- -
- 100%
- +
Блогер
Не так давно в больницу доставили популярного блогера. Юноша решил покончить с собой не столько из-за наложенного на имущество ареста, сколько из-за невозможности пользоваться интернетом. Иначе говоря, что чуть не погубило его, то и стало спасением. Парадокс? Отнюдь. Большую часть жизни Роман сознательно провел под прицелом собственной видеокамеры. Привык.
Под камерой делал все – ел, пил, даже с девушкой обнимался. Кажется, допусти такую опцию, как подглядывание за душой, он и сюда бы впустил своих подписчиков, лишь бы платили деньги и давали просмотры.
Без Интернета впал в депрессию. Заплутали в голове суицидальные мысли. Но в самый критический момент вдруг понял, что роскошные кадры с самоуничтожением пройдут мимо жаждущих взглядов. На миру, говорят, и смерть красна. Это точно про Романа. Хотя, надо сказать, что психика у него была прочная и совершать суицид до момента запрета на интернет он не собирался.
Придумывал развлечения, пускал в эфир, был доволен жизнью и умножал довольство на капитал. Сетевая политэкономия.
Умножал, умножал, умножал. Но не делил-ся. Гонорары текли широкой рекой. Возникало желание сокрыть полный доход. А для этого нужно было всего лишь поделить сумму на множество мелких под чужими именами. И вывести в один карман. Схему ухода от налогов прикрыли, имущество арестовали, самого блогера отправили под домашний арест без права пользоваться интернетом. И тут открылись такие скелеты в шкафах, что впору вешаться. Но как вешаться без видеокамеры? Люди не поймут. И не будет яркой прощальной роли, которая соберет еще миллиона два лайков. Лайковая политэкономия.
Не просто въелась в кожу блогера. Стала его сутью. В первый день вынужденного поста от интернета и подписчиков он еще храбрился, показывал из окна дома журналистам на улице неприличные жесты, смеялся, кривлялся, покачивал головой. А потом исчез с радаров. И лишь спустя месяц затвора в отделении больницы рассказывал лечащему врачу, в какую крутую депрессию он попал без публики, и как тяжело ему давалось решение уйти из жизни. И как не смог он это реализовать, потому что рядом не было зрителей. Беда. А петля была уже готова.
Роман говорил о своей депрессии примерно следующее:
«Я и предположить не мог, как сильно завишу от интернета. Блогерство стало моей религией. Я был связан с виртуальным миром живой пуповиной. И когда мне перекрыли связь, я стал задыхаться. Ломка страшнее чем от веществ. Ходил из угла в угол. Страдал психологически. А это отражалось на физическом самочувствии. Ничего не хотелось. Только одного – снова предстать перед миллионной аудиторией. Пробовал читать. Через час швырял книгу. Пробовал заниматься гимнастикой. Выходило хлипко. Потому что не было аудитории. Хотел освоить какую-нибудь духовную практику. И тут не получалось без людей. Мне нужны зрители. Я это понял. Ничего не могу, если на меня никто не смотрит. Если меня не хвалят виртуальными лайками».
Когда я услышал это признание, вспомнил почему-то рассказ Чехова «Пари». Главный герой – юрист – оспаривал перед банкиром идею: любой срок в тюрьме гуманнее смертной казни. В горячке спора банкир предложил юристу за огромное вознаграждение доказать свою правоту и отсидеть взаперти пятнадцать лет. Банкир заверил, что если юрист выиграет, то получит два миллиона рублей. Молодой человек согласился и провел в одиночестве много лет. Перечитал множество книг, проштудировал горы религиозной и философской литературы. Стал мудрым, крепким физически, освоил гимнастику ума и тела. А в то время банкир оказался банкротом. Чтобы не возвращать деньги, решил убить юриста. Но юрист прервал пари и тайком покинул тюрьму. Он свободен. Деньги и страсти вокруг них для него теперь не главное.
Много лет в одиночестве… Среди книг, мудрецов и гениев. А жизнь за стенами вынужденной тюрьмы кипит страстями. Богатые превращаются в нищих, неимущие богатеют, люди гибнут за металл…
Если переложить историю чеховского героя на судьбу современного блогера Романа, то у юноши все впереди. Если, конечно, он преодолеет себя и пойдет по пути мудреца. Как думаете, преодолеет? Пойдет?
Писатель
Среди литературной богемы много людей, мягко говоря, странных. И это нормально. Творчески активный человек всегда немного инакомыслящий. Не в политическом, а в психоэмоциональном смысле.
У меня есть знакомый писатель Андрей Уточкин (фамилия изменена). Он пишет оригинальные рассказы. При этом совершеннейший музофоб. Боится музыки и бежит от нее, как от огня. Говорит: «Познавший гармонию музыки, будет убегать от шума. А познавший гармонию тишины, будет убегать от музыки».
Андрей музыки избегает. Боится ее. При этом в прошлом он заядлый меломан, ценитель прекрасных мелодий, фанат дискотек. У него замечательный слух. Может с трех нот угадать мелодию. Но теперь настолько дорожит внутренней и внешней тишиной, что проповедует полный отказ от слушания музыки. Рассуждает так:
«Когда вы впускаете в себя музыку, она начинает вами овладевать. Неприметно и мягко. Самое изощренное искусство соблазнения – музыкой. Вами обладают против вашей воли, точнее с полным безволием к сопротивлению. Потому что инструменты музыки – это воздействие на утонченные сферы мозга. Я познал тишину и теперь не отрекусь от нее. Напротив, когда я бываю расслаблен и случайно пускаю в себя чужой дух в виде очаровательной мелодии, я подчиняюсь ей. Я уже не совсем я. Слушаю какого-нибудь Джимми Хендрикса и рыдаю. Зачем? Мне разве горько? Нет. Музыка тащит меня за собой. Джимми Хендрикс увлекает меня в неизвестную страну плача. Мне это нужно? Слушаю Курта Кобейна, мне от тоски провалиться сквозь землю хочется. Вы скажете классика? Все тоже самое. Моцарт, Бах, Бетховен, Шуберт. Они отнимают меня у самого себя. За что же я должен быть им благодарен?
Есть, впрочем, и побочный эффект моей психологии – шум меня просто уничтожает. Убивает в прямом смысле. Если кто-нибудь из соседей берется за ремонт, будьте уверены, ваш покорный слуга уже в лесу. Только лес и спасает».
Он признался мне, что поссорился со своей девушкой, когда она застала его наедине с музыкой. Уточкин рыдал, как рыдают на исповеди в церкви. У него в тот момент была обнажена душа. А это хуже обнаженного тела. Когда девушка открыла своим ключом дверь его квартиры и услышала рыдания, тут же бросилась в комнату и увидела склонившегося над радиоприемником Андрея, который утирал рукавом слезы. Играл Карлос Сантана, латиноамериканский гитарист, который умеет выворачивать душу наизнанку. Зачем Андрей сразу не выключил звук и продолжил самоистязание мелодией, сказать было невозможно. Что-то, видимо, от мазохизма присутствовало в его безволии. И, потом, он был уверен, что никто не застанет его в таком позорном положении.
Девушка бросилась к нему на шею и просила рассказать, что случилось. А он холодно взглянул на нее и накричал. Худшее, что можно было придумать в эту минуту. Она застала его в обнажении души. Никому и никогда Андрей не позволял этого сделать. А ведь человек в такие мгновения становится противен сам себе.
Девушка обиделась и ушла.
Он потом пытался донести до нее суть произошедшего, звонил ей многократно, но это только усугубило пропасть между им, ненормальным, и ей, нормальной девушкой. Не поняла. При чем тут какой-то Карлос Сантана? Отговорки? Он принимает ее совсем за ду-ру? Если не хочешь встречаться, имей мужество честно и открыто об этом сказать. А то придумал какую-то утонченную музофобию и приплел латиноамериканского гитариста. До чего же любят писатели усложнять банальные вещи. Она ему показала, как надо говорить. «Да, пошел ты!» И все. Какие могут быть сложности?
Калька Кафки
Расстройство личности студента Димы из второго спокойного отделения мне понятно и без штампованных диагнозов. Пытается жить социальной жизнью, вступает в какие-то молодежные сообщества, умен, активен, сочиняет стихи и поет под гитару. Но в какой-то момент хочет исчезнуть из поля общественной жизни и убежать в себя. И убегает. Так глубоко, чтобы до него не могут докопаться даже самые близкие люди. «Для одних уход в себя – это бегство больного, для других – бегство от больных». Дима-студент совместил эти крайности. Он уходит в себя, больного, от других больных. И во время этих приступов мизантропии с ним приключается одна и та же история. Калька Кафки. Подобие «Процесса», в котором маленького человека, уютно живущего в тихом болоте мещанства, вдруг выдергивают чье-то грубой и властной рукой и тащат на судебный процесс, где маленький человек виновен. Только в чем? Просто виновен и все. Потому что он маленький человек. Винтик в огромной механике бездушного государства. И еще потому, что его «болотное» мировоззрение не совпадает с мировоззрение активной части двигателя внутреннего сгорания. Студент не хочет ни сгорать, ни двигаться с большой скоростью. Он хочет жить в своем уютном болоте, и чтобы его никто не дергал.
И вот бьется этот маленький человек за право жить в своем теплом мещанском болоте, бьется как может, насколько хватает сил. Готов умереть за свое крохотное мещанское счастье. А там люди извне, не знающие сочувствия, вытаскивают его снова и снова на процесс. Примерно такой бред во время приступов психического расстройства повторяется с Дмитрием. Он описал это в стихах:
«Приходит ночью. Только лягу, на суд плывет моя кровать. И вот ведут меня с конвоем. Смеются, чтобы убивать».
Студент оказывается в огромном зале, куда его доставляют силой под конвоем (очевидно, образы агрессивного мира, в котором юноша пытается социализироваться), вокруг него множество одинаково осуждающих лиц. Без эмпатии. Брось Диму ко львам – эти люди расплывутся в восторге. «Ату его! Он не наш!».
Дима сидит в центре зала. В лицо ослепительно бьют лучи софитов. Он как в большом шоу (очевидно, еще один образ мира сего – хлеба и зрелищ. Чем больше и сильнее зрелище, тем меньше нужно хлеба наДсущного), наверху кресло прокуратора, судьи что-то пишут. Адвокатов нет. Зачем? Все равно, виновен.
– Вы признаете себя виновным? – звучит металлический голос скрытого от света судьи.
– В чем? – осторожно интересуется Дмитрий.
Холодно. Страшно. Хочется домой в теплый мещанский уют привычного уклада. Ему не хочется тягать смыслы и переворачивать вселенную. Он не Бог и не титан. Он маленький человек покоя. Оставьте его. Но его снова возвращают к публичной порке.
– Повторяю. Вы признаете себя виновным?
– Да. Признаю, – тихо соглашается он, понимая, что по-другому нельзя.
– Вы готовы понести наказание?
– Готов, – тихо соглашается Дима.
– Вас приговаривают к расстрелу.
– Что-о-о-ооооо!?
Дима вскакивает со стула пыток, рвется к судье, но безжалостные руки стражи принуждают его вернуться.
– Не хочу! Не хочу! Не хочу! – кричит Дима, захлебываясь в слезах. – Оставьте меня в покое. Что я вам сделал?
– Вот именно ничего, – отвечает металлический голос. – И это самое страшное.
Приступы обычно заканчиваются через неделю-другую, иногда переходят в кошмары, и эти кошмары, выплеснутые из подсознания в искаженную реальность, действуют на психику как крепкий настой – Дима приходит за помощью к психиатру самостоятельно. Его выводят из расстройства, прописывают антидепрессанты, примерно полгода студент пытается наладить дружеские отношения с внешним миром, но происходит какой-то неочевидный срыв, и все начинается заново – по одному и тому же сценарию – Кальки Кафки.
Баба Нюра
Ей 78. Последние пятнадцать лет после смерти мужа тянулись как привязанные. Круг общения устоялся и стал похожим на маленькое болото. Образовалось стойкое сообщество бабушек, которые изо дня в день брюзжали и жаловались на здоровье. Проклинали плохую жизнь, ругали цены в магазинах, размышляли, как повыгоднее купить лекарство от давления, сетовали на неблагодарных внуков. В результате сама баба Нюра стала брюзжать, как все, искать на себе болячки возраста, примерять те «стигматы» 70-80-летних, что появлялись у ее соседей и подруг. Но примириться с таким существованием она не могла – душа стонала.
Тогда 78-летняя баба Нюра, человек в прошлом активный, направилась не к батюшке в церковь, не к прославленным знахаркам, а на прием к обычному психологу. Приятный молодой человек внимательно выслушал ее и дал совет, которым она решила воспользоваться. Ей понравилась его образность.
Он сказал: «Если вы хотите сбросить с себя давление возрастной группы, которая смирилась со своей старостью не самым правильным образом, похороните то, что вам мешает. Выкопайте могилу, поставьте ложным смыслам красивый памятник, поплачьте и начните ту жизнь, которая принесет вам энергию и комфорт.»
Баба Нюра отправилась в магазин, купила себе кожаную «косуху», джинсы, набила себе татуировку на правом плече, покрасила волосы в фиолетовый цвет и начала новую жизнь.
Бабушки-соседки ахнули, когда увидели, как из подъезда выходит… то ли бабушка, то ли виденье.. И – хором осудили ее. «С ума сошла наша Нюрка». А Нюрка была уже не «наша», похоронила бабушка свою «старушность» в могиле забвения и открыла в себе источник желания жить. Этот источник истекал из молодежной культуры, которая пришлась по душе бывшей старушки.
«Мне Кобзон не нужен», – рассказывала она вскоре в парке группе молодых людей, которые пришли посмотреть на маргинальную бабушку. – «Он напоминает о времени, когда все строем ходили. Я этого не хочу. Лев Лещенко? Отстой полный. Другое дело – Энимал Джаз или Птаха».
Танцевала баба Нюра иногда прямо на улице под композиции любимой группы «Король и шут».
В парке освоила скейтборд. Иногда падала, смеялась, вставляла в уши наушники, и веселилась как девушка.
Молодые приняли бабу Нюру как свою.
«Старость» осудила ее и «похоронила».
Соседки отворачивались, когда ее подвозил на мотоцикле к дому какой-нибудь бородатый «кавалер» -рокер. Шептались, что она окончательно сошла с ума.
Хотели даже пожаловаться участковому, только не знали, на что. Наконец, придумали.
Написали кляузу следующего содержания.
«Просим принять меры к Анне Н. из 49-й квартиры за то, что она растлевает молодежь. Вместо того, чтобы показывать молодому поколению пример благочестия и мудрости, Анна Н. пустилась в молодежный раз-врат, покрасила волосы (бессовестная), разъезжает с мужчинами на мотоциклах, слушает дурную музыку, не удивимся, если она употребляет какие-нибудь вещества. Просим срочно принять меры».
Если перевести с официального языка на понятный, то «старость» жаловалась на то, что баба Нюра перестала ее жаловать – сидеть на лавках у дома, осуждать молодежь, жаловаться на высокие цены и неблагодарных внуков, размышлять, как экономнее купить лекарство от давления и т. д. Иными словами, стала не своя. Чужая. А для чужих – своя.
Любопытно в этой истории то, что никто не поинтересовался у самой бабы Нюры, каково ей живется в новом качестве? Поспешили сразу осудить.
Бабушка продолжает вести активную жизнь, записывает музыкальные клипы, которые выкладывает на собственном канале, пишет песни и стихи, содержание которых – ответ закостенелой массе ее сверстниц, которые осуждают, кляузничают, не могут пройти мимо ее вновь открывшегося счастья.
«Я соглашаюсь с ними, что дура-баба, – напевает она. – Но жить хочу как поет душа.»
Театр
Приступ случился в храме.
Виктор Андреевич не был религиозным человеком. Но после выявленной у него в голове опухоли, которая стала менять его восприятие реальности, он неожиданно ухватился за последнюю надежду – Бога. При этом он не стал вдруг верующим. Просто ему ничего не оставалось делать, как пойти по самому проверенному пути к чуду – обратиться к Богу за помощью.
Сказать откровенно, он и в чудо не очень верил. Докторам – да. А в чудо нет. Хотя слышал множество историй, когда чудо исцеления происходило именно внутри церкви. Главное же – поверить. И еще вопрос: насколько сильно поверить? Потому что поверить без капли сомнения не удавалось даже мужам апостольским. Что уж говорить о нем, человеке с двумя высшими образованиями и законченной еще в СССР школой марксизма-ленинизма?
И все-таки он сделал первый шаг – вошел в церковь. Врачи предупреждали его не делать резких движений головой, чтобы избежать приступов. Но когда переступаешь порог храма, сразу забываешь о врачах.
Приступ начался в полупустом храме. Виктор Андреевич вошел, перекрестился, поклонился глубоко, театрально, и фальшиво, легкой щепотью взвешивая перед собой воздух. И тут же поймал себя на мысли о том, что делает это как актер в театре перед публикой. Так нельзя. Господь видит сердце каждого. Он поклонился еще раз – глубже. И почему-то подумал о театре.
Если бы Господь Бог и ангелы сидели в первых рядах, они бы похлопали артисту. И вызвали бы его на «бис». Идиотская мысль.
После глубокого поклона Виктору Андреевичу стало нехорошо, храм закружился, разогнался до скоростей детского аттракциона с лошадками в парке, потом неожиданно остановился, а Виктор Андреевич упал на колени.
Старушка, которая чистила подсвечники, умиленно взглянула на ревнителя веры и перекрестилась.
Виктор Андреевич поднялся с новыми ощущениями пространства. У него возникло стойкое ощущение, что за ним наблюдают. Глаз Божий? Виктор Андреевич вздрогнул – неужели началось? Неужели опухоль? Вспомнил, как приятель его рассказывал, как гордыню смирял. Такой же выпускник школы марксизма-ленинизма. Заболел, пришел к вере, стал вести духовную жизнь. Исправлялся. Не мог публично кланяться и креститься перед церковью. Зажат был психологически. В новом качестве своем с удовольствием рассказывал, что это «бесы пудовые гири на его руки надели», он пыжился, потел, поднимал сначала правую руку ко лбу, потом заводил к пупку, еле удерживал, на плечах руку сводило, он сгибался к земле, и тут одолевал иной бесенок – смешливости.
Теперь и у Виктора Андреевича возникло какое-то смешливое настроение – как будто тот же бесенок напал.
«О чем я думаю? Мне о себе бы. Прости, Господи. Заигрался», – подумал Виктор Андреевич, не веря в того, к кому обращался. И в третий раз поклонился полу. И что? Ну, точно в него впился всевидящий глаз, оптическое око. Он его нутром чуял.
Выпрямился и не поверил своим глазам. Прямо на него смотрел глазок видеокамеры.
Что же это такое? Глаз Бога?
Виктор Андреевич подошел к старушке и указал пальцем на камеру.
– Ах, это? – ответила женщина. – Не обращайте внимание. Это во всех храмах сейчас. Указание правящего архиерея.
– А разве Бог не все видит? – спросил изумленный Виктор Андреевич.
– Бог все видит. А кражи пресекает охрана.
Виктор Андреевич вышел из храма и побрел домой. Его не покидало ощущение, что за ним постоянно кто-то приглядывает. Несколько раз он резко тормозил и оглядывался. Какие-то мужчины отворачивались, делали вид, что они заняты делом.
Виктор Андреевич заметил проходной подъезд, замедлился, потом нырнул в подъездный проем и исчез, а выскочил уже на другой улице. Рассмеялся, представляя себе обескураженные лица преследователей. Однако до самого дома было ощущение, что за ним наблюдают. А перед входом в подъезд стало совершенно ясно – всевидящее око находится в нем самом. Внутри него. В районе сердца.
Жены дома не было. Она вышла в магазин. Дочка слушала музыку в своей комнате.
Виктор Андреевич опустился на диван, посмотрел на часы настенные, секундная стрелка почему-то двигалась очень быстро, с невероятной скоростью, как детские лошадки на аттракционе в парке, голова закружилась, и Виктор Андреевич почувствовал явное присутствие Бога в комнате. Бог стоял за его плечами и чего-то ждал.
– Зачем камеры наблюдения в храме? – раздраженно воскликнул мужчина. – Зачем ты за мной постоянно наблюдаешь? Почему я должен верить в тебя?
Бог не ответил. Виктор Андреевич резко поднялся, кровь ударила в голову, и он свалился без чувств.
Потом была Скорая помощь, больница, операция, близкие люди, хлопоты. Не было темного тоннеля, о котором часто рассказывают люди после реанимации, не было света в конце тоннеля.
Но было стойкое ощущение того, что за ним наблюдает всевидящее око.
Спустя полгода после операции Виктора Андреевича неожиданно потянуло в церковь. Он пришел, спокойно поклонился, спокойно поблагодарил Всевидящее Око за помощь и вышел со стойким ощущением, что чудо есть.
Убийца
Галина Ивановна первая заметила странности зятя. Отчуждение в глазах, «мертвый» взгляд и еще что-то пугающее, что она прочитала в душе Юрия через его глаза. А когда зять неожиданно отпустил бородку и усы, и стал часто закрывать глаза темными очками, женщина поняла, что готовится неладное. Несколько раз она обращалась в полицию с жалобами (дурное предчувствие), однако заявление ее не принимали под предлогом надуманности умозаключения. По факту нет преступления. Значит, поводы надуманны. А если случится непоправимое? Тогда и приходить? А профилактика семейного насилия. Теща проявила недюжинное упрямство и сумела достучаться до полицейского руководства.
Заявление все-таки приняли по фактам бывших ранее семейных скандалов, во время которых звучали угрозы физической расправы со стороны мужа. Отписали участковому инспектору без всякой надежды возбудить уголовное дело. Однако, обстоятельства стали складываться по неожиданному сценарию. Пришлось передать расследование в оперативные службы.
Юрий профессиональный фотограф. В браке с Викторией провел 10 лет. Детей не было. После многочисленных ссор и скандалов решил устранить жену, чтобы начать отношения с другой женщиной. Нашел исполнителя убийства, договорился, заплатил аванс, в момент передачи денег был задержал. «Киллером» оказался оперативный сотрудник.
После возбуждения уголовного дела фотограф был направлен в психиатрическое отделение тюремного типа. Адвокаты настояли на судебно-психиатрической экспертизе. Пытался косить под шизофреника, рассказывал врачам, что будто бы заказать жену ему приказали «голоса», которые он слышал в течении последнего года. Они угрожали ему, подчинили себе его волю, и он не мог оказать сопротивление всему, что приказывали Свыше.
После применения «сыворотки правды» (амитал-кофеиновое растормаживание) фотограф дал уникальное признание. Классическое признание психопата. Записано судебным психиатром.
«После ее угроз уйти к другому я взбесился. Но не стал, как раньше, устраивать пьяные скандалы, нет, затаился и ждал. Даже пить бросил. Чего ждал? Наверное, окончательного решения поставить крест. Она не могла по определению существовать, если не было в ее жизни для меня места. Я ей об этом сказал сразу после свадьбы.
«Или со мной навсегда, или никак».
Она рассмеялась. Подумала, что шучу.
Три года мы были счастливы. Через пять я начал замечать, что ей со мной скучно. А через десять понял, что она ненавидит меня. Хочет развестись и начать романтические отношения с Игорем с местного телевидения, который нас снимал на годовщине свадьбы. Я фотограф и хорошо понимаю, на кого, как и зачем смотрит женщина. Меня в этом не обманешь. Чутье.
Ревность – штука долгоиграющая. Я страдал, но и наслаждался картинками будущей мести.
В какой-то момент все исчезло. Злость на мир, на людей. Исчезло все, что разгоняло скуку. Вошло в меня холодное и расчетливое желание мести. И все. Более меня ничего не радовало.
Словно кровь она из меня всю выпила, потроха подменила опилками. Только мозги остались. Холодные.
Когда я окончательно принял решение расправиться с ней, у меня внутри как будто выключился какой-то важный тумблер: я перестал узнавать себя. Пошлый, серый, безликий – что может быть хуже для человека творческой профессии? Мои заказчики смотрели на меня странно и отказывались сотрудничать. Как будто у меня на лбу проявилась каинова печать. Но я фотограф. Внимательно разглядывал свое лицо в зеркало и никакой печати не находил. Глаза только стали холодными. И все.
Я решил перестать бриться. Знаете, почему? Потому, что борода и усы отвлекают от глаз. И я не прогадал. Когда появилась борода, ко мне снова пошли заказчики. Ловко я придумал? Решил, что побреюсь только тогда, когда исполню задуманное.
Задумал собрать вечеринку к годовщине нашей свадьбы. Как следует погулять. А потом сделать так, как будто Вика сбежала от меня с любовником куда-нибудь заграницу. Мне показалось, что теща моя стала о чем-то догадываться. Когда мы были у нее в гостях, она не сводила с меня глаз. Потом сказала: «Ты ведь моей доченьке никогда не сделаешь плохо?»
Я вскипел.
– С какой стати я должен ей делать плохо? – закричал я.
А она (дура) подошла ко мне, посмотрела мне прямо в глаза и перекрестила. Верующая она. Дура. Просто не мог сдержаться. Ушел. Убежал. Почему она могла догадаться? Я ведь все свое носил в себе. Был настоящим Лектором.
Вы спрашиваете, что означает, когда внутри холод? Страшно. Как мрак души, как туман, не способный рассеяться. Почему так подло устроен мир? Если ты чего-то опасаешься, обязательно найдутся люди, которые начнут заглядывать тебе в душу через глаза. Страх лукавый попутчик. Но совсем без страха нельзя. Страх трезвит как холодный душ.