Зеркала прошедшего времени

– Жорж Дантес, ваше величество, – быстро отреагировал Бенкендорф, слегка навострив уши. Разговор принимал нужный оборот, и стоило сосредоточиться, чтобы не пропустить главного.

– Да, тот самый, за которого просил голландский посланник фон Геккерн. А признайся, Христофорыч – этот хитрый дипломатический лис у тебя поди тоже в ногах валялся? «Ваше величество, он мне как сын, не за себя прошу – за мальчика, потому как служить будет вашему величеству верой и правдой…» С чего бы, а? Вроде он ему не сын и даже не родственник… Просто интересно… Глазки такие умоляющие делал, чуть до слез не довел!..

Бенкендорф опустил глаза, сделав вид, что протирает висящий на шее Георгиевский крест. Я-то все равно знаю больше тебя, подумал он, за то ты мне, царь-батюшка, и деньги платишь немалые…

На самом деле любое слово государя немедленно становилось руководством к действию, и упомянутый «лис» уже за одно это слово заслуживал вызова в Третье отделение и «разговора по душам», на которые тонкий психолог генерал-адъютант Бенкендорф был признанный мастер. Первое знакомство с еще совсем молодым Геккерном состоялось у Бенкендорфа лет десять назад, когда он за определенные «услуги» дипломатического свойства «закрыл глаза» на неоднократные попытки голландца провезти в Россию контрабандные товары – вино и антиквариат. М-да… Молодые кавалергарды дорого стоят… Теперь вот, стало быть, придется разбираться с его юным протеже…

Бенкендорф усмехнулся в усы, вспомнив тот предрождественский разговор с Геккерном у Нессельроде, когда после ужина и виста посланник осторожно начал рассказывать ему о своем новом знакомом… «Ах, граф, я не останусь в долгу, вы же понимаете… Он мне как сын… Он усиленно занимается… Да-да, нельзя ли сразу офицером… все же военное училище он почти закончил…»

Ну, готовься, хитрая бестия… Отработаешь ты у меня осведомителем по полной программе, голландская каналья, сведения будешь давать обо всех своих приятелях во всех иностранных миссиях. Вот хоть с Брея начнем… А твои порочные пристрастия, родной, нам давно известны, и мальчишку твоего к рукам приберем – не все коту масленица, дай только срок…

– А как же, ваше величество, заметил сразу же – как за сына просил, а ведь, говорят, сам-то он бездетный. И жены нет, кажется… А Дантес-то этот и правда старается, я проверял, ваше величество… – несколько месяцев в гвардии, ни одного взыскания не имел, и Александр Михалыч им доволен, – после легкой заминки ответил Бенкендорф, испугавшись, что Николай заметит его задумчивость. Но государь, рассеянно улыбаясь, смотрел в окно экипажа.

– Да? – равнодушно спросил Николай, не отрывая глаз от куполов Исаакия. – А что, девчонки наши ему не нравятся? Или прекрасная Idalie, гхм… не успела еще до него добраться? – Государь хихикнул, видимо, намекая на полную невозможность такого поворота дела. – А впрочем, Бог с ним, друг мой, – альковные дела, кажется, по вашей части… Приехали, батенька, вылезайте…

…Ладюрнер вытер кисти о сухую тряпочку и отошел на несколько шагов назад, критически разглядывая картину, на которой были изображены несколько бравых гвардейских офицеров на фоне казарм. Жорж Дантес, с которым незадолго до того познакомился Ладюрнер, служил моделью для одного из них, и теперь, страшно польщенный, разглядывал себя на полотне и всячески вышучивал художника.

– А что это у него усищи такие длинные? Я такие не ношу! – хохотал Жорж. – Это ты, дорогой мой, никак с самого Полетики писал! А рожа хитрющая какая, сразу видно – каналья! Слушай – а дай мне карандаш, я тебе сейчас тоже картиночку на память нарисую… А ты ее рядом со своей повесишь…

– Хрена тебе, а не карандаш! – орал развеселившийся толстяк Ладюрнер, прицеливаясь в неуемного гвардейца самой толстой кистью. – А шедевры свои в казарме развешивай – пускай господа офицеры оценят твои художества, Леонардо доморощенный! Видал я, какие ты рожи малюешь – это ж, стыдно сказать, издевательство над лицом, а не портрет! Хотя смешно, конечно… А Полетикин портрет в голом виде, дорогой Жорж, ежели кто увидит – ох и дадут тебе, ей-богу, в морду твою бесстыжую!.. Ну и срамник же ты, черт бы тебя драл, а с виду – приличный мальчик, из хорошей семьи… Да и кто ж жопу-то до полу рисует, а пузо и вовсе причинное место закрыло… хе-хе…

– Готов брать уроки, дорогой мэтр, – заявил Жорж, раскланиваясь перед художником на манер мушкетеров и размахивая шляпой. – Обязуюсь расписать все присутственные места в Санкт-Петербурге, включая Третье отделение!..

Что-то, по-видимому, произошло за спиной Дантеса, потому что внезапно онемевший художник выронил кисть, а все звуки из просто громких сразу же превратились в громогласные. Дантес, не разобрав, что происходит, на всякий случай отошел на два шага в тень невысокой ширмы, отделявшей мастерскую от запасника.

– Ну, здравствуй, Адольф Игнатьич, как двигается работа? – загремел под потолком низкий властный голос, который Жорж узнал бы из тысячи. – Красиво, а похоже как! А молодцы-то наши как живые просто! Александр Христофорович, вот взгляни-ка – я тебе говорил…

– Старайтесь, господин художник, и радуйте нас вашими талантами. Талант вы, конечно, несомненный… – вкрадчиво вторил государю генерал-адъютант тоном несомненного одобрения. – А лошадки ваши – просто чудо как хороши! Как настоящие – вот сейчас хлестнет ее этот вот, справа, – и понесется она вскачь…

Разомлевший от похвал Ладюрнер не знал, куда девать руки, и, схватив карандаш, теперь мял его в горячих и потных пальцах. Он не ожидал увидеть государя, да еще и в сопровождении шефа жандармов, и теперь думал, как лучше представить своего приятеля, все еще смущенно мявшегося за ширмой.

– А это кто рисовал? – Николай в изумлении разглядывал портрет самого Ладюрнера, нарисованный в новомодном карикатурном стиле. – Ой, забавно… Тоже ты? – Николай и Бенкендорф, от души веселясь, склонились над портретом.

– Да нет, ваше величество, один из гвардейцев ваших, Жорж Дантес… Он сейчас, кстати, у меня в гостях – да вот и он…

Незаметно появившийся в мастерской Жорж вытянулся по стойке «смирно» и гаркнул:

– Здравия желаю, ваше величество!

– Вольно, – милостиво сказал Николай, пристально разглядывая красивого белокурого гвардейца. – А ты, кажется, недавно служишь в полку ее величества? И как тебе? Тяжело в учении – легко в бою…

Бенкендорф молча следил за императором, не встревая в разговор. Интересно, подумал он, что ты за фрукт, барон Дантес?..

– Для меня большая честь служить вам, ваше величество, – с достоинством произнес Жорж, – и я не мыслил себе другой службы, кроме военной. Поэтому жаловаться не имею намерения – а лишь хотел воспользоваться случаем и поблагодарить вас за вашу исключительную доброту по отношению ко мне, что взяли на службу офицером.

– Постарайся ничем не запятнать звания гвардейского офицера, голубчик, и оправдать мое доверие. Капитан Полетика доволен тобой… значит, и мне не за что тебя упрекать.

Дантес щелкнул каблуками и замер, с восторгом глядя на русского государя. «А он вблизи совсем не так суров, как на своих портретах, – подумалось ему. – Глаза добрые, голубые…»

– А картиночку ты малевал, сознавайся, хитрец! – вдруг вспомнил Николай.

– Я, ваше величество…

– А вот бумагу марать тебе Господь не дал, – смеясь, заявил государь. – Так что время зря не трать… А ты как считаешь, Александр Христофорович?

Бенкендорф для виду снова уставился на карикатуру. Ухмыляющийся во весь рот Ладюрнер с зажатой в зубах огромной кистью выглядел на рисунке и вправду смешно.

– Заниматься каждый своим делом должен, господин барон, – назидательно произнес Бенкендорф. – Я вот, может, хотел бы стишки пописывать – а вместо этого доносы ваши нудные читаю…

Раскатистый смех государя был настолько заразителен, что смеялись теперь уже все четверо.

– Ай, Христофорыч, насмешил! – хохотал Николай, вытирая глаза белоснежным платком с царским вензелем. – Пойдем, батенька! Не будем вас больше задерживать, господа.

Дантес и Ладюрнер почтительно поклонились, и августейшая особа величественно удалилась в сопровождении шефа тайной полиции. Жорж вздохнул с облегчением, но пожилой, грузный Ладюрнер смотрел в сторону, будто задумавшись.

– А кто был с государем? – спросил Жорж, ни разу раньше не встречавший шефа жандармов.

– Генерал-адъютант Бенкендорф… начальник Третьего отделения. М-да-а… что-то мне не верится в эти сказки – просто мимо ехали, просто зашли… Будь осторожен, друг мой…

Любимым занятием Хромоножки с детства было подглядывание. Еще совсем маленьким он, круглый сирота, которого воспитывала престарелая бабушка, обожал шпионить за своими пятнадцатилетними кузинами и высматривал подчас нечто, что заставило бы покраснеть и взрослого. Например, он хорошо помнил то чудесное летнее утро на даче на Островах, когда обе девушки занялись «вышиванием». То есть они, конечно, сперва вышивали, но потом решили играть в «бал» и стали танцевать вальс, подпевая себе, а напоследок решили поиграть в «дам и кавалеров» и вдруг начали целоваться, да как! Маленький Петя, проковырявший перочинным ножичком круглую дырку в стене, отделявшей его комнату от террасы, которую сестры предусмотрительно заперли на ключ, долго не мог оторваться от восхитительного, манящего и столь откровенно порочного зрелища…

Одна из этих юных красавиц несколько лет спустя стала позволять себе странные выходки в его адрес, а однажды, сделав вид, что не заметила его, принялась расстегивать корсет.

То, что он увидел внутри ее корсажа, не произвело на него особого впечатления. Он вообще не мог понять все эти «ахи-вздохи», «перси-ланиты» и прочую чушь, от которой сходили с ума его приятели по Пажескому корпусу. То ли дело – красивые, стройные, загорелые мальчишеские фигурки…

Он ни разу не упустил возможности потискать кого-то из младших курсантов, за кем предварительно вел долгое наблюдение, чтобы иметь на руках все козыри для полноценного шантажа в случае «сопротивления жертвы».

Из Пажеского корпуса его и выгнали с предпоследнего курса за «предосудительное поведение» – попался как последний дурак в туалете, удовлетворяя свою распаленную похоть с мелким ушастым курсантом, плаксой и ябедой… Спасибо Сергею Семеновичу Уварову, пригрел в архиве курсанта-недоучку, поскольку на военную службу его все равно бы не взяли из-за врожденного уродства… Впрочем, Жан ему неоднократно говорил, что хромота придает ему «нечто байроническое», и смотрел при этом такими темными, нежными, влюбленными – глазами…

А потом Петр Долгоруков страстно полюбил театр. Но не только потому, что его необычайно заводило шумное и красочное зрелище. Его очень привлекал темнеющий зал, лорнет, который можно было наводить на соседние и дальние ложи с целью высмотреть нечто интимное – жест, взгляд, нетерпеливое касание руки, поворот головы И трепет «объекта», уверенного, что его никто не видит в темноте. Свет в зале стали гасить совсем недавно, и обвинения в безнравственности посыпались со всех сторон – как от чопорных престарелых дам, так и от разжиревших, безмозглых тупиц мужского пола. Пьер был в неописуемом восторге, когда понял, что во время балета может безнаказанно хватать в темноте несчастного Гагарина, доводя последнего до истерики. Он рассмеялся про себя, вспомнив, как после одного из таких «развлечений в ложе» они еле доехали до дома, продолжая возбуждать и мучить друг друга в закрытом экипаже. Сейчас, собираясь в театр, он вдруг понял, что хотел бы оказаться в соседнем кресле вовсе не с Жаном…

После той дуэли он несколько раз видел Дантеса в салоне у Софи Карамзиной и еще у Александра Строганова, его однополчанина и младшего брата Идалии Полетики. Жорж явно избегал его, демонстративно поворачиваясь спиной, и это страшно бесило самолюбивого Хромоножку. При каждом удобном случае Пьер не упускал возможности наговорить ему гадостей в присутствии дам или однополчан-гвардейцев, на что Дантес обычно пожимал плечами, говоря: «Зачем спорить с больными людьми?» – или: «Подите-ка сюда, Долгоруков, я выбрал для вас самое большое пирожное, чтобы хоть чем-то заткнуть на время ваш огромный рот!».

Их резкие перепалки стали своеобразной отличительной чертой салонных вечеров, куда хозяева специально приглашали обоих, чтобы послушать их остроты. Князь Гагарин, подчеркнуто игнорирующий Дантеса, не мог, однако, не заметить, что его друг слишком часто вспоминает в разговорах молодого chevalierguardeи каждый раз меняется в лице, когда видит его. Гагарину стало казаться, что его «милый друг Пьер» нарочно преследует гвардейца, и он уже больше месяца мучительно ревновал Хромоножку к Дантесу, хотя ни разу не высказал Пьеру в глаза своих подозрений. К тому же Жан, зная непредсказуемый нрав своего приятеля, опасался, что последствия такого разговора могут быть поистине фатальными. Модное словечко, которое часто употреблял Пьер…

Сейчас, сидя в шестом ряду кресел, в ожидании начала новомодной пьесы, Петр Долгоруков был уже раздосадован и взбешен настолько, что с трудом воздерживался от циничных замечаний вслух. Вместо обычной уютной ложи его начальник Уваров на целых две недели, видимо, в качестве «поощрения», оплатил для них «кресла» в шестом ряду партера. Сам он сегодня не явился, потому как, вспомнил Пьер, собирался в лавку к Смирдину за новыми энциклопедиями. Значит, невинные «шалости» с Гагариным на сегодня отменяются, подумал Пьер, тихо зверея и злясь уже на весь белый свет, отравивший его существование до самого конца сегодняшнего вечера.

Но хуже всего было то, что как раз впереди него сидел несносный кривляка и пошлый шут, этот сочинитель популярных стишков Пушкин вместе со своими дружками – Михаилом Виельгорским и Андреем Карамзиным. Все трое оживленно болтали и слишком громко смеялись, нахально лорнируя знакомых и незнакомых дам и обсуждая вчерашний балет и юную Каратыгину в роли лесной нимфы. «Черт, – подумал Пьер, раздраженно поглядывая на уставившегося на пустую сцену Гагарина, – пошлый вздор и ненужные комментарии обеспечены до конца пьесы».

К тому же, как он успел заметить, вся троица, прибывшая за полчаса до начала, уже успела преизрядно нагрузиться вином, а в пьяном виде лохматый стихоплет бывал особенно развязен и несносен.

Тем временем нетерпение партера нарастало, и передние ряды начали отчаянно хлопать и стучать палками, требуя начать пьесу. Пушкин и его приятели, громко смеясь и аплодируя, стали кричать в сложенные рупором ладони: «Начинай! Не тяни! Давай!»

Оркестр настроил инструменты, дирижер подошел к своему пюпитру, и в ложе показался директор театра, кланяясь почтеннейшей публике. Началась увертюра, и все притихли в ожидании. Наконец, с последним аккордом музыки, взвился алый занавес, и представление началось.

Пьеса не нравилась Хромоножке. Он всегда откровенно скучал на спектаклях «из народной жизни», которые недавно вошли в моду и так нравились императорской семье. Развалившись в обитом бархатом кресле, вытянув ноги и расстегнув стильный пестрый жилет, он тайком наблюдал за ложей голландского посланника, в которой незадолго до начала спектакля заметил гвардейца Дантеса.

Украдкой поглядывая в лорнет на Жоржа, Пьер отметил про себя, что молодой блондинчик прилежно смотрит на сцену, изо всех сил пытаясь понять смысл происходящего на ней действа. Однако не забывал он и поглядывать на обнаженные плечи и белые руки прелестных дам, среди которых Пьер узнал Идалию с братом. Хромоножка поморщился, увидев, как Дантес пару раз переглянулся с рыжеволосой грацией и как та нарочито театральным жестом стиснула в руках веер. Жан беспокойно покосился в его сторону, но был успокоен незаметным нежным прикосновением руки. «Не дергайся раньше времени, Ванечка», – подумал Долгоруков, неоднократно ловивший на себе ревнивые взгляды Гагарина. Он видел Жана насквозь и прекрасно знал о его терзаниях. Ревность льстила самолюбию Хромоножки, и он умело затягивал Жана в бесконечную, сложную паутину «кнутов и пряников», когда пощечины сменялись страстными поцелуями, а надменная холодность – пылкими ласками.

Я тебя не брошу, мой милый Жан… пока не соблазню кого-нибудь поинтереснее тебя…

Тем временем пятый ряд вконец обнаглел. Пушкин, развязно закинув руки назад и сцепив их кольцом на шее, закрыл ему полсцены своей кудрявой шевелюрой, к тому же позволяя себе громко и нагло комментировать все происходящее на ней под дружный гогот своих подвыпивших приятелей. Потом все трое начали размахивать руками и вопить, и вконец расстроенный Гагарин сказал:

– Может, уедем домой? По-моему, здесь становится невыносимо!

О черт!

Именно в этот момент Долгоруков, в последний раз глянув на ложу голландского посланника, тихо охнул и чуть не выронил маленький лорнет. Жорж в темноте, думая, что никто не видит, слегка откинулся назад всем телом и положил белокурую голову на плечо сидящего сзади Геккерна, который, судя по всему, давно уже прижимал его к себе, ласково обнимая за талию…

Мелкие капельки пота выступили на широком лбу Пьера, его била нервная дрожь, лорнет впился в руку и едва не хрустнул, стиснутый до боли в побелевших костяшках пальцев. Страшная, слепая, нерассуждающая ярость наотмашь хлестнула Пьера по глазам, впившись острыми шипами в сердце. Ему показалось, что кровь в его жилах мгновенно вскипела и тут же застыла, подобно ледяной корке, сковавшей жерло вулкана. Пьер разжал пальцы и закрыл глаза, сунув лорнет в карман.

Успокойся… тебе показалось… этого неможетбытьнеможетбыть…

– Пьер?.. Что с тобой? Тебе плохо? – услышал он шепот Жана, и шок, ледяным панцирем сковавший его тело, уступил место холодной ярости и презрительному высокомерию.

– Не могли бы вести себя потише, милостивый государь? – не допускающим возражения тоном обратился Долгоруков к Пушкину. – Из-за вас ничего не слышно!

Троица разом обернулась к Пьеру, и три пары глаз вызывающе и нагло уставились на него, пытаясь понять, чего же хочет этот развязный юнец.

– Вы это мне? Я не ошибся? – издевательским тоном осведомился Пушкин, нехорошо усмехаясь, отчего его несомненная схожесть с обезьяной стала еще заметнее. – Я, молодой человек, не имею чести вас знать – да и не желаю, откровенно говоря! Но если бы вы знали, с кем имеете честь находиться рядом, то непременно бы прокусили себе жилетку от не-вы-но-си-мой зависти! – последнюю фразу он нарочно прогнусавил мерзким тонким голосочком, подражая известной приме, и Виельгорский с Карамзиным одобрительно захихикали.

Неожиданно обидчик протянул руку с невероятно длинными ногтями к жилету Пьера и вытащил из нагрудного кармашка его лорнет.

– Премиленькая штучка, вы не находите? – обратился поэт к своим онемевшим от его выходки спутникам. – А зачем вам, mon ami, запасной глазик? Я видел вас в фойе – мне кажется, вам лучше поскорее обзавестись запасной ногой! И еще кое-какими дополнительными частями тела, чтоб было удобнее прижиматься к вашему любезному дружку!..

Пушкин попал в точку, сам того не зная. Со всех сторон на них зашикали, однако побагровевший Пьер уже никого не видел, кроме своего кудрявого когтистого обидчика, которого готов был разорвать в клочья. Гагарин лениво препирался с Андреем Карамзиным; музыканта Виельгорского уже успела утомить дурацкая перепалка, и он тщетно пытался всех утихомирить. Публика начинала роптать, неодобрительно глядя в монокли на двух возмутителей спокойствия, и Пьер, схватив нетвердо стоявшего на ногах Пушкина за лацкан фрака, выволок его в пустое фойе. Гагарин вышел вслед за ним, туда же последовали Карамзин и Виельгорский.

– Я вам сказал – уберите руки! – шипел Пушкин, пытаясь оторвать от себя цепкие пальцы Хромоножки. Он уже успел растерять весь запас остроумия и теперь нес какой-то пошлейший вздор о дуэли, пистолетах, стрельбе на десяти шагах и прочую разную чушь, на которую Долгоруков реагировал холодно и надменно, как на пьяный бред. В конце концов Карамзину удалось уговорить Пушкина немедленно вернуть Пьеру лорнет и ехать домой, и тот нехотя согласился, продолжая, впрочем, злобно выкрикивать непристойности в сторону Пьера.

– Забирайте вашу модную игрушку, архивный денди, и не попадайтесь мне больше на глаза! – шипел поэт, размахивая руками и норовя заехать ногтем в глаз Пьеру. – Я вас запомнил, имейте в виду! Сразу видно – уваровский протеже… ну попадитесь мне еще раз!..

Внезапно размахнувшись, он швырнул лорнет на пол. Стекло вылетело из дужки и разлетелось на мелкие осколки.

– А теперь извольте наклониться и осколочки собрать, дабы никто случайно не пострадал! – заявил обнаглевший пиит, но в следующий момент сам, поскользнувшись на куске стекла, полетел на пол под издевательский хохот Пьера и Жана.

Виельгорский протянул ему руку, поэт встал и, приглаживая рукой непокорную кудрявую шевелюру, шепотом спросил у него:

– Что это за тип?

– Князь Долгоруков Петр Владимирович… Александр Сергеевич, у тебя кровь на руке… Вот, платок возьми… К черту эту сволочь, но ты и сам хорош, ничего не скажешь… Пошли, пошли… Ох и устроит тебе твоя Мадонна за пьяную драку, я тебе обещаю!

– Вы слышали, что я сказал? – повторил Пушкин, гордо вздернув вверх подбородок, что, впрочем, не делало его выше. Пьер, не удостоив обидчика ответом, смотрел на него с невыразимым презрением в холодных прозрачных глазах. – Завтра я вас убью! Секундантов выбирайте сами – а стрелять, кстати, вы умеете, мой мальчик, или мне вам на месте объяснить, как пользоваться пистолетом?

– Немедленно прекратите, Александр! – Неизвестно откуда налетевшая Идалия с дикой грацией рыжей кошки яростно метнулась на защиту Пьера. – Я все видела! Я сегодня же расскажу обо всем Натали! Хотите, чтобы завтра весь Петербург говорил только о том, что вы убили на дуэли Пьера Долгорукова? Постеснялись бы! Вы ж в два раза старше – а ума так и не нажили! Пьер, идите-ка сюда, mon cher… Да замолчите же, Пушкин, – мне совершенно неинтересно знать, кто первый начал! Немедленно извинитесь друг перед другом!..

Пьер молчал. Ему давно надоело все это пошлейшее «театральное представление», которое сейчас разыгрывалось в пустом фойе. Ледяной холод сковал его сердце и мозг, а происходящее волновало его не больше, чем судьба разлетевшегося на осколки лорнета. В этот момент в зале зажегся свет, и зрители потянулись к выходу.

– …Александр Сергеевич, ну хватит, все, все… – лепетал Андрей Карамзин, хватая поэта за руки. Тот, внезапно опомнившись, вдруг очень серьезно посмотрел в глаза Пьеру и сухо сказал:

– Может быть, я и был не прав… Но учтите, князь, я всегда приношу несчастье тем, кто мне неприятен. Я пришлю вам новый лорнет. Прощайте.

Долгоруков надменно кивнул, в глубине души тронутый извинением Пушкина, которого никак не мог ожидать. Довольная исходом нелепейшей ссоры, Идалия нежно поцеловала поэта в щечку, что-то прошептав ему на ухо, но при этом кокетливо скосила глаза на кого-то еще, справа от Пьера. Этим «кем-то», разумеется, оказался Жорж Дантес, выходивший из залы под руку с улыбающимся Геккерном. Парочка, заметив Idalie, тут же направилась к ней, не обратив внимания на Пьера и Гагарина.

– Как вам понравилась пьеса, господин барон? – защебетала очаровательно улыбающаяся рыжая кошка, излучая светскую любезность и обаяние. – А вам, Жорж? Нет, правда же, все так замечательно, и такие красивые декорации, и…

– Ну как же я мог оценить пьесу, дорогая Idalie, если смотрел только на вас? – рассыпался в комплиментах Жорж. Геккерн продолжал улыбаться, искоса поглядывая на гвардейца. – О, вы сегодня в новом платье – этот оттенок так идет к вашим восхитительным волосам, Идали… У меня просто нет слов – и как же я теперь смогу уйти от вас, если от вас просто невозможно оторвать глаз…

Галантный chevalierguardeпродолжал беспечно молоть вздор под кокетливое хихиканье зеленоглазой грации. Пьер, молча наблюдавший за ними, внезапно отошел от окна и, стараясь не хромать, приблизился к теплой компании.

– Рад видеть вас, господин барон, в добром здравии, и вас, дорогой Жорж, – невинно начал Хромоножка, ощущая, как сжавшаяся внутри его пружина может в любую секунду развернуться, и тогда…

Геккерн сухо поздоровался в ответ и отошел в сторону, заметив Отто Брея, приветственно махавшего ему рукой. Идалия нежно заулыбалась, а белокурый гвардеец, сунув руки в карманы, иронически поднял бровь.

– Какая честь, князь! А что это вы пьесу не досмотрели? – притворно ласковым голоском протянул Дантес. – Распереживались так, что весь платочек обплакали, чувствительная вы душа? Ну попросили бы месье Гагарина погладить вас по головке – он бы точно сделал все, что в его силах, чтобы только утешить вас. Или вдруг срочно проветриться захотелось? Мне показалось, что вы покинули зал вместе с некими господами, явно что-то с ними не поделив… Или я не прав?

Он смотрел на меня… он все видел… он заметил…