Зеркала прошедшего времени

…Сунув записку в карман, Хромоножка искоса наблюдал за царем и Пушкиной.

– Куда ты, Таша? – подозрительно спросил жену поэт, видя, что та вдруг спешно засобиралась уходить.

– Я ненадолго заеду к тетке, Загряжской, Пушкин, – нежно проворковала Натали, поправив локоны на тонкой шейке и глядя на мужа в отражение огромного серебряного зеркала.

– Будь осторожна, Ташенька, – холодно, скользко… Береги себя… Катрин едет с тобой? Или Александрина?

Натали не была готова к этому вопросу и лишь застенчиво улыбнулась в ответ, пожав плечами и очаровательно захлопав ресницами.

– Я же совсем ненадолго – я даже не знаю, дома ли тетя, – пропела она. – Хотела забрать у нее теплые вещи для детей – помнишь, оставляла весной, когда внезапно жарко стало, – они переодевались да там все и оставили…

Пушкин кивнул в ответ, подав ей отороченную песцом шубку, и красавица, расцеловавшись со всеми, исчезла. Вскоре, сославшись на неотложные дела, уехал и государь, и спор об анонимных дипломах, который при нем шел вполголоса, разгорелся вновь в полную силу.

Пьер, иронически подняв бровь и скрестив на груди руки, чуть покачиваясь на каблуках, с притворным вниманием слушал пылкие излияния Елизаветы Хитрово, которая не переставала клеймить позором «гнусного негодяя, состряпавшего подобную гадость», и уже в открытую называла имя барона Геккерна.

– Подумать только – и он посмел делать вид, что ничего не случилось! – высоким, визгливым голосом вещала она в расчете на всеобщее внимание. – Бедняжка Натали – представляю, каково ей было выслушивать болтовню этого интригана! Интересно, о чем они говорили столько времени? Я просто уверена, что это он написал. Говорят, что он… – она понизила голос до шепота, отработанным жестом поправив ожерелье в глубоком вырезе декольте и театрально закатывая глаза, – ну, вы же понимаете, милый Пьер, вслух об этом упоминать не принято, но мне кто-то говорил, что барон самым жестоким образом принуждает несчастного Жоржа к сожительству, выдавая его за своего сына! Теперь все понятно – у меня нет никаких сомнений в том, что он просто ревнует Жоржа к Ташеньке и угрожает ему и ей! Но она же такая робкая и застенчивая… кружевная душа…

– Александр Сергеевич, миленький! – вторила ей Софи Карамзина, желчная старая дева, у которой, впрочем, собирались все интеллектуалы Петербурга. – У гениального человека должны быть умные враги! А тот, кто это написал, – просто пошлый негодяй, и мне искренне жаль, дорогой вы мой, что все так…

– Да мне все равно, – с холодной досадой оборвал ее Пушкин, сделав брезгливую гримасу. – Если мне сзади плюнут на платье, то это дело моего камердинера – вычистить его, а не мое… Да и не стану я в этом merde ковыряться, пардон, – потом вовек не отмоешься…

Хромоножке стало скучно слушать этот бред, и он, отозвав в сторону Жана, беседовавшего с Аркадием Россетом, с кривой ухмылкой предложил ему «позабавиться».

Вскоре друзья, одевшись, уехали по направлению к Зимнему дворцу и, остановив экипаж у Эрмитажа на Дворцовой площади как раз напротив окон «розового будуара», стали ждать. Примерно через час из Зимнего выпорхнула мадам Пушкина, запыхавшаяся и растерянная, и поспешно уехала, напоследок помахав рукой кому-то, кто провожал ее прощальным взглядом из окна будуара, стоя в густой тени тяжелой портьеры. Но вот он подошел ближе, держа в руках свечу, и потрясенный Жан издалека узнал высокую, статную фигуру государя Николая…

Дантес, выйдя на Дворцовую набережную вместе с Трубецким и Строгановым, поднял воротник шинели, стараясь не дрожать от холода под ледяной метелью. Утром ему принесли записку от Луи, и он уже подробно знал об анонимном дипломе и предстоящей дуэли. Записка была написана неровным, дрожащим почерком, как будто перо, не желая слушаться пальцев Геккерна, с тяжелым скрежетом металось по бумаге, едва не разрывая ее, и брызгало во все стороны чернилами, как ядрами из орудийного ствола.

Он изо всех сил старался сосредоточиться на оживленной беседе двух своих друзей, но мысли о мерзкой анонимке, которая может стоить ему жизни, ни на миг не оставляли его.

Надо пойти к Бенкендорфу и все рассказать ему… думал он, рассеянно глядя на серые гребешки волн. Он не допустит этого бессмысленного убийства… Я ни за что не буду стрелять в Пушкина – но он-то вполне может убить меня… Я не хочу умирать из-за чьей-то подлости…

– Жорж, да что с тобой сегодня? – допытывался Саша Строганов, смешно подпрыгивая на набережной в тщетной попытке согреться, отчего становился удивительно похожим на своего любимого рыжего коня. Веснушки побледнели и будто бы осыпались с его бледного лица, но яркие темно-зеленые глаза, всегда сияющие дружеской улыбкой, выражали сейчас озабоченность и тревогу.

– Гов-в-ворил я т-тебе вчера, mon ami, приходи пораньше, а то н-ничего не достанется! – хохотал, заметно заикаясь, усатый увалень и балагур Сашка Трубецкой. – Рыжик, друг мой, ты думаешь, он чего с-страдает? Он п-пришел вчера, к-когда мы уже все в-выпили, и г-говорит…

– Слушай, Трубецкой, я, по-моему, влип в историю… Прямо-таки вляпался, – нехотя признался Жорж, искоса взглянув на хихикающего по любому поводу Сашку, полную противоположность серьезному Строганову-младшему. – Меня Пушкин на дуэль вызвал…

Оба гвардейца разом повернулись к нему и застыли в ужасе, не веря своим ушам.

– Жорж… так ты все-таки д-добрался до его жены? – тихо спросил Трубецкой, вмиг посерьезнев. – Это не ты написал ему анонимное п-пись-мо, над которым ржал весь П-петербург? С ним, г-говорят, шутки плохи… То есть он их в-вообше не п-п-понимает, когда речь заходит о его ненаглядной Натали… П-палку с собой носит – видал, да? Тяжеленькая т-тросточка – чтоб рука не дрогнула… Черт… ну что ты молчишь? – крикнул он Дантесу. – Что теперь делать? Если т-ты его не убьешь – то он тебя наверняка, ты понял? Ой, мама…

– Я не спал с его женой… Хотя очень хотелось, правда… И писем никаких не писал – неужели вы думаете, что я дам кому-то опозорить имя Натали? И я не собираюсь в Пушкина стрелять, даже если он убьет меня – он же ваш знаменитый поэт…

Сашка, закрыв лицо руками, казалось, готов был разрыдаться на плече у Жоржа. Строганов внимательно вслушивался в разговор, хмуря тонкие брови и покусывая нижнюю губу. Внезапно какая-то мысль полыхнула в его изумрудных глазах, и он спросил:

– А где этот анонимный диплом, Жорж? У тебя? Можно на него взглянуть?

– Дома у меня лежит… Поедем сейчас ко мне? Я покажу. Подумаем, кто это мог сделать… Заодно и пообедаем, и согреемся…

Взяв на Невском экипаж, друзья уселись, плотнее прижавшись друг к другу, и покатили в голландское посольство.

Петр Долгоруков, проводив уехавшего к Лавалям Жана, остался один и занялся составлением генеалогии для графа Арсеньева, который намеревался показать ее своим родственникам в Париже. За «безупречно составленную» родословную господин Арсеньев платил Хромоножке большие деньги, и Пьер нехотя согласился, как всегда, для виду поломавшись и набивая себе цену.

В кабинете сухо потрескивал камин и было даже жарко, а стекла дрожали от порывистого ветра с Невы, и Пьер чуть поежился, представив, как там холодно и неуютно на улице. Звонка в дверь он не расслышал за очередным порывом ветра, но, услышав слова камердинера, вскочил как ошпаренный, выронив перо.

– К вам барон Дантес-Геккерн, Петр Владимирович. Просить?

– Нет! – Хромоножка до боли стиснул руки, прижав их к груди.

Его бил озноб, зубы отбивали чечетку, на лбу выступили капельки пота, и он с трудом соображал, что происходит вокруг. Его сознание заволокло пульсирующим красным туманом, дышать стало тяжело, и он рванул на себе воротник рубашки, а в жилах тяжелым колоколом, сводя его с ума, билось одно лишь слово – Дан-тес… Дан-тес…

– То есть да, да. Проси… – сказал он, пытаясь овладеть собой. – Проводи его в кабинет, я пойду переоденусь…

Руки не слушались Пьера, когда он, надев белоснежную сорочку, пытался застегнуть на ней пуговицы. В конце концов он прекратил эти бесполезные попытки и оставил расстегнутыми несколько верхних пуговиц, заметив, что от невыносимого нервного напряжения у него на груди и шее выступили красные пятна. Надев поверх сорочки красивый шелковый жилет и щегольски, насколько позволяли вспотевшие дрожащие пальцы, повязав шейный платок, он быстро взглянул на себя в зеркало и, зачесав назад со лба длинные темно-русые пряди, постарался придать своему лицу то высокомерно-отстраненное, холодное выражение, с которым он обычно появлялся в свете.

– О, поручик – какая честь! – рассмеялся он, картинно застыв в дверном проеме. Его протянутая для пожатия рука осталась висеть в воздухе, и он содрогнулся, увидев глаза Дантеса, когда тот повернулся к нему лицом.

Светловолосый chevalierguardeбыл сейчас похож на мраморную статую из Летнего сада. Его лицо было белее мела, синие глаза казались стальными и метали яростные искры, а руки сами собой сжимались в кулаки, явно не предвещая мирной беседы.

Но никто во всем мире и никогда не казался Пьеру таким красивым, как этот белокурый юноша, чуть постарше его, в красном гвардейском мундире.

– Вот мы и встретились с вами вновь, дорогой Дантес, – скривив губы, недобро ухмыльнулся Пьер, не сводя с Дантеса откровенно раздевающего взгляда своих прозрачных, как вода в ручье, циничных и холодных глаз. – Что же привело вас ко мне, друг мой? Впрочем, что же это я – может быть, выпьем коньяку?

Не красней, да что же это такое… возьми себя в руки… твою мать, немедленно, сию же минуту, да где же твой самоконтроль, урод… О-о-о, черт…

– Я не собирался с вами пить, Долгоруков! Учтите – я ничего не забыл! Ни бала в Царском Селе, ни ваших омерзительных попыток меня оскорбить! Вы – мерзавец, князь, и я намерен доказать всему Петербургу, что именно вы – и только вы – разослали по знакомым Пушкина это мерзкое дерьмо, из-за которого я вынужден теперь лезть под пули!

Пылающий от негодования Дантес выхватил из кармана мундира сложенный вдвое толстый лист писчей бумаги и швырнул его в лицо онемевшему Пьеру.

– Вы думали, что никто не догадается, да? – орал Дантес, надвигаясь на Пьера. – А вот Александр Строганов, между прочим, признал на гнусной этой анонимке ту самую печать, оттиск которой Метман показывал как-то раз ему и вам! Что – не нравится, да? Потому что в точку попал? Вы – негодяй и вор, Долгоруков, и я не удивлюсь, если завтра окажется, что именно вы убили Метмана!

Внезапно Пьер сделал быстрое движение, одновременно вывернув назад руки Дантеса и подставив ему подножку, и тот от неожиданности грохнулся на пол вниз лицом, прижатый к ковру руками и коленкой Пьера.

– Заткнись! – прошипел Хромоножка, не вполне соображая, что делает, в своей отчаянной попытке сорвать с гвардейца мундир. – Я все равно убью тебя, Дантес, рано или поздно, и мне плевать, что ты там подумал обо мне и Метмане! А кстати… – и он хрипло рассмеялся, пресекая попытки Жоржа подняться на ноги, – …твой покойный дружок Рене в знак… гхм… искренней и нежной дружбы, – он снова мерзко ухмыльнулся, – подарил мне твой школьный дневник… Не веришь? – выкрикнул он. – Да! Я все теперь о тебе знаю, ты, шлюха белобрысая, как ты был подстилкой для всех, кому не лень, в твоем вонючем Сен-Сире… Белочек рисовать – как это мило, Боже мой! Зайчиков! – И он всем телом прижал Дантеса к полу, чтобы тот не повернулся и не увидел его глаз, сдерживаясь из последних сил и стараясь не застонать.

– Я убью тебя, гад… – хрипел Жорж, отчаянно брыкаясь и пытаясь сбросить с себя усевшегося на него верхом Хромоножку. – Пусти! Да убери от меня свои грязные лапы, ты, сукин сын, как ты смеешь…

– Но это еще не все, – цинично усмехнулся Пьер, крепко стиснув ногами спину Дантеса и больно царапая под мундиром его кожу, отчего тот внезапно прикусил губу, в бешенстве не заметив нарастающего возбуждения. – Я собираюсь подарить этот презабавнейший дневник прыщавого онаниста твоей косоглазой принцессе Наташке Пушкиной – чтобы она вслух читала его на ночь своему гениальному супругу-рогоносцу! Или своему венценосному любовнику…

Пьер внезапно издал тихий стон и рванул вниз белые брюки Жоржа, с силой впившись ногтями в его упругие ягодицы. Дантес, воспользовавшись его смятением, быстро повернулся лицом и изо всех сил влепил Долгорукову увесистую пощечину, но тут же был вновь распят на полу бедрами не столь хрупкого, как он, противника, который к тому же скрутил ему руки над головой, не выпуская их из своих.

– Куда-а-а? – протянул Пьер, стараясь казаться спокойным. – Не дергайся, mon cher… На правду не обижаются. А ты, мой милый, должен ее знать… Я кому сказал – не дергайся! – заорал он прямо в лицо Дантесу, который внезапно приподнял бедра и выгнул спину, забившись в его руках. Хриплое дыхание Пьера участилось до предела, мокрые пряди русых волос упали на его пылающее лицо, и он, стискивая руки гвардейца и практически лежа на нем, прошептал прямо в его побелевшие от ярости губы: – Ты еще ничего не понял? Тебя обманули, как глупого малолетку, которому сначала сунули конфету, а потом подставили под пули, и все для того, чтобы его величество мог спокойно иметь госпожу Пушкину в любое время дня и ночи… Не отворачивайся! Смотри на меня! Ты мне не веришь, да, Дантес? А зря… я докажу тебе…

– Ты – гад и грязная свинья! – шипел Дантес, отворачивая лицо от слишком низко склонившегося над ним Пьера. – Я не верю ни одному твоему слову! Ты… о нет…

Не могу больше… подумал Пьер. Сейчас скажу ему… я не извращенец – ты прав, Метман, – я скажу ему… пусть знает…

Прошептав прямо в его полураскрытые губы «я люблю тебя, сволочь, если ты еще не понял…», Пьер с хриплым стоном жадно и грубо овладел его ртом, выпустив наконец его пальцы и обхватив свободной рукой за шею. Другую руку он тут же сунул между ног гвардейца, но Дантес с усилием отшвырнул его от себя, схватив за шейный платок, и придушил так, что Долгоруков, задохнувшись, стал порывисто хватать ртом воздух.

– Только шевельнись – и я задушу тебя твоим же платком, гадина! – нарочито спокойно пообещал Дантес, затягивая платок все туже на шее Пьера. – Ты позволил себе оскорбить мадам Пушкину, – как ты смел трепать ее имя, мерзкий ублюдок! И ты мне глубочайше противен, чтобы ты знал – и уясни это себе раз и навсегда! – Последняя фраза, впрочем, прозвучала тихо и неубедительно, и Дантес неожиданно быстро облизнул губы, чем вызвал очередной тихий стон у ничком лежащего на полу Хромоножки.

Это же твой заклятый враг, Дантес…

Но вкус его губ… его руки… Он – меня – любит?.. О нет… Приди в себя, это же Долгоруков…

Что с тобой, Дантес… неужели тебе понравилось? Может, тебе его жалко? Или ты только делаешь вид, что он тебе противен? Он тебя на смерть посылает, а ты… Дыши ровно… чертов сукин сын – еще бы полминуты…

Резко бросив концы платка, Жорж встал и отвернулся, стараясь ничем не выдать своего странного, ничем не объяснимого волнения и неуверенности. Пьер спокойно и безучастно разлегся на полу, удобно подложив руку под голову, и смотрел на Дантеса снизу вверх широко расставленными глазами, лишенными всякого выражения. Со стороны могло показаться, что ему приятно и хорошо лежать у ног своего заклятого врага, и он мог бы лежать так вечно, не сводя глаз с Жоржа, даже если бы тот решил проткнуть его шпагой.

– Ты можешь теперь меня убить, – хрипло выдохнул он, – мне уже все равно… Так будет даже лучше, если это сделаешь ты… давай, Дантес, убей меня… раз ничего другого предложить не можешь. – Он грустно усмехнулся и прикрыл глаза. – Только вон там, на письменном столе, прямо под лампой, лежит записочка, которую государь написал мадам Пушкиной. Она ее выронила… а я подобрал. Можешь прочитать ее… а я пока отдохну. На тебя погляжу – не возражаешь? Мне нравится здесь лежать – на ковре, – он снова скривился в двусмысленной усмешке, взглянув на Жоржа, – а тебе как? Понравилось? Может, попробуем повторить все сначала?

– Это ты убил Рене? – не поворачивая головы, глухо спросил Дантес.

Долгоруков молчал, не отрывая от Дантеса прозрачных, подернутых странной дымкой глаз.

Ничего я тебе больше не скажу, мой милый, подумал он. Хватит с тебя и того, что ты уже от меня услышал…

– Что ты молчишь? – Жорж резко повернулся, вздернув подбородок, и две белых пряди волос упали ему на глаза.

Долгоруков замотал головой, попытавшись возразить, но внезапно смертельное отчаяние и беспомощная, горькая, пронзительная тоска сдавили его горло крепче, чем шейный платок две минуты назад, и он сел на полу, закрыв лицо руками.

– Я… никого не хочу убивать… – прошептал Хромоножка, глотая слезы. – Вот жить не хочу – это точно… Слушай… ты не мог бы сделать мне одолжение?.. Просто убей меня, а? Я все равно жить не хочу… не могу больше жить – ненавижу себя, Ваньку, Метмана этого, тебя… Тебя больше всех…

Дантес, скрестив руки на груди, недоверчиво смотрел на Хромоножку. Эта внезапная перемена в настроении Пьера насторожила его сильнее, чем открытая ненависть, и он не знал, чего еще можно ожидать от этого несчастного, озлобленного мальчишки с его остекленевшими прозрачными глазами и внезапными признаниями, сумасшедшей, чуть не взорвавшей его изнутри страстью и не менее странной ненавистью.

– За что ты меня так ненавидишь, Пьер? – тихо и очень мягко спросил Жорж, опускаясь рядом с ним на пол.

Ты назвал его по имени… что ты делаешь, Жорж, – не верь ему, он лжец, он мерзавец и гад…

Долгоруков молча опустил глаза, не в силах произнести ни слова, борясь с мучительным желанием немедленно повалить Жоржа на пол и вновь найти его губы, такие нежные, мягкие и податливые, ощутить касание его языка, коснуться пальцами его гладкой кожи… или заставить его убить себя… или разрыдаться прямо здесь, на ковре, уткнувшись носом в его спину…

Руки его дрожали, он задыхался, тщетно пытаясь овладеть собой, но близость Жоржа так волновала его, что это было абсолютно невозможно.

Я буду любить тебя… или умру…

– Если ты еще не понял, – надменно протянул он, – то уже вряд ли поймешь. А объяснять дважды я не привык, извини. Спроси лучше у своего приемного папочки – он же такой умный, пусть он тебе и объяснит…

– Не смей говорить в таком тоне о моем отце!

– Никакой он тебе не отец, Дантес! Ты же спишь с ним – и все это знают! Ну может, кроме твоей обожаемой Натали… хотя в ее наивность мне как раз верится с трудом. Записочку-то посмотри – такой трофей!

Дантес схватил со стола записку и, не разворачивая, швырнул ее в камин. Маленькая бумажка вспыхнула и стала вечностью, воспоминанием, ничтожным доказательством того, о чем лучше не знать и даже не догадываться никогда, а просто забыть и выкинуть из головы, как нелепый, постыдный сон…

…Звук удаляющихся шагов Жоржа и хлопнувшей парадной двери вывел Хромоножку из оцепенения, и он, обхватив руками голову, жалко скрючился на полу, ненавидя себя и захлебываясь бессильными, яростными слезами…