- -
- 100%
- +
«Горе нам. Мы сожгли Святую», – этого Римская Церковь не скажет, как английские палачи говорили у костра Жанны.[51] «Все мы согрешили, воистину, все» – не скажет и этого Римская Церковь о Жанне, как сказал один из пап о Лютере.[52]
«Страсти Дочери Божьей» на Огненном Кресте совершились тогда и все еще совершаются. Но кто кем осужден, св. Жанна Римскою Церковью или Церковь Жанною, – в этом, конечно, весь вопрос.
XIII
Странно и удивительно чередуются в Жанне то глубочайшая скрытность и замкнутость, то детская доверчивость. Кажется, именно так, детски доверчиво говорит Жанна в 1429 году капитану Роберу Бодрикуру, военному начальнику соседнего с ее родным селением городка Вокулёра, откуда суждено ей было отправиться к дофину Карлу VII для спасения Франции.
– Когда я исполню это великое, назначенное мне от Господа дело, то выйду замуж, и родится у меня три сына: первый будет папой, второй – императором, а третий – королем Франции…
– Если будут у тебя такие сыновья, я бы хотел быть отцом одного из них! – шутит капитан Бодрикур.
– Ни-ни, благородный Робер, этого не будет, – отвечает Жанна. – Три эти Сына родятся у меня от Духа Святого![53]
Что такое этот разговор? Голый вымысел? Едва ли. Как могло бы прийти в голову капитану Бодрикуру, покровителю Жанны, сочинить такой разговор, да еще донести о нем злейшим врагам ее, судьям-инквизиторам, вспоминающим его на суде потому, конечно, что одного этого разговора достаточно, чтобы осудить ее за неслыханное кощунство и ересь.[54] Нет, если это отчасти и вымысел, то все-таки слышится в нем что-то слишком особенное – личное, ни на кого, кроме Жанны, не похожее, чтобы все могло быть только вымыслом. Что именно говорила Жанна, мы никогда не узнаем, но очень вероятно, что она могла говорить или, по крайней мере, думать нечто подобное.
Главное и самое удивительное, неимоверное, в этих словах Жанны – рождение трех ее Сыновей «от Духа Святого».
Вспомним согласно повторяющееся в веках от Августина в «Граде Божием» до Иоахима Флорского в «Вечном Евангелии», то видимое, то невидимое, тайное, как течение подземной реки, учение о Трех Заветах.
Только два Лица Божия – Сын и Отец – увидены христианством во временном, историческом, известном нам Евангелии, а в неизвестном, Апокалипсическом, Вечном, – увидены будут все три Лица – Отец, Сын и Дух. «В первом Завете – Отца – звездный свет, ночной; во втором Завете – Сына – свет утренний, сумеречный; в третьем Завете – Духа – дневной, солнечный». – «В первом – Закон, во втором – Любовь, в третьем – Свобода».[55]
Именно здесь, в откровении Духа – в Свободе, Жанна, может быть, ближе всех святых к духовному сыну Иоахима, св. Франциску Ассизскому.
«Вот когда я наконец могу сказать свободно: не отец мой Пьетро Бернардоне, а Господь, Небесный мой Отец!» – первое слово Франциска в самом начале служения, а последнее – в самом конце: «Господи, благодарю Тебя за то, что Ты дал мне умереть свободным от всего».[56] – «Только Он один (Христос) может меня освободить!» – последнее слово Жанны.[57]
Огненный Крест ее – крещение Духом Святым и Огнем, вхождение в «третье состояние мира, в Духе, огненное», status igneus, по Иоахиму Флорскому.[58]
Я крещу вас в воде… Но Идущий за мною сильнее меня… Он будет крестить вас Духом Святым и Огнем (Мт. 3, 11).
«Дух – Свобода – Огонь»: в этом религиозном опыте уже почти геометрически для нас очевидно, Иоахим, Франциск и Жанна стоят на какой-то последней между двумя Заветами черте: между «вторым состоянием мира, водным», в Сыне, и «третьим, огненным», в Духе; на какой-то соединяющей их точке – последней Второго Завета и первой Третьего.
XIV
– Это королевство, Франция, по-настоящему не принадлежит дофину. Но Мессир хочет, чтоб дофин был королем и получил от Него королевство во временное владение, – говорит Жанна капитану Бодрикуру, может быть, после того удивительного разговора о «трех сыновьях ее от Духа Святого».
– Кто этот Мессир? – спрашивает ее Бодрикур.
– Царь Небесный, – отвечает Жанна.[59]
«Жанна попросила однажды короля сделать ей подарок и, когда тот согласился, потребовала у него королевства Франции. Очень удивился король, но не захотел отречься от своего обещания. Тут же составлена была торжественно четырьмя королевскими нотариусами дарственная запись, и, когда король заслушал ее, Жанна, указывая на него присутствующим, сказала: „Вот сейчас беднейший рыцарь во всем королевстве Франции!“ И немного погодя такой же дарственной записью передала полученное в дар королевство Богу, а от Бога – опять королю».[60]
Что значит эта притча в действии? Кажется, лучше всего поняла ее св. Тереза Лизьёская: «Я изгоню чужеземцев из Франции так же, как это сделала Жанна д'Арк, и так же провозглашу Иисуса Царем».[61] Это значит: Франция да будет царством Божиим, «на земле, как на небе»; «всю мою вечность на небе я буду делать добро на земле».
В Ветхом Завете Отца – иудействе – царство Божие исполняется только на земле; в Новом Завете Сына – христианстве – только на небе; а в будущем Завете Духа – на земле, как на небе. Вечная молитва Сына в Духе: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе» – и есть «Вечное Евангелие Духа Святого», Evangelium Aeternum Spiritus Sancti,[62] no Иоахиму Флорскому.
Вот что значит: будет у Жанны три сына от Духа Святого. Первый сын ее, папа, поведет людей к царству Божию в Отце, только на небе; второй сын, император, поведет их к царству Божию в Сыне, только на земле; а третий сын, король Франции, поведет их к царству Божию в Духе, на земле, как на небе.
Вот почему молится Жанна за Францию здесь еще, на земле, и будет молиться на небе: «Господи… дай королю Франции вместе с народом его… прийти к Тебе, ибо Ты – путь, истина и жизнь».[63]
XV
Царством Божьим будет сначала Франция, а потом и вся Европа – весь христианский мир, потому что дело Жанны не только народно, «национально», как мы говорим, но и всемирно; дело это не в римском, а в вечном смысле, «католическое», «вселенское», вопреки Бонапарту: «Жанна д'Арк доказала, что нет такого чуда, которого не мог бы совершить гений Франции, когда национальная независимость ее угрожаема».[64] Нет, если бы чудо Жанны было только «национальным», а не всемирным, то оно не спасло бы и Франции.
«Я иду на войну за вечный мир», – могла бы сказать и Жанна вместе с первым певцом своим Шарлем Пэги.[65] «Мне меча не нужно: я не хочу убивать никого, – мог бы сказать и Пэги вместе с Жанной.[66] «Я никогда не могла видеть, как льется французская кровь, без того, чтобы волосы у меня на голове не вставали дыбом от ужаса».[67] Так же видеть не может, как льется и английская кровь; так же плачет над убитыми англичанами, как над французами.
XVI
«Идучи однажды во Францию, св. Франциск с братом Массео собирали в одном селении милостыню. И когда дошли до какой-то церкви, то Франциск, войдя в нее и укрывшись за жертвенник, начал молиться и в некоем видении божественном так воспламенился жаждой святой нищеты, что, выйдя к брату Массео, весь пламенел в огне любви, и лицо его казалось огненным, и пламя как будто исходило из уст его».[68]
Это «пламенение» Франциска Духом Святым – приближение к тому, что в Иоахимовом религиозном опыте предчувствуется как «третье состояние мира, огненное», – происходит, может быть, не случайно во Франции, будущей родине Жанны, потому что и духовная родина Франциска – «Французика» (таков смысл этого имени-прозвища) – тоже Франция: здесь начинает он любить свою «Прекрасную Даму, Бедность», как провансальский трубадур, «скоморох Божий», joculator Domini. Первые песни будет Ей петь в «восхищении», «экстазе», raptus, не на родном итальянском, а на всемирном для него, французском языке. Первые легенды о Жанне распространят не только по Франции, но и по всей Европе «Нищие Братья» св. Франциска, и оба круга легенд о нем и о ней сплетаются в один венок.[69] Птицы, клюющие зерно из рук семилетней девочки Жанны, – сродни тем, которым проповедывал Франциск; волки, которых не боятся овцы пастушки Жанны, – сродни губбийскому волку Франциска.[70]
Брат Ришар, ученик св. Бернардина Сиеннского, «меньший брат» св. Франциска, – духовник Жанны:[71] он-то, может быть, и внушает ей мысль о новом всемирном Крестовом походе, не для войны, а для обращения неверных. Эта последняя мысль Франциска – первая мысль Жанны: в первом же походе из Блуа в Орлеан, только что начиная спасение Франции, предлагает она англичанам соединиться с французами в общем Крестовом походе, чтобы «совершить прекраснейшее из всех когда-либо в христианстве совершенных дел».[72]
Это – в начале, а в конце: Англия, Франция, Италия – все христианские народы, «обратившись ко Христу и покаявшись, облекутся в одежды Нищих Братьев и заключат между собою вечный мир», – «да будет царство Божие на земле, как на небе».[73]
XVII
Может быть, и Жанна сама принадлежала к Третьему Братству св. Франциска, Tertius Ordo, – к «Третьему Царству Духа».
Слышится, может быть, во всех «Голосах», откровениях Жанны один голос Духа.
Голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит (Ио. 3, 8).
Этого не знает ни Франциск, ни Жанна; знает, может быть, только один человек на земле – Иоахим.
Дух Святой, прииди!Veni Creator Spiritus, —с этим гимном Иоахима выступит и Жанна в первый поход свой, для спасения Франции.
«Жанну отвергнуть… значило бы Духу Святому противиться», – решает королевский Совет в Пуатье после «испытания» Жанны.[74]
Голубь Духа Святого выткан на знамени ее вместе с именами Jhesus-Maria и с надписью «От Царя Небесного».[75]
Кто-то из англичан, злейших врагов Жанны, видит, как из пламени костра, на котором умирает она с последним воплем «Иисус!» – вылетает голубь Духа Святого.[76]
Огненный Крест с распятым на нем Серафимом в Альвернском видении Франциска и Огненный Крест – костер Жанны – два пророческих знамения «третьего состояния мира, огненного» – Царства Духа – Свободы. В Духе – Огне умирают Жанна и Франциск за освобождение мира.
Вот почему и в детской молитве св. Терезы Лизьёской Франция молится Жанне.
Видишь, руки мои в цепях…Снова приди…Цепи мои разбей,Освободительница Жанна.[77]XVIII
Если крайнее насилие – война – есть начало всех рабств, то понятно, почему после Великой войны наступило великое рабство.
Много раз пытаясь освободиться в политических и социальных революциях, помимо или против Христа, и все больше и больше отчаиваясь в свободе, западноевропейское человечество все глубже и глубже впадало в метафизически-чудовищное извращение воли – тягчайшее, может быть, следствие «первородного греха» – то, когда воля к свободе становится в человечестве волею к рабству, пока, наконец, после Великой войны в строящейся на месте Церкви абсолютной государственности наших дней, на всем ее протяжении от фашизма до коммунизма, от диктатуры кесарей до диктатуры пролетариата, эта воля к рабству усилилась так, как еще никогда за память человечества, ни даже в древних абсолютных монархиях Египта, Вавилона и Рима. Люди сами в цепи идут, жаждут рабства неутолимо: чем иго тяжелее, тем ниже и мягче гнутся шеи рабов, так что, наконец, самым мертвым и холодным из всех человеческих слов сделалось в наши дни самое живое, огненное слово Духа – Свобода.
XIX
Только в Великой войне могло родиться на месте бывшей России великое царство новых Годонов, поработителей. И только что оно родилось – потянулись к нему сердца всех обуянных волею к рабству народов, как уста жаждущих – к воде и голодных – к хлебу.
Самое непонятное и невозможное сейчас – не только для Франции, но и для всей Европы – то, чего хотела св. Жанна д'Арк, когда замышляла всемирный Крестовый поход для освобождения Святой Земли от ига неверных: «Мы совершим прекраснейшее из всех когда-либо в христианстве совершенных дел»; и то, чего хотела св. Тереза Лизьёская: «О, если бы мне в Крестовом походе сражаться!» Это дело, самое как будто сейчас невозможное для Европы и Франции, – может быть, единственное для них спасение.
О, если бы знала Франция, что ожидает ее под игом этих новых Годонов, всемирных завоевателей и поработителей! О, если бы знала она, о каком освобождении, от каких цепей молится Жанне Тереза:
Слушай, в ночи —Франция плачет:«Вспомни!Снова приди и спаси меня, кроткая мученица Жанна!Видишь, руки мои – в цепях…Лицо закрыто, очи заплаканы,И величие мое унижено…Снова приди,Цепи мои разбей,Освободительница Жанна!»II. Жизнь св. Жанны д'Арк
I
Главное для Жанны и самое действительное в жизни, – то, что называет она своими «Голосами», «Видениями». Если это «обман», то и все остальное в жизни ее тоже обман; но тогда непонятно, как эта семнадцатилетняя крестьянская девочка спасла не только Францию, но и всю Европу – весь христианский мир. А если это истина, то в Голосах ее – одно из величайших явлений Духа во всемирной истории. Чем-то в религиозном опыте Святых явление это может быть предсказано, но в самой истории – как будто ничем.
Так же как в те незапамятно древние дни, когда закалались человеческие жертвы волхвами, друидами, «Деве Рождающей», Virgo Paritura, – шепчутся, и в эти дни Жанны, дремучие дубы древнего Вогезского леса, откуда «выйдет Святая Дева»; так же водят свои хороводы, при месячном свете, под «Фейным деревом», «Лесные Госпожи»; так же, в зеленой тени плакучих ив и ольх, воды Мёзы льются, такие прозрачные, что виднеются сквозь них серебряно-голубые, с розовыми пятнами, форели и длинные, как русалочные волосы, травы; так же уныло поет пастушья свирель, над холмами, низкими и нежными, как девичьи груди, под небом невинно-лазурным, как девичий взгляд; так же тихо плачет утренний колокол, Ave Maria, и вечерний, Angelus. И так же человеческие краткие звуки, слабые шумы войны – зловещий набат, пушечный гул – не нарушают, а углубляют тишину земли и неба бесконечную.
В этой-то тишине и раздается тишайший, но сильнее громов небо и землю потрясающий голос Духа:
– Дочерь Божия, иди, иди! Я тебе помогу, – иди![78]
II
Жанна родилась около 1410–1412 года, в глухом лорренском селении Домреми, у самой опушки Вогезского леса, от бедного поселянина-пахаря, владельца маленькой фермы, сельского старосты-дойена Жако д'Арк.[79]
Домик его, с выбеленными стенами, тусклыми, слюдяными оконцами и низко, почти до земли, нависшею кровлею, находился у самой церковной ограды, – только перейти кладбище.[80]
Мать Жанны, Изабелла «Ромея», Romée, «Римлянка» (прозвище паломниц, ходивших в Рим), была усердной поклонницей соседней Пью-Велейской Богоматери, «Черной Девы», привезенной будто бы во дни Крестовых походов св. Людовиком из Египта, а туда – из Вавилона, где пророк Иеремия выточил ее из сикоморового дерева, наподобие Пресвятой Девы Марии, виденной им уже в Духе.[81] В тех же местах, где, поклонялась мать Жанны Матери Божьей, эта «Черная Дева, но прекрасная», nigra, sed formosa – «Черная Мать-Земля», была почитаема древними кельтами-друидами под именем «Девы Рождающей». «Черную Землю-Мать, mêter gêmalaina, из Олимпийских божеств величайшее», призывал и Солон Законодатель в свидетельницы скрепляющих законы клятв.[82]
Всех детей твоих, Матерь,Помилуй, спаси, защити! —призывает ее и древневавилонская клинопись.[83] Bel-ti, одно из имен ее, значит «Госпожа моя». Ma-donna: имя – одно от Ассурбанипала до св. Франциска Ассизского и св. Жанны д'Арк; или еще более древнее, детское имя: Mami. С ним человечество проснулось; с ним же, может быть, и уснет последним сном.
«Семя Жены сотрет главу Змия», – сказано первому человеку, Адаму, и услышано первым человечеством. «Семя Жены» – Спаситель мира.[84] К Сыну от Матери – путь первого человечества. «Мать», – сказано оно Богу раньше, чем «Отец».
Матерь Моя – Дух Святойhê mêter mou to hagion pneuma, —это «незаписанное слово Господне», Agraphon, совпадает с евангельским словом в древнейших списках Луки:
Ты – Сын Мой возлюбленный;Я днесь родил Тебя,egô sêmeron gegenneka se, —или по-арамейски, на родном языке Иисуса, где Rucha, «Дух», женского рода:
Я днесь родила Тебя.[85]Если Дух есть Мать, то путь второго человечества, нашего, обратен пути первого: уже не от Матери к Сыну, а от Сына к Матери – Духу.
Вся религия Жанны – религия Духа – Матери.
III
Черный камень, бэтиль (что значит по-еврейски: «Дом Божий»), почитался с незапамятной древности и в Пью-Велейском святилище Черной Девы, Матери Божьей.[86]
«Смысл его темен», ratio in oscuro, – говорит Тацит о пафосском бэтиле, черном, гладком, конусообразном камне – аэролите, «подобном ристалищной мете», посвященном Афродите Урании.[87] Если бы Тацит вспомнил, что на таком же точно камне, привезенном из Пергама на Палатин в 205 году, во время нашествия Ганнибала, основано все величие Рима, он, может быть, понял бы кое-что в «темном смысле» бэтиля. Мог бы ему объяснить этот смысл и св. Климент Александрийский, посвященный, до своего обращения в христианство, в мистерии бога-богини, Кибелы-Аттиса: конус бэтиля – небесный знак земного пола. Эти черные, обугленные, небесным огнем опаленные, камни-аэролиты суть «семена Божьего сева».
В Библосе, Пафосе, Амафонте, Эдессе и других «священных городах», «иераполях», языческой древности, так же как в Пью-Велейском святилище Девы Марии, бог-богиня, Сын-Мать, заключены в одном бэтиле, «Мужеженском», arsênothelys.[88] Что это значит? Лучше всего отвечает на этот вопрос Гераклит: «Льнет природа не к подобному, а к противоположному и рождает из него некое созвучие, гармонию». – «Из взаимно противоположного (возникает) прекраснейшая гармония». – «Так сочетала природа мужское с женским и первичное установила согласие с помощью противоположностей». – «Все противоположности – в Боге».[89]
На тот же вопрос отвечает и «не записанное» в Евангелии слово Господне, Agraphon:
Царство Божие наступит тогда, когда два будут одно… Мужское будет, как женское, и не будет ни мужского, ни женского.[90]
«Ты прекраснее сынов человеческих» (Пс. 45, 3). Чем же красота Его больше всех красот мира? Тем, что она ни мужская, ни женская, но «сочетание мужского и женского в прекраснейшую гармонию». Он в Ней, Она – в Нем; вечная Женственность в Мужественности вечной: Два – Одно.
Вот почему и на знамени Жанны, Отрока-Девы, два имени – одно: Jhesus-Maria.
Святость Жанны – одно из лучезарнейших явлений той, идущей от Иисуса Неизвестного к нам, «прекраснейшей гармонии», мужественно-женственной прелести, которая сияет на последней черте между двумя Царствами – Вторым, Сына, и Третьим, Духа.
IV
В детстве Жанна пасла овец и занималась домашним хозяйством, особенно шитьем и пряжей, будучи в них великой мастерицей. «Шить и прясть я умею не хуже руанских женщин», – будет простодушно хвастать на суде.[91]
Матернин подарок, бедное латунное колечко с тем же именем, как потом на знамени: Иисус-Мария; красная, вся в заплатах, домотканой шерсти, юбка, да в чердачной светелке несколько едва покрытых войлоком, вместо постели, досок – все имущество Жанны; а пища – кусок черного хлеба с белым кислым вином или ключевой водой.[92] Но и это все отдает она нищим странникам (их на всех больших дорогах великое множество, по причине долгой и лютой войны). Свято лишь одно колечко хранит. О, с какою, должно быть, пронзительно-сладостной, целомудренно-страстною негою целует на нем потихоньку то чудное, страшное, двойное имя: Иисус-Мария!
Грамоты не знает; никогда ей не училась и не научится. «Я ни А, ни В не знаю», – скажет на суде, тоже как будто хвастая.[93] В книгах ничему не научилась – ни даже в Евангелии, писаном, «временном»; но в сердце ее – неписаное «Вечное Евангелие».
Чем кончает Франциск Ассизский – «наготой, нищетой совершенною» – тем начинает Жанна. «Блаженные нищие» – оба по-разному: тем же будет и золотая парча, чем было бедное рубище для Жанны, но не для Франциска; в этом она сильнее, чем он.
V
Все, что знает, – узнала она от матери.
Я – бедная, старая женщина;я ничего не знаю, книг никогда не читала;в церковь только хожу… вижу там Ангелов,с арфами и лютнями, в раю,вижу, и в аду, мучимых грешников;ада боюсь, рая хочу, —могла бы сказать и мать Жанны, так же как мать тогдашнего поэта, Франсуа Виллона.[94]
Отче наш, Богородица, верую, – этим молитвам выучилась Жанна от матери.[95] Слышала от нее и легенду о Михаиле Архангеле, и жития св. Катерины и св. Маргариты. Видеть их могла и на первых выходивших тогда из-под печатного станка картинках, разносимых по селам и городам книгоношами, и в церкви на иконах, где св. Маргарита с кропилом в руке попирала главу Дракона, Змия древнего: «семя Жены сотрет главу Змия».[96]
«Радуйся, Катерина Святейшая, Дева Пречистая и Прекрасная! Я – Архангел Михаил, посланный Богом, чтобы тебе возвестить, что ты победишь их и получишь венец от Господа», – говорит св. Катерине на суде Архангел.[97]
«Так же и мне скажет» – знает – помнит Жанна. Из дому бежит св. Маргарита в мужской одежде и остригши волосы.[98] «Так же убегу и я» – помнит Жанна. «Умер Иисус за меня; умру и я за Него», – говорит св. Маргарита палачам своим. Тело ее сожжено огнем, а душа вознеслась на небо в образе Белого Голубя.[99] «Так же будет и со мной» – помнит Жанна.
VI
К западу, в полуверсте от селения Домреми, находился на холме древний, дремучий лес, куда никто не ходил, от страха кабанов и волков, а у подножья холма, в смородинных кустах, – источник «Добрых Фей Господних», как называли его поселяне, может быть желая окрестить этих древних богинь, «Лесных и Водяных Госпож», то благодатных, то страшных, подкидывавших в колыбели младенцев «судьбы-жребии».[100]
Тут же, на лесной опушке, находился очень старый, дремуче-тенистый и развесистый бук, «Дерево Фей» или «Май-Прекрасный».[101] «В старые годы Госпожи Лесные водили хороводы по ночам, под Маем-Прекрасным, но теперь уже из-за грехов своих не могут этого делать», – сказывала Жанне одна из ее крестных матерей, а другая своими глазами все еще видела в лунном свете пляшущих Фей.[102] Но Жанна сама их не видела и не верила в них, или боялась верить, думая, что это «грех», «колдовство».[103]
Юноши и девушки сходились по ночам у Смородинного источника, пили из него целебную будто бы воду, вешали венки на ветви старого бука, «Мая-Прекрасного», и, так же как Феи, водили под ним хороводы.[104] С ними плясала и Жанна, но только в раннем детстве, а потом перестала, тоже боясь «волшебства», и, вместо Фейного дерева, вешала венки перед изваянием Богоматери в находившейся тут же часовне.[105]
Точно такое же Фейное дерево осеняло и черный камень-бэтиль у часовни Пью-Велейской Черной Девы Матери: вот, может быть, почему боялась Жанна волшебства Мая-Прекрасного.
VII
«Выйдет некая Дева из древнего Леса Дремучего, чтобы исцелить Францию от многих ран», – это пророчество слышала в детстве Жанна и в шуме Дремучего Леса, и в шелесте книжных листов:
Деву видели в ДухеБэда, Мерлин и СибиллаТысячу лет назад, —«Деву Рождающую», Virgo Paritura, древних кельтов-друидов.[106]
Жанна и этому не верила, или боялась верить, потому что и это казалось ей «волшебством», «действием Силы Нечистой». Но, слыша пророчество, сердце в ней замирало, как будто уже верило.
VIII
Первая наука Жанны – молитвы и легенды матери; вторая – шелест Дремучего Леса, а третья – война.
Мира Жанна не знала вовсе: только что начала помнить себя – услышала о войне французов с англичанами, людей – с «Хвостатыми», «Годонами»; а потом и своими глазами увидела, что такое Война.
В битве под Азинкуром, в 1415 году, когда Жанне было три-четыре года, погиб цвет французского рыцарства и Париж был предан огню и мечу.[107] В те же дни королева Изабелла Баварская, супруга пораженного безумием французского короля Карла VI, отдавая, по Тройскому договору, Францию английскому королю Генриху V в приданое за дочерью, «сделала из благородных Лилий Франции подстилку Леопарду Англии».[108] Смертные останки Франции делит Англия с Бургундией. Английский король Генрих VI, сын Генриха V, колыбельный младенец, признан единственным законным наследником обоих соединенных королевств, Английского и Французского.
Домреми находилось на большой дороге войны, на самой границе между двумя воюющими странами, Англией—Бургундией и Францией. Голод – от войны, а «черная смерть», чума, – от голода. Люди годами не сеют, не жнут. Волчьи стаи бродят в запустевших полях и роют землю, отыскивая трупы.[109] Поселяне пашут только близ городов и замков, не дальше, чем может видеть часовой с колокольни или крепостной башни; все остальные земли пускают под пар, так что они зарастают колючим кустарником и сорными травами. Издали завидев приближающихся ратных людей, часовой бьет в набат или трубит в рог. Во многих местах так часто били в набат, что волы, овцы и свиньи, едва заслышав его, сами заходили в ограды.[110]