посещают головы других, делает вам честь. Я сочту это проявлением вашего здравого смысла.

Девушка удивленно подняла брови.

– Что-то не так? – поинтересовался у нее граф.

– Да нет. Просто странно слышать от вас подобный комплимент.

– Вы соскучились по комплиментам? – в голосе Моразини вновь прозвучала язвительная нотка.

– Нет, что вы, я в них не нуждаюсь, – довольно спокойно ответила ему девушка.

После ее слов воцарилось неуютное молчание, однако нарушить его решилась опять-таки юная спутница виконта.

– Нет, право, милорд, я все-таки хочу перед вами еще раз извиниться. И не только за то, что вам довелось услышать сейчас, но и за инцидент в саду вашей палаццины. Тогда я поддалась эмоциям, а мне не следовало этого делать. Но и это не оправдание. Эмоции можно понять, можно даже объяснить, но на них вряд ли стоит полагаться.

Девушка замолчала и посмотрела графу в глаза, ожидая ответной реплики, но он ей ничего не ответил. Мужчина молча смотрел ей в лицо и лишь снисходительно улыбался при этом. Юная синьорина стушевалась.

А Альфредо вдруг понял, что ему нравится ставить эту милую девушку в неловкое положение. Она при этом так обаятельно теряется и так очаровательно краснеет, что ему захотелось снова и снова поддразнивать ее.

Но синьорина эта была не из робкого десятка. Смутившись на какое-то время, она тут же собралась и адресовала вопрос своему спутнику:

– Витторе, вы лучше знаете вашего брата. Не далее как двумя днями ранее вы советовали мне ни в чем ему не перечить. Не подскажете сейчас, каким образом можно извиниться перед человеком, который всячески избегает возможности принять эти извинения?

Альфредо усмехнулся такому уколу, галантно упакованному в вопрос, адресованный третьему лицу. Но тут как раз в разговор вмешалось это самое третье лицо:

– В самом деле, брат, не стоит ли тебе быть более учтивым и принять извинения синьорины Анджелины? И вообще, не слишком ли ты весел сегодня?

– Не вижу причин для грусти, – ответил Альфредо, всё так же улыбаясь. – Жизнь слишком бесцветна и однообразна и без моей помощи. А что касается извинений твоей избранницы, то, как говорится, qui s'excuse – s'accuse[156]. Я же готов принять любые оправдания.

Он протянул руку:

– Мир?

Девушка растерянно переглянулась с виконтом и неспешно протянула свою руку.

– Мир, – ответила она не слишком-то уверенно.

Граф взял в руку ее хрупкую ладошку, затянутую в перчатку, и вдруг ощутил, как его сердце от этого невинного касания внезапно ускорило свой бег. Он сам не ожидал от своего организма подобной реакции, поэтому растерялся на мгновение и, вопреки учтивости, не поднес руку девушки к губам, а лишь слегка пожал ее пальцы.

Витторе же этому примирению чрезвычайно обрадовался и, улыбнувшись, сказал:

– Вот и славно! Может быть, тогда, Фредо, я смогу безбоязненно доверить твоему обществу синьорину Анджелину? Дело в том, что я хотел бы обсудить с епископом Дориа финансовые вопросы. Боюсь, что Лине это будет неинтересно.

– Мне кажется, что с этим церковником только финансовые вопросы обсуждать и можно, – с едкой иронией в голосе заметил граф Моразини, чем вызвал неподдельный интерес во взгляде, устремленном на него юной синьориной. – Обсуждай, но не спеши расплачиваться с ним. Давай сначала с тобой всё хорошенько обговорим, – продолжил Альфредо, обращаясь к младшему брату.

Тот кивнул, соглашаясь, развернулся и пошел в сторону церкви. Через пару минут он уже скрылся за ее вратами.

Моразини перевел взгляд на девушку, провожающую глазами своего избранника. Он вдруг вспомнил, что накануне вечером видел на площади перед этой церковью, как в многолюдной толпе три синьорины, одетые как жены-мироносицы: Мария Магдалина, Иоанна[157] и Саломия[158], – собирали пожертвования для городского сиротского приюта.

В Марии Магдалине он сразу заприметил возлюбленную своего брата. Девушки стояли за большой скамьей в виде прилавка и собирали в корзинки подати. И если в плетенки и клети других девушек подаяния в виде всякого рода снеди и живности: кроликов, кур и петухов – складывали преимущественно прихожанки, то в корзинку, которую держала синьорина Форческо, сыпалась главным образом звонкая монета. И что Альфредо бросилось в глаза в особенности – ее жертвователями были преимущественно мужчины.

Они изо всех сил старались выглядеть перед ней щедрыми и богатыми, заигрывали с девушкой, шутили с ней, осыпали различными комплиментами. Две другие девицы лишь ревниво переглядывались при этом, завидуя успеху своей компаньонки у противоположного пола.

Вспомнив эту сцену, граф Моразини не преминул пошутить на этот счет:

– Забавно, однако, после вчерашнего вашего фурора в роли Марии Магдалины видеть вас в скромной компании моего брата-романтика.

Девушка лишь пожала плечами.

– Что ж, я рада, что для вас я всегда выступаю в роли незадачливой Коломбины[159], на которой вы можете всласть испробовать свое остроумие. Что касается синьора виконта, его общество я всегда рада предпочесть любому другому. И вообще, il vaut mieux être seul que mal accompagné[160].

Отметив для себя блестящее французское произношение девушки, Моразини, однако, поинтересовался совсем другим:

– Я так понимаю, моей компании вы бы с радостью предпочли одиночество?

– Я слишком мало знаю вас, чтобы говорить наверняка. Мне непонятны ваши мысли. Вы для меня закрытая книга.

– Может быть, вы пытаетесь открыть книгу не с той стороны?

В глазах графа промелькнул огонек затаенной улыбки. Арабелла в это время подумала, что этому странному мужчине удивительным образом идет его высокомерие.

– Может быть, и так, – ответила она на его предположение, – одно могу сказать определенно: быть более учтивым вам точно не помешает. На мой взгляд, учтивые манеры – лучший наряд для мужчины. Пусть не всегда они выражают реальные достоинства человека, но определенно окружают его ореолом этих качеств.

Ваш сарказм сродни желанию побить противника словесно. Досадить ему, прикрываясь самой колючей формой юмора. Допускаю, что подобной формы обращения, по каким-то вашим внутренним соображениям, удостоена исключительно я. Судя по отзывам вашего брата, вам отнюдь не свойственна такая манера поведения. Но, как известно, именно манеры делают человека[161], и именно они создают мнение о нем. Так что будет лучше, если свое мнение о вас я оставлю при себе.

Мужчина рассмеялся:

– И все-таки не зря я заподозрил в вас лисьи повадки. Так умно́ уйти от прямого ответа. Но, как говорится, лиса хитра, а тот, кто ее ловит, гораздо хитрее.

– Avec le renard on renarde,[162] – парировала колкость графа девушка.

Альфредо на это лишь улыбнулся.

– А вы блестяще говорите по-французски. Как вижу, здесь память вас не подводит?

Арабелла, поняв, по какому тонкому льду она только что прошлась, ответила:

– Я пытаюсь выйти из мнемозасухи[163]. В каких-то вопросах мне это вполне удается.

Граф Моразини лишь недоверчиво поднял бровь. А Арабелла сделала для себя вывод: в разговоре с этим человеком она должна быть вдвойне осторожна. С ним уж точно лучше оступиться, чем оговориться[164].

Спустя минуту, во время которой, как показалось Арабелле, граф внимательно изучал ее, мужчина произнес:

– Могу я задать вам один вопрос: что вы делали на том утесе одна в такое странное время?

Арабелла несколько растерялась от такого внезапного поворота их разговора, но ответила довольно спокойно:

– То же, что и вы, по всей видимости. Дышала свежим воздухом.

– В грозу? – Моразини удивленно вскинул брови и язвительно усмехнулся. – Более подходящего времени для прогулки вы, конечно же, не нашли? Да и забираться в такую даль для этого совершенно необязательно.

Арабелла пожала плечами, как будто не видела в этом ничего необычного.

– А вы разве не знали, что самый свежий воздух именно в грозу? Что до места, то тут у всех свои предпочтения. Кто-то любит наслаждаться видом грозы из окна дома, будто из уютной ложи, а кто-то, как я, любит быть в гуще событий – в первом ряду, так сказать.

– А в театре во время представления вам так же нравится, когда вас с головы до ног окатывают из ведра?

Арабелла улыбнулась остроумному замечанию графа:

– Нет, такой опыт мне переживать не доводилось. Но, думаю, для придания действу достоверности это было бы любопытно и вполне оправданно.

– Ну, а если серьезно, то все-таки что вы там делали? – спросил граф, выражая голосом искреннюю заинтересованность.

Арабелла минуту помедлила, а потом ответила:

– А если серьезно, разговаривала с Господом.

Моразини вперил в нее удивленный взгляд, но прежде, чем он задал очередной вопрос, Арабелла непринужденным, расслабленным тоном произнесла:

– Здесь очень красиво, вы не находите?

Граф весело рассмеялся.

– Я снимаю шляпу перед вашим умением с такой легкостью перепрыгивать с темы на тему и уходить от любого вопроса.

Арабелла настойчиво повторила свои слова, вложив в них нотку удивления:

– Вы не находите Позитано красивым?

Продолжая улыбаться, Моразини ответил несколько насмешливо:

– Каждая птица считает свое гнездо самым красивым[165].

– Но не каждое заслуживает истинной похвалы, – возразила ему девушка. – Позитано определенно заслуживает самых восторженных слов.

Она посмотрела в сторону моря, отчего ее глаза стали еще более глубокого синего цвета. Моразини на минуту залюбовался вдохновенным обликом девушки.

– А вы знаете, почему этот городок получил такое название? – спросил он ее, всё так же улыбаясь.

Синьорина оторвала взгляд от созерцания морских просторов и с любопытством взглянула на графа.

– Если я не ошибаюсь, то его название связано с легендой об обретении чудотворной иконы Черной Мадонны с младенцем, которая хранится в этой церкви. Как мне рассказывали, она была частью груза испанских моряков, которые плыли вдоль южного побережья по торговым и рыболовным путям. Ход корабля остановил полный штиль в районе этого самого поселения.

Чего только не предпринимали моряки, чтобы возобновить плавание: сбрасывали часть груза, поднимали дополнительные паруса, усиленно молились, но корабль так и стоял на месте. Тогда в полной тишине им послышался голос:

– Poso! Poso![166]

Взгляды мореплавателей сразу же устремились к лику Мадонны с младенцем. Это чудо было истолковано всеми на корабле как желание Богородицы остаться здесь. Капитан приказал развернуть корабль к берегу, и в тот же миг сильный порыв ветра надул паруса. Это было знаком, что люди верно истолковали чудо.

На берегу моряки передали икону в дар жителям, рассказав им о произошедшем. Слова Мадонны означали «место для отдыха», но селяне восприняли их на свой лад:

– Поставь! Поставь![167]

Поэтому они и построили для этой иконы храм неподалеку от берега, а свое поселение назвали Позитано.

Моразини, выслушав рассказ девушки, от души рассмеялся:

– Хм! Забавная версия.

Арабеллу смех графа задел за живое. Она наградила мужчину недовольным взглядом, насупилась и произнесла:

– Милорд, вам никто не говорил, что у вас даже смех надменный, а в ваших манерах то и дело похрустывает ледок высокомерия? Если считаете мой рассказ забавным, то прошу объясниться, и я с превеликой радостью посмеюсь вместе с вами. Если смешно вам, может быть, будет смешно и мне?

Моразини примирительно ответил:

– Не обижайтесь! Я так реагирую на то, что услышал. В конце концов, позвольте мне хотя бы реагировать.

– Реагируйте, как хотите! Но всё же скажите, что вас не устроило в моем рассказе?

– Просто я знаю наверняка, что в приходских архивах сохранился пергамент 1159 года, в котором архиепископ Амальфи Джованни II сообщает, что эту икону, созданную византийскими мастерами, в Позитано привезли монахи-бенедиктинцы, и именно в том году эта церковь впервые была посвящена Деве Марии, ведь до этого храм носил имя другого покровителя Позитано – Святого Вита. И название города уже фигурировало в том документе.

Арабелла внимательно выслушала графа и тут же спросила:

– Но тогда у вас наверняка есть своя версия происхождения этого названия?

Граф ответил ей загадочной улыбкой.

Во всем облике девушки обозначился такой неподдельный интерес, что он просто не смог не удовлетворить его своим рассказом:

– Матушка в детстве поведала нам с братом одну легенду. Удивительно, что Витторе до сих пор не поделился ею с вами, – заметил он вполне доброжелательно.

– О чем же она? – в голосе Арабеллы сквозило детское нетерпение.

Моразини вновь улыбнулся, сохраняя интригу, а потом начал рассказывать:

– Эта легенда повествует о пятидесяти прекрасных дочерях мудрого и справедливого бога морских волн Нерея. Юные девы любили резвиться обнаженными в волнах Средиземного моря. Они катались на спинах дельфинов, седлали морских коней, вплетали в свои чу́дные волосы морские розы и лилии. В знойные лунные ночи красавицы-нереиды выбирались на берег и в такт движению волн водили там замысловатые хороводы и пели прекрасные песни. Верховный морской бог Посейдон очень любил наблюдать за развлечениями этих прелестниц.

Как-то раз он развлекал себя тем, что подсматривал за игрищами сестер на морском берегу. Девы, стараясь подражать волнам, заводили мерные движения хороводов.

Вдруг внимание Посейдона выхватило одну из пятидесяти дочерей Нерея и Дориды. Когда она вышла в центр хоровода, то по берегу разлился свет. Бог морей был сражен прелестью ее движений и всем ее видом. Статнее всех и лицом всех прекрасней, среброногая, выделялась среди прочих молочно-белою кожей. На ней была надета прозрачная белая туника, искусно изукрашенная редкими подводными цветами. На голову был наброшен летящий платок, который свободно струился по плечам и спине. Тело юной красавицы обладало поразительной легкостью и грацией. От ее облика исходила светлая радость жизни.

Владыка морей услышал, что сестры называли ее Паситеей. «Самая божественная» – вот что означало ее имя.

С той поры Посейдон стал постоянно подглядывать за этой девой. Он наблюдал за тем, как она собирает нити повилики, оплетающей тонкими усиками ветки деревьев, и ткет из них золотую ткань на своем станке с помощью золотого веретена. Теперь ему стало понятно, отчего смертные называют повилику «нитями нереид».

Он слушал, как за работой Паситея напевает разные песни, и отмечал, что голос юной нереиды прекраснее пения сладкоголосых птиц. От ее песен и красоты голоса даже бездушные скалы и те бы рассеялись в прах, а уж сердце грозного Посейдона и вовсе обмякло, омылось волной несказанной радости.

Тогда-то и задумал грозный бог морей взять Паситею в жены. Но нереиды свободолюбивы и только по сильному принуждению вступают в брак.

И потому Посейдон обратился за советом к бабке Паситеи – титаниде Тефиде. Она-то и рассказала ему, что склонить внучку к браку можно только в том случае, если лишить ее платка на волосах, которым она колышет над головой во время танца. Именно в этом кусочке ткани заключены сила нереиды, совершенство ее красоты, способность летать и прорицать. Тот, кто сможет завладеть платком, получит полную власть над его хозяйкой.

Не приняв во внимание возможные последствия, Посейдон так и поступил. Он подкараулил момент, когда Паситея отложила платок на камни, чтобы расчесать прекрасные волосы, и похитил его. Этим бог морей вынудил юную нереиду последовать за ним в его чертоги.

Посейдон был счастлив и приказал всему подводному миру готовиться к пышной свадьбе. Лишь невеста была невесела. Неизбывная печаль не покидала прекрасных глаз. Тоска по прошлой свободной жизни, по танцам и играм с сестрами-нереидами омрачала ум меланхолией, а чело – тенью тоски и уныния. Даже ее красота не сияла больше так ярко, как прежде.

Посейдон понял, что, насильно удерживая рядом с собой красавицу Паситею, он никогда не получит главного – ее любви. И тогда решил отпустить ее, но сделать это так, чтобы в любой час, когда ему захочется, смог бы любоваться ею.

Он выбрал самую живописную бухту Средиземного моря и выбросил на берег заветный платок. И когда тот полетел, подхваченный ветром, бог морей рассыпал его по скалистому берегу мириадами частиц, которые осели цветами на эту благословенную землю.

Паситея вслед за платком вышла на берег и осталась навсегда жить в этой бухте. С той поры это местечко и стали называть Позитано. А влюбленный владыка морей, не смея нарушить покой прелестной нереиды, любовался с тех пор ею издали и сожалел, что однажды поддался жалости и сочувствию.

Граф замолчал, а Арабелла на услышанное лишь по-детски хмыкнула:

– Хм, так Посейдону и надо! Обманом любви не добиться!

Моразини лишь поднял удивленно бровь.

– Что? – заметив выражение его лица, спросила девушка. – Я тоже просто реагирую. Мне ведь позволительна эта малость?

Моразини с любопытством уставился на нее.

– И вообще, – продолжила свою мысль эта милейшая особа, – мне вдруг стало очень любопытно: вас точно родила та же матушка, что и виконта? Или все-таки ею была Сирена-волшебница с Сиренузских[168] островов?

– Отчего вдруг такое предположение? – удивился сказанному граф.

– Кто-кто, а вы, милорд, точно умеете пленять мозг через уши!

Моразини усмехнулся. Его позабавил выпад этой странной девушки.

– Синьорина-колючка захотела стать королевой шипов?

Девушка вспыхнула от возмущения.

– Спасибо уже за то, что не посчитали меня королевой шутов!

Альфредо откашлялся в кулак, пытаясь скрыть за этим жестом улыбку.

– Никак ваша гордость сделала стойку?

Белла нахмурилась, а потом, вложив в голос каплю язвительности, произнесла:

– Простите, милорд, вы не одолжите мне каплю вашего сарказма, а то у меня с этим большие проблемы. А иногда так нужно, знаете ли. Впрочем, вам ли меня не понять?!

Альфредо с деланым возмущением в голосе парировал:

– Юная прелестница, хочу предостеречь вас от тактики нарезания шпагой буханки хлеба в разговоре со мной. Поранитесь очень больно.

Она нашлась тут же:

– Спасибо за добрый совет, милорд. Хотя, если говорить начистоту, вашему доброму совету не хватило самой малости, а именно доброты.

Моразини рассмеялся, после чего произнес вполне миролюбиво, но с ноткой легкой укоризны:

– И вам не стыдно? Заметьте, вы первая нарушили наше перемирие.

– Отчего-то перед вами совершенно не стыдно, а вот перед вашим братом – очень. Я ему пообещала, что не буду пререкаться с вами.

– Что ж, это так похоже на вас. Лиса обманывает собак хвостом, лжец – простаков своим языком.

Девушка закусила губу и сжала руку в кулак, однако произнесла довольно спокойно:

– Вы такой забавный, милорд. Вам говорят одно, а вы слышите совсем другое. Не пойму, отчего вы так тенденциозны по отношению ко мне? Но я надеюсь, что со временем ваше предубеждение на мой счет пройдет. Преодолевать людские предубеждения сложно, но возможно, ибо они всего лишь сон здравого смысла. Кроме того, мне всегда бывает искренне жаль человека, погрязшего в предубеждениях, ведь их основной источник – это прежде всего страх в разных его проявлениях. Мы всегда предвзяты по отношению к тому, что нас страшит.

С другой стороны, наличие у вас предубеждений в отношении именно моей персоны внушает мне некоторый оптимизм. Это говорит о том, что я вам не безразлична, ибо человек обычно свободен от каких бы то ни было предубеждений лишь в той области, которая ему абсолютно неинтересна. А если это так, то у меня есть надежда на исправление этой ситуации и на примирение с вами. Во всяком случае, как мне кажется, мы оба не хотели бы огорчить вашего брата, который сейчас направляется к нам.

Арабелла заметила, как судорожно дернулся кадык графа при упоминании виконта.

– Я вижу, вы смогли наконец найти общий язык, – обрадованно возвестил о своем появлении Витторе, совершенно не заметив недовольства, нарисовавшегося вдруг на лице родственника. – Анджелина, простите за долгую отлучку. Надеюсь, мой брат не утомил вас своей меланхолией.

– Нет, что вы, виконт! Я нашла графа очень интересным собеседником и прирожденным рассказчиком.

– Фредо, это правда? – спросил Витторе воодушевленно. – Если так, то спасибо тебе, что развлек синьорину Анджелину, пока мы с падре Дориа улаживали кое-какие дела.

– Надеюсь, ты свой кошель еще не успел там развязать? – поинтересовался у него Альфредо.

– Нет, а ты что-то имеешь против?

– Давай обсудим это позже.

– Ну хорошо, как скажешь, – Витторе Жиральдо перевел взгляд на возлюбленную. – Лина, я безмерно рад, что вы нашли общий язык с Альфредо! Глядишь, ваше общение перерастет в крепкую дружбу.

– Вполне возможно, – заметила Арабелла сдержанно.

– Вполне возможен снег в июне, но это слишком маловероятно, – буркнул Моразини.

– Ну, что ж, брат, пожалуй, мы с синьориной Форческо оставим тебя, – Витторе предложил девушке локоть. – Я обещал вернуть Анджелину домой к обеду.

– Ты намекаешь, что мне пора откланяться? Что ж, всего хорошего, милейшая синьорина. Не обессудьте, если я не был с вами достаточно галантен.

– Не нужно извиняться за приятный досуг, милорд. Смею надеяться, что мне нескоро доведется его повторить.

Граф Моразини смотрел вслед удаляющейся парочке и думал: «Иногда даже самому тщедушному цыпленку удается больно клюнуть жирного червя».

– И всё же, о чем вы с Анджелиной беседовали, пока я общался с епископом Дориа? – Витторе который раз после ужина донимал старшего брата одним и тем же вопросом.

– Я же тебе уже ответил: обсуждали красоты города. Сколько раз можно спрашивать об одном и том же? Воистину правду говорят: where love’s in the case, the doctor is an ass[169], – буркнул граф недовольно.

Витторе нахмурился.

– Знаешь, брат, кому-кому, а тебе точно не помешало бы показаться здешнему эскулапу. Избыток желчи вредит тонкости ума.

– А тебе не помешало бы быть со своей избранницей не таким наивным. Ты возле синьорины Форческо таешь, словно желе на солнцепеке. Становишься расслабленным, как растянутая шнуровка в штанах.

Виконт неприятно поморщился.

– Я никак не могу понять, как с такой нетерпимостью тебе удавалось прежде оставаться терпеливым в делах?

Граф насмешливо подмигнул.

– Я упражнял свою нетерпимость быть сообразной моему терпению.

Витторе озадаченно поинтересовался:

– Тогда почему же сейчас ты не хочешь дать волю сдержанности?

Альфредо раздраженно фыркнул в ответ:

– Да потому что я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки. Когда сердце застит разум – жди беды!

Старший Моразини на минуту замолчал, а потом продолжил:

– Витто, поверь мне, настанет час, и ты будешь со свечой в руках искать тот памятный день, когда я впервые просил тебя остановиться и всё хорошенько обдумать.

Не выдержав накала эмоций, виконт вскочил из кресла: