Серафима - сбежавшая графиня

ГЛАВА 6

— А должна? — ответила Серафима, отвернувшись от наглого, как показалось, мужчины; пыталась рассмотреть, куда все-таки подевался Василий.

— Замятин Павел Петрович, вы правда не помните? Мы в детстве часто бывали у вас.

— Павел Петрович, вас же папенька сослал в Европу после того, как вы чуть ли не взорвали дом? — озвучила Серафима свою догадку. — Ой.

Павел Петрович рассмеялся: — Очень жаль, Серафима Андреевна, что это единственное, что вы помните обо мне.

— Нет, почему? Еще помню колючки в своих волосах и лягушку, что вы подбросили в комнату со своим братом, его, помнится, звали Алексей Петрович?

— Да, но он погиб, — проговорил тихо Павел Петрович.

— Но вы живы и сможете наслаждаться плодами своего труда. Ну как, совершили революцию? Я же помню, как вы рассуждали про равенство, — сказала со злостью Серафима, выплеснув все, что скопилось за последние дни на Павла Петровича. — Нравится? Разруха эта, хаос. Нравится?

Под ее словами, казалось, Павел Петрович согнулся: — Мне очень жаль, Серафима Андреевна, что так случилось, мы не этого хотели. Простите, — проговорил и встал. — Хотел предложить помощь, если чем-то смогу помочь, буду рад. Сейчас работаю при новом правительстве, и за мной осталась наша старая квартира на набережной, дом три, квартира семь. — Он остановился и свободной рукой растер колено, словно раздумывал, говорить дальше или нет. — Серафима Андреевна, извините, если сможете, но Силантий, вероятней всего, не выживет. Вам нужно решить, как жить. Понимаю, что для вас мое общество неприятно и я не самый близкий вам человек, но хочу помочь.

— Как? — спросила Серафима; в одном он точно был прав — у нее не было большого выбора кандидатов в помощники.

— Помочь с документами, выездом, если, конечно, есть куда и на что ехать. Крышу над головой и защиту. По крайней мере до тех пор, пока вы не определитесь, как жить дальше, — старательно выбирая слова, проговорил Павел Петрович.

— Спасибо, подумаю, — сказала Серафима и несколько минут раздумывала, стоит ли спросить об отце, а с другой стороны — он сам предлагает помощь. — Павел Петрович, вы случайно не слышали, что произошло с папой?

— Нет, но могу попытаться узнать. Его когда забрали?

— Два дня назад из нашего имения.

— Хорошо, Серафима Андреевна, обещать ничего не могу, но постараюсь узнать все, что возможно.

— Да, буду благодарна. Мы в меблированных комнатах Артемьевой остановились, на случай, если вы что-то узнаете.

Из кабинета вышел серьезный Василий, более серьезный, чем мог быть юноша его возраста в знакомой Серафиме атмосфере, но этот мальчишка был беспризорником, и только бог знает, через что он прошел к сегодняшнему дню.

Василий подошел и смерил взглядом Павла Петровича: — Ты его знаешь?

— Да, — ответила Серафима.

— Он тоже из ваших? — скривясь, спросил Василий.

— Павел Петрович скорее из ваших, — на выдохе сказала Серафима. — Ты же ходил к врачу, что сказал?

Василий запустил руку в копну своих волос, зачесал назад, и от того взгляд стал еще серьезнее.

— Говори, не томи, — сказала Серафима, теряя терпение.

— Что сказать... В общем, то, что дед еще жив, не более как чудом назвать нельзя, у него внутри что-то порвалось от удара. И это, ну там куда-то кровь вытекает, и когда наберется много, ну, понимаешь...

Слезы опять потекли по лицу девушки: — Сделать что-то можно?

— Не, врач сказал, что нельзя спасти.

— Пошли, не может быть такого, — вставая и вытирая слезы, сказала Серафима.

— Серафима Андреевна, позвольте мне, — задержав ее, сказал Павел Петрович. Серафима вновь села на скамью рядом с Василием.

— Сестричка! — выкрикнул кто-то из палаты. — Сестричка, старичок представился. — Слезы потекли по лицу Серафимы. Василий как мог пытался ее успокоить.

— Серафима Андреевна, позвольте организовать ваш переезд ко мне и помочь с похоронами? — спросил Павел Петрович.

— И ты говоришь, что он не «ваш»? Вон как расписывает. Что спрашиваешь? Конечно, надо старичка похоронить, а то кинут в общую могилу за казенный счет — и ни креста, ни таблички не будет, — ответил Василий. — А перевозить ей нечего, сама как есть: узелок да кобыла старая с телегой, сам видел. Кобылу с телегой можно продать. Девчонку к нам возвращать нельзя, хозяйка с мамочкой знается, узнает, что одна осталась, — моментально отправит. Как Ленку отправила, а там уже ее никто не отыщет.

— Ты что такое говоришь? — разозлилась Серафима, вытерев слезы.

— Не ругайся на мальца, он правду говорит. Как зовут?

— Василий.

— Вещей нет, как Василий и сказал? — спросил Павел Петрович у Серафимы.

— Да, только документы и небольшая сумка.

— Вот что, Василий: сейчас проводи Серафиму Андреевну ко мне, адрес скажу, ключ дам, а потом туда и вещи принеси, и, пока не вернусь, побудь с ней. А дальше что-нибудь решим. Договорились?

— Ага, — сказал довольный Василий.

Из палаты вынесли носилки, покрытые простыней: — Вы идите, Серафима Андреевна, я все решу.

Василия не пришлось долго уговаривать, и мальчишка, крепко сжав мою руку, вытащил на улицу; слезы в очередной раз наполнили глаза. Мы шли молча, точнее Василий меня вел, а я послушно шла следом. Улицы были знакомы и в то же время изменились. Изменилось все, включая меня, только пока еще не понимала до конца, в какой мир попала. Словно птенца, жизнь выкинула меня из гнезда, только летать в таких условиях теперь предстоит учиться самой.

— Кажется, тут. Ты была тут? — спросил Василий, оглядывая дом, в котором давным-давно мы, детьми, отмечали дни рождения сыновей Замятиных. Нас, детей, собирали за большим столом в гостиной, угощали вкусным тортом и пирожными, а потом мы носились, сшибая все на своем пути. Играли, устраивали настоящий шабаш.

Совершенно странно, мне казалось тогда, что эти два дня в году нам разрешалось делать абсолютно все, что хотелось.

Уже несколько позже, когда подросли и поступили в гимназии, мальчишки Замятины как-то быстро повзрослели. В их разговорах все чаще стали проскальзывать лозунги про свержение царя, равноправие. И в один из дней был обед в честь именин Марии Федоровны, мужчины ушли пить кофий в кабинет, а нам в гостиную принесли чай. И я слышала, так как дверь оставалась открытой, как Павел высказался особенно резко; папенька встал и молча вышел. Не прощаясь. Пошла следом, но единственное, что он мне сказал: — Собирайся быстрее, жду тебя в экипаже.

После этого дня мы более не общались. Позже дошли слухи, что обоих братьев сослали, младший Алексей поехал учиться в Москву, старший Павел уехал в Европу.

Мария Федоровна очень переживала, но супруг запретил ей писать письма сыновьям. Мы несколько раз встречались с ней в гостиных общих знакомых — в ту пору я начала выезжать после окончания гимназии. И в первую из наших встреч я ее даже не узнала: всегда улыбчивая женщина с искоркой в глазах словно погасла. Мария Федоровна окликнула меня, улыбнулась, и только по этой улыбке я ее узнала. Немного поговорили. Вспомнили. И Мария Федоровна, попрощавшись, удалилась.

Эта маленькая хрупкая женщина жила своими мальчишками, но муж служил в полиции и не мог себе позволить жить в одном доме с теми, с кем ему приходилось бороться ежедневно по службе. Ее жалели, сочувствовали, но за спиной осуждали. Совсем скоро Мария Федоровна прекратила посещать светские мероприятия; несколько раз видела Петра Афанасьевича. Одного. А полгода назад Марии Федоровны не стало. Ходили проститься, но сыновьям не сообщили, а может, не успели. Их не было.

— Серафима, что замерла? Этот дом, нет? — громкий голос Василия и настойчивые толчки в бок вывели меня из воспоминаний.

— Да. Этот, — коротко ответила я.

— Что с тобой происходит? Ты прекращай так замирать. Мне аж страшно стало. Стоишь, ревешь, и тебя не слышно. Как так плакать можно одними слезами? Ума не приложу, — говорил Василий, пока поднимался, таща меня за руку вверх по ступеням.

— Куда идете? А? Оборванцы! У нас не ночлежка, пошли вон отсюда! — прокричала нам толстая женщина в засаленном переднике и закрыла весь проход.

— Мы к Замятину, — рявкнул на нее Василий, который был в несколько раз меньше, но не уступал по громкости голоса.

«Куда я попала?» — в очередной раз пролетела мысль в голове Серафимы. — «Почему люди так беспардонно лезут к другим людям? Мы же никоим образом не помешали ей и вроде даже не натоптали», — думала я, пока Василий продолжал разговор с женщиной, что никак не хотела освобождать проход.

— Нет Замятина. Пошли отсюда. Когда явится, тогда и вы приходите.

— Мы знаем, что его нет. В больничке хозяин. Не далее как четверть часа назад сам лично в ручки ключ мне вручил и велел барышню проводить, — сказал Василий и сделал еще одну попытку отодвинуть женщину с прохода.

— Фи, что это у нас за барышня? — сказала женщина и, отодвинув рукой Василия, посмотрела на меня.

— Я барышня, — еле слышно сказала я. И, собрав всю свою волю в кулак, поднялась на несколько ступеней, отодвинула женщину. Как получилось! Не совсем аккуратно, но прошла выше. Василий теперь шел за мной. В этот момент казалось, что единственным звуком были наши шаги. Пройдя пролет, остановилась у знакомой двери.

Женщина внизу молчала, наблюдая за нами. Василий с интересом смотрел на меня. В глазах читался один немой вопрос: «Не думал, что ты так умеешь?»

— Пришли, дай ключ, — сказала я Васе, прервав молчание.

Немного поковырялась в замке, дверь открылась, и мы, войдя внутрь, шумно хлопнули дверью.

— А я думал, ты реальная барышня? — первым делом сказал он.

— Реальная, но иногда, чтобы барышне выжить, нужно, как выяснилось, уметь и что-то еще, кроме умения вышивать крестиком и делать правильно реверанс.

— Чего правильно? — удивленно спросил Василий.

— Не бери в голову, так поклон называется, — сказала я, расстегивая полушубок.

— Покажи. Ну покажи, что, сложно, что ли? Я вон весь день с тобой хожу.

Серафима развернулась и, не снимая полушубок, сделала самый глубокий реверанс, на который только была способна.

— Так кланяются только монаршим особам, — сказала она, выпрямившись.

— Ты прям реально мне, как царю, поклонилась? Серьезно?

— Василий, ты сегодня меня защищал, как настоящий князь. И я поклонилась тебе в знак безграничной благодарности.

ГЛАВА 7

Василий засмущался: — Барышня, а в знак благодарности давай еще что-нибудь съестного тут поищем. Может, что и найдем, желудок от голода уже сводит.

Раздевшись, вошли в кухню, там все осталось ровно так же, как запомнила. Только стало совершенно пусто и серо, не пахло больше пирогами, что пекла их кухарка. Едой вообще не пахло.

Васька по-хозяйски прошелся по ящикам, но там тоже было почти пусто. Только два кулька одиноко лежали в буфете — с кофе и сахаром.

— Наверное, наш барин не ест дома, — заключил Василий. — И вот как с ним жить?

— Честно говоря, я тоже готовить не умею, — тихо проговорила Серафима.

— Совсем? — озадаченно спросил Василий.

— Точнее сказать — ничего. Понимаешь, у нас в доме была кухарка, и мне приносили все, что хотелось, по первому требованию, — оправдываясь, проговорила Серафима.

— Хорошо же вам, графьям, жилось, — сказал на выдохе Василий. Лицо его оживилось, брови взмыли вверх, и на лбу появилось несколько складочек. — Ладно, с вами все понятно, но есть от этого мне меньше не стало. Пойду тогда вещички твои заберу из комнат. Да еды какой-никакой возьму в счет уплаты за комнату.

— А хозяйка тебе отдаст? — спросила Серафима, удивляясь житейской мудрости этого маленького человечка.

— Конечно, — протянул Василий. — Лучше скажи, где и что нужно взять. И напиши записку на всякий случай для хозяйки.

— Хорошо, пошли, в кабинете, наверное, должно остаться все необходимое. — Серафима под диктовку написала записку, рассказала своему защитнику, где старик припрятал деньги и документы. И тот удалился, оставив девушку наедине со своими воспоминаниями.

В тот момент Серафима так доверяла Василию, что не могла даже и предположить, что мальчишка мог ее обмануть. Только спустя два часа, когда, по всей вероятности, Василий должен был уже возвратиться, его не было. Это беспокоило девушку, но она не знала, что в таких случаях нужно делать. Вчера так же точно не вернулся Силантий, а сегодня пропал и Вася. Девушка то и дело выглядывала в окно, что выходило на центральную улицу, но его так и не было видно. Вдалеке слышались ликование толпы и топот сотни сапог, как на параде, что стройными рядами шли по мостовой в далеком прошлом. Серафима вспомнила, как светились на солнце их начищенные сапоги; почему-то только вид сапог и топот так врезались в память, что она и сейчас, спустя столько времени, продолжала их отчетливо слышать.

Павла Петровича тоже не было. Почему-то Серафима даже не спросила, когда его выписывают из больницы, даже не спросила, что с ним приключилось. Только набросилась на него с обвинениями. Как же некрасиво… Сделала. Лицо ее вдруг вспыхнуло… Может, зря она сюда пришла? Серафима стала мерными шагами ходить от одного угла комнаты в другую, словно этот ее марш мог придать силы.

Напольные часы включились и отмерили коротким звоном полчаса. Василия уже не было три часа, подумала Серафима и вновь выглянула в окно.

Вдалеке увидела знакомую фигуру в клетчатой кепке и копну белокурых волос, что так четко выделялась среди массы людей. Этот маленький гражданин вел под уздцы лошадь, а наперевес лежало несколько мешков. Телеги не было.

Мальчишка скрылся в воротах, а Серафима отошла от окна; волнение захватило — Василий не бросил. Хотя мог забрать и деньги, и лошадь, все продать и жить себе спокойно и, наверное, довольно долго один. Вероятность встретиться в городе, где сотни тысяч людей, практически минимальна, — рассуждала Серафима, дожидаясь Василия в прихожей. Дверь внизу хлопнула, и тяжелые шаги гулким эхом разносились по парадной. Серафима подбежала к двери и открыла. По лестнице поднимался Василий с тяжелым мешком наперевес. Девушка подбежала к нему и хотела помочь.

— Лучше посторожи, пока за вторым схожу, негоже овес без присмотра оставлять. Уведут, — сказал мальчишка и торопливо спустился по ступеням; дверь хлопнула, и через несколько мгновений Вася уже волок второй мешок, еще больше, чем первый. — Вот выторговал у одного лавочника за телегу. Представляешь, только выехал от хозяйки, а посередине дороги телега раскорячилась: колесо сломалось, а за ним и рессора вся искривилась. Этот бегает вокруг и только охает. Увидел меня и говорит: «Дай телегу мне на время, товар свезти, два пуда муки отсыплю». А я ему говорю: «Два пуда — то хорошо будет, но мне лошадку кормить надобно, вот если еще мешок овса и три пуда муки дашь, то забирай всю телегу, только без лошади. Тебе ж все равно возвращаться, а сейчас ты вряд ли свою починишь — все бастуют. А коль найдешь, кто починит, то и продать сможешь». Он мне говорит: «Нет, мне телега не нужна еще одна, только на время». А я ему говорю: «Прости тогда, барин, нет времени за два пуда муки с твоей ношей разъезжать, и так, мол, опаздываю, барышня волнуется». Барин разозлился, шапку снял, возмущался, хотел меня за уши оттаскать, но тут морячок за руку барина схватил да как закричит: «Ты по что ребенка трогаешь? Хочешь — бери телегу, как он предлагает. Нет? Так отпусти! Привыкли, что все как вы захотите». Ну, барину деваться было некуда. Дал мне мешок овса и три пуда муки. Хотел моряку за подмогу отсыпать муки или овса на кашу, но он сказал: «У малых детей не отнимаю!» Помог мне распрячь лошадь, погрузил все и вон до угла спровадил. — Василий рассказывал очень эмоционально, в лицах, то и дело копируя речь то одного, то другого.

Совместно занесли один мешок, а за ним и второй. От усталости Василий так и сел в прихожей на маленькую табуреточку, вытерев пот со лба и раскрасневшись.

— Так, этот с зерном пусть тут стоит, — сказал Василий строго. — А второй нужно разобрать, там три кулька с мукой, пирожки, хлеба ломоть и курица целая.

Серафима, что держала за угол мешок, растерянно посмотрела на Василия. — Барышня, курица готовая и, наверное, даже еще и теплая, — проговорил он, смеясь, и Серафима рассмеялась вместе с ним.

Дом Замятиных считался современным: тут была проведена вода, электричество и даже стояла ванна, только вот вода из крана была только холодная, как уже успела ощутить Серафима, но она текла, и это уже было хорошо. Так что немаловажно, в квартире стояло несколько английских печей, а в кладовой, где раньше хранились продукты, теперь была выложена поленница дров.

Девушка разобрала припасы, нашла тарелки, салфетки, приборы, и они сели обедать. Вначале Серафима пыталась разрезать курицу, но та только и делала, что каталась по тарелке. Василий внимательно наблюдал за ней и улыбался. Серафима, видя это, рассердилась и села. — Хорошо, юноша, а как бы вы с ней поступили? — спросила девушка строго, садясь на стул, протягивая Василию вилку с длинными зубцами и нож.

Василий вздохнул, встал: — Барышня, единственный раз, когда мне доставалась целая курица, я ел ее так, — мальчик оторвал сначала одну ногу и положил ее на тарелку Серафимы, потом оторвал вторую, сел и, не выпуская ноги из рук, начал есть. — Вкусно! — протянул мальчишка с набитым ртом, растягиваясь в улыбке.

Серафима посмотрела на него, на курицу, отложила в сторону приборы, что до сих пор были в руке. Последовав примеру Василия, тоже начала есть.

Мальчишка весело улыбался, наблюдая за тем, как Серафима пытается не испачкаться и как не получается это сделать. В итоге после нескольких попыток Серафима начинает есть так же, как и Василий, торопливо жуя большие куски мяса.

В дверь настойчиво постучались. Куриная нога так и зависла в руке Серафимы по пути в рот. На секунду девушка замерла, с Василием переглянулись, но не произнесли ни звука.

Серафима положила курицу и, вытерев руки о салфетку, хотела встать, но Василий придержал ее за руку. — Подожди, барышня, — проговорил еле слышно.

Стук более настойчиво повторился. — Серафима Андреевна, это Павел Петрович, — услышали они. Теперь Серафима встала, промокнув губы салфеткой, положив ее на стол, пошла открывать дверь хозяину квартиры.

— Здравствуйте, Серафима Андреевна, а я грешным делом подумал, что передумали воспользоваться моим гостеприимством, и собирался вас идти искать, — говорил Павел Петрович торопливо, войдя в прихожую; в руках у него был большой сверток из коричневой бумаги.

— Здравствуйте, — еле слышно проговорила Серафима, смущаясь. — Мне некуда больше идти, — так же тихо продолжила, опустив голову.

— Серафима Андреевна, вы можете быть у меня столько, сколько вам нужно.

— И это хорошо, — сказал вошедший Василий, продолжая покусывать косточку, на которой совсем не осталось мяса.

— А вижу, ваш маленький защитник не оставил голодной, — весело сказал Павел Петрович, протягивая Василию сверток. — Только осторожно, сверху лежат яйца.