Тёмная материя

© Меркушев В.В., обложка, илл., текст, 2026

© «Знакъ», 2026

Иллюзия

В заводской клуб был приглашён фокусник. Такое событие можно было бы посчитать заурядным, если бы мероприятия подобного рода происходили здесь регулярно. Но нет. Заполучить кого-нибудь из артистов удавалось нечасто, а если и удавалось, то исключительно за счёт личных связей активистов профкома или заводской администрации. И вот сегодня, наконец, кому-то из них посчастливилось зазвать артиста к нам в гости и, понятно, в клубе ожидаемо был аншлаг. Зал, который не в силах комфортно разместить всех собравшихся, теперь стоически позволял людям толкаться в проходах и толпиться прямо у сцены, допуская располагаться даже на краю оркестровой ямы.

Мне повезло. Я сидел в самом центре партера, что было, пожалуй, самым удачным местом, поскольку пришедшие заблаговременно и занявшие первые ряды, испытывали сейчас очевидное неудобство, созерцая спины тех, кто не успел прийти вовремя. Но никто не возмущался. Большинство людей хорошо знали друг друга, а всё недовольство адресовывалось фокуснику, который опаздывал или зачем-то задерживал свой выход к зрителям, ожидающим от него если не чуда, то точно каких-нибудь необычайных штук.

Рядом со мной сидел седовласый мужчина в немодном чёрном плаще, хранивший завидное спокойствие и безучастно наблюдавший за происходящим. Прежде на заводе я его никогда не видел, да и не походил он на заводского. Скорее всего, это был один из тех, кто приехал к нам в клуб вместе с артистом.

Наконец-то фокусник появился. Зал сначала загудел, захлопал, затем движение быстро прекратилось, выкрики смолкли, и разноголосый шум сошёл на нет.

Фокусник, деланно улыбаясь, решил начать с весёлого. «Вы знаете, почему море солёное?» – при этом вопросе губы фокусника потеряли улыбку, и его хитроватое лицо приобрело загадочное выражение.

Наверное, это был его дежурный вопрос, с помощью которого он искал контакта с пришедшими на его представление, однако зачин артиста испортил кто-то из стоящих прямо у сцены. Встрявший в представление шутник громогласно заявил, что всё дело в пересоленной селёдке. По залу тотчас покатился грубоватый смешок. Но артиста это не смутило. Он пропустил мимо ушей хамоватый выкрик и повторил шутку про плавающую селёдку, вызвав в зале повторную волну смеха.

Польщённый благорасположенным настроением зала, артист растянулся в притворной улыбке и, манерно кланяясь, горделиво объявил:

– Хотелось бы начать с чего-нибудь простенького. У почтенной публики не будет возражений?

– Давай, начинай уж! Не томи! Оно можно, токмо чтоб не того, чтоб не оглоушило! – посыпались нестройные голоса.

Несмотря на нетерпеливость собравшихся, артист выдержал многозначительную театральную паузу. Наконец, он снял свой цилиндр и основательно его потряхивая и постукивая, дал убедиться любопытствующим, что в его головном уборе ничего нет.

– Пусто! – гулко выкрикнул артист. Тут же на сцене показался ассистент фокусника с табуреткой и отрезом белой блестящей ткани. Принесённый реквизит немедленно пошёл в дело, артист что-то пробормотал над задрапированным цилиндром и резким движением сорвал с него блестящий покров. Из головного убора артиста теперь выглядывали настоящие заячьи уши.

Фокусник торжественно обошёл табуретку, затем ухватился за торчащие уши и с возгласом «але-гоп!» потянул их на себя. Однако оттуда показался не заяц, а метры пушистой ленты из белоснежного тюля, которую ловко подхватил ассистент и под овацию зала унёс за кулисы вместе с табуреткой и блестящей тканью.

Артист, довольный собой, победно оглядел зал.

– Хотелось бы попросить на сцену кого-нибудь из зрителей, чтоб никому не пришло в голову, что я использую здесь подсадных! – язвительно произнёс артист и захлопал в ладоши. Зал не замедлил поддержать его бурным рукоплесканием.

– Ну, Валя, давай ты! – проявили инициативу литейщики, выталкивая из своих рядов формовщицу с плавильного участка, без бойкого выступления которой не обходилось ни одно заводское собрание. Та, недовольно отмахиваясь от протянутых к ней рук, встала со своего места и важно направилась к фокуснику. Несмотря на крайнюю плотность толпы, зрители послушно расступались перед неустрашимой формовщицей, позволив ей беспрепятственно подняться на сцену, где уже был водружён огромный фанерный короб, рядом с которым поблёскивала допотопная двуручная пила.

– Ну, пожалуй, приступим, – деловито заметил фокусник, помогая формовщице забираться в короб.

Ассистент опять приволок из-за кулис табуреты, между которыми поставили короб с находящейся там формовщицей.

– Ан, каков злыдень! Перепиливать будет! Ну дела! – загудел зал.

Мой сосед лукаво посмотрел на меня. «А сейчас смотри внимательно, следи за головой», – шепнул он мне скороговоркой и начал оглядывать зал, оставив без внимания опасный номер. Я и прежде был уверен, что он неслучайно здесь оказался, теперь же у меня больше не было сомнений, что мой сосед прекрасно посвящён во все тонкости артистического действа и сопричастен к происходящему на сцене.

Фокусник и ассистент взялись за инструмент и начали азартно распиливать короб с формовщицей. Я не спускал глаз с её головы, но в какой-то момент наблюдаемая картинка сделалась нечёткой, и я потерял из виду ближайший ко мне торец короба, с торчащей оттуда головой жертвы. Теперь там, где должна была быть голова формовщицы, зияло пустое отверстие, свидетельствующее о том, что артисты пилили пустую конструкцию. Однако они доделали своё дело. И лишь тогда, когда подошло время раскланиваться и срывать овации, фокусник заметил, что распиленный короб пуст. Он живо подбежал к своему реквизиту и начал поспешно разбирать его, не понимая, куда же могла деться формовщица. Под громы аплодисментов фокусник заглядывал в открывающиеся там пустоты, и не меньше восхищённой публики был озадачен пропажей подопытной.

– Куда ты дел нашу Валю? Хорош! Давай вертай Валентину взад! – зазвучали нестройные голоса литейщиков. Но фокусник только кланялся и криво улыбался. Ассистент, опасаясь расправы, собрал табуретки и проворно удалился со сцены, оставив фокусника отдуваться за исчезновение формовщицы.

Тем временем, литейщики не унимались. Их голоса звучали всё громче и настойчивей, перекрывая отдельные выстрелы нестройных рукоплесканий. Но вскоре восторг, сопровождаемый хором аплодисментов, сменился негодованием, которое с каждой минутой накапливалось и укреплялось, становясь поистине угрожающим.

– Валю верни! – ревели собравшиеся. Но фокусник только кланялся и расхаживал по сцене взад-вперёд, шаря глазами во все стороны, очевидно высматривая, куда же могла пропасть несчастная формовщица. Я понял, что медлить больше нельзя и повернулся к своему соседу, равнодушно созерцавшему происходящее.

– Верните Валю! Ещё немного и народ просто разорвёт артиста! Я знаю этих людей, поэтому прошу вас немедленно вмешаться!

– Ну, хорошо. Успокойся и внимательно смотри на сцену.

Сцена вновь подёрнулась полупрозрачным флёром, и через мгновение я увидел рядом с обмякшей и потерянной фигурой фокусника грациозную формовщицу, звонко хлопающую в ладоши.

– Ура! – заорали заводчане. Послышались ответные хлопки, а литейщики, угрюмо пробирающиеся к сцене, разом остановились и присоединились к всеобщему ликованию.

Артист ожил, и на его лице вновь засияла улыбка. Возвращение потеряшки он решил записать на свой счёт и, перекрывая всеобщее одушевление, громогласно объявил:

– Вот так мы решили убедить вас в том, что чудеса случаются и в нашей повседневной жизни! Только магические практики, только приобщение к таинствам посвящённых и вообще никакого мошенства! – Он тоже нервно захлопал, проводив таким образом возвращённую из небытия активистку на её прежнее место.

– Ну а сейчас мы покажем вам кое-что ещё, – артист вытянул руку в сторону кулис и оттуда вновь показался напуганный ассистент. – Сейчас мой помощник попросит у кого-нибудь из вас один предмет личного обихода.

Кто-то из стоящих у сцены протянул ассистенту белый носовой платок. Ассистент принял платок, передал его артисту и быстро удалился, несмотря на красноречивые жесты фокусника, не желающего больше оставаться на сцене в опасном одиночестве.

– Смотрите, – заворковал фокусник, – я кладу платок в свой карман, а он тем временем возвращается в карман владельца!

– Дак что той платок! – пискнул кто-то из зала. – Чирик давай взамен оного! А платочек себе остав!

Зал рассмеялся.

– Чирик! Чирик! – заскандировали заводчане. – Червонец заместо платочека!

Артист опять потух и засуетился.

– Хорошо бы и нам чтонть перепало, вот тогда это будет взаправду по-фокусному! – послышался из угла тоненький женский голосок.

Артист совсем смешался. Нервно закусил губу и изобразил мысль.

– Хотите чтоб вам всем прибыло и перепало? – раздался грубоватый бас откуда-то из-за кулис, а мне показалось, что мой сосед бесшумно пошевелил губами.

Зал притих, многие начали растерянно оглядываться, в надежде понять, откуда мог доноситься голос. Но этот голос, похоже, воодушевил всех. Зал взорвался в однозначном требовательном призыве к немедленному действию.

– Хорошо! Приготовьтесь к овеществлению. Расписок не нужно. Держите шире ваши карманы!

Все в зале предвкушали дармовую раздачу, кроме артиста, который что-то невнятно бормотал, и в его нескладных движениях прочитывалось отчётливое желание смыться.

Возбуждённая публика напряжённо ожидала чуда, нестройно гомоня под стать неспокойному морю, порой взрываясь набегающими волнами, и отчаянно бурля в промежутках велеречивой играющей рябью.

– Часы! Дедушкины часы! – послышался чей-то отчаянный вопль.

– Брошь тётушки Настасьи! А мы-то обыскались! – обрадовано прокричал кто-то.

– Бляшек-то, бляшек медных сколько! – восхищался другой.

– Надо же – из фарфора! Это, наверное, и есть те самые барыневы бирюльки! – девушка удивлённо смотрела на диковинные предметы, не понимая, для чего они нужны и зачем.

Вскоре отовсюду посыпались голоса, возвещавшие об обнаружении у себя вещей, недавно утерянных или же утраченных ещё во времена прабабушек, но о которых ещё сохранялась память.

Да и сам артист доставал из карманов разные побрякушки, раскладывая их на поверженном фанерном коробе и иногда просматривая их на просвет. Только никому не было до него дела, поскольку все занимались тем же.

– Позвольте! Но такого же не может быть! Как вам всё это удалось устроить? – напирал я на соседа. Шарить по своим карманам мне представлялось низким и недостойным занятием, и я предпочёл сразу же обратиться к тому, кого считал виновником создавшейся неразберихи. Человек в плаще удивлённо на меня посмотрел.

– Отчего ж не может-то? Что тебя так расстроило? Люди слышали об этих вещах, так пусть они хотя бы на них посмотрят.

– Но они же ненастоящие! Вы же наверняка потом всё у них отнимите!

– Эти вещи не более ненастоящие, чем всё на свете. Да мне-то вся эта чепуха зачем? Пусть владеют и радуются.

– Но это же иллюзия!

– Если хочешь знать, то всё, что ты видишь – и есть самая настоящая иллюзия. Но это иллюзия особого рода, не такая, о которой вы все привыкли думать.

– То есть это как?!

– На непризнании того факта, что всё видимое и осязаемое суть иллюзия, только и держится ваше самосознание.

– То есть, и меня что, тоже не существует?

– Нельзя так ревностно отстаивать свои заблуждения. Остынь и посмотри в зал…

Я обернулся туда, где прежде находилась сцена и ничего там не увидел. Ни артиста, ни занавеса и кулис, ни затоварившейся публики. Но самое удивительное было в том, что наблюдаемая пустота не вызывала во мне никакого недоумения. Хотя и пустотой её тоже было назвать сложно. В каком-то смысле она, скорее, походила на телевизионный студийный экран, на который кинематографисты проецируют изображения, разве что содержала в себе не два плоскостных измерения, а гораздо больше. Собеседник мой тоже никуда не делся, хотя ни себя, ни его я больше не видел. С точки зрения здравого смысла это меняло абсолютно всё, но почему-то такая метаморфоза не вызвала качественной перестройки моего сознания.

– Позвольте вас тогда спросить, к чему были все эти примитивные фокусы, если возможно вот такое? – спросил я того, кто ещё совсем недавно являлся моим соседом в партере заводского клуба.

– Ты, вижу, хочешь понять природу реальности, опираясь на константы, конечные числа и сходящиеся ряды? А как тебе реальность приблизительных множеств, бесконечных значений и неопределяемых величин? Изучение природных явлений принято вести в рамках понятного и проверенного научного языка, но чтобы ответить на твой вопрос нужен совершенно иной подход, где нет и не может быть знакомых тебе терминов. К тому же, многие каналы восприятия у тебя закрыты, в противном случае, ты бы не нуждался ни в какой иллюзии.

– Выходит, наша реальность – не более чем точка посередине опрокинутой восьмёрки, символизирующей бесконечность?

– Неудивительно, что в бессчётном поле возможностей реализуемо и то, что определяется конечным, сочетаемым и непрерывным.

– Честно говоря, не нравится мне слово «иллюзия». Я бы предпочёл заменить его на «представление». Представление о жизни, представление о счастье и мире вокруг тебя, без дерзновенных попыток разобраться, откуда оно исходит.

– Да, мысли свойственно воплощаться в слове, а представлениям – в материи и нашем с тобой растождествлении. И не нужно искать понимания природы такой причинности, ибо важнее и дороже всех истин – «человечества сон золотой»…

…Может быть потому, что мне не удалось восстановиться после тяжёлой смены, внимание моё ослабло, и я временами переставал сознавать то, что происходило на сцене. К реальности меня вернул зал, утонувший в овациях. Фокусник и его ассистент, остановившись перед суфлёрской будкой, долго и низко кланялись, выкрикивая какие-то приветственные слова, только их не было слышно, поскольку всё перекрывалось громким рукоплесканием зала. Кое-кто поднимался со своих мест и аплодировал стоя, рукоплескал даже мой седовласый сосед в немодном чёрном плаще. Я, поддавшись общему движению, тоже встал со своего места и отдал должное стараниям артистов. Сосед одобряюще мне кивнул и, наклонившись, что-то неразборчиво прошептал мне в ухо.

Что он мне прошептал, я не расслышал, и уже на улице, на память пришли какие-то удивительные слова – слова про «реальность приблизительных множеств, бесконечных значений и неопределяемых величин». Странные и непонятные слова. Но почему-то меня не покидала уверенность, что именно этой фразой, которую я не сумел расслышать, и распрощался со мной седовласый сосед в немодном чёрном плаще… Более того, я даже был уверен, что он и пришёл туда именно затем, чтобы её произнести…

Весна

Звери и птицы хорошо знают, что такое весна. Помнят о ней деревья и многолетние травы, помнят ожившие насекомые, занятые своим единственным и важным делом – радоваться весне и населять землю…

А я не знаю, радоваться ли мне её приходу или продолжать думать о пушистых январских снегах, затейливых позёмках февраля или декабрьском очаровании сумеречного света… Да и что это всё-таки такое – календарная весна года? И почему в ней заключена такая необыкновенная сила?

Ведь если обратиться к лексикологии, то слово «весна» даже по своему звучанию стоит особняком среди иных слов, обозначающих сезоны. Торжественно и легко звучит для меня слово «лето». Оно парящее и невесомое, как дуновение морского бриза, трепетное и цветистое, как волшебное крыло бабочки. В слове «зима» – напротив, я слышу скрип утреннего снега и улавливаю пряный аромат свежего морозного воздуха. Долгим и тягучим эхом отзывается в моей душе слово «осень», тревожа тихим шелестом увядшей листвы и далёкими голосами улетающих птиц. Это слово более всего волнует и ласкает мой слух. Наверное, и расположено оно где-то в нижнем звуковом регистре, полном нежной мелодии тишины, будучи своеобразным «меццо пиано» заворожённой природы… Лишь слово «весна» для меня – по-прежнему остаётся загадкой. Хотя не могу не признать, что в его последнем слоге ясно читается щедрая и многообещающая диада, состоящая из давней надежды и сокровенной мечты.

Не знаю почему, но слово «весна» тянет за собой неизъяснимое множество ассоциаций, порою, совершенно странных и неожиданных. Например, передо мною зачем-то возникает образ Дельвига, ленивого и беззаботного, но в то же время неистощимого в бескорыстной помощи друзьям и бурлящего разнообразными замыслами и идеями. Рядом с ним также высвечивается и образ его жены, бесконечно влюбчивой и привечающей всякого, на неё смотрящего. И как объяснить, что только весною, меня не покидает ощущение, что бодрящие ветры, дующие с разных сторон света, несут в себе дыхание оставленных мной уголков земли, где я некогда жил и где случалось встречать самые разные вёсны, как наполненные полуденным зноем, так и богатые нетающими снегами.

Размышляя о весне, о присущих ей бесконечных преображениях и её сокровенных смыслах, мне иногда вспоминается ловкий фокусник, которого я некогда видел в детстве в городском клубе. Он мог незаметно менять свой облик, угадывать чужие имена, доставать из пустых ёмкостей разнообразные предметы, не забывая при этом манерно паясничать и кривляться. Казалось бы, как можно увязывать ухищрения искусного трюкача с преображением стылой земли в цветущие острова, покрытые бархатным первоцветом; с перевоплощением кустов и деревьев, получивших себе яркие пушистые кроны; с внезапным появлением птиц, призванных с далёкого юга… Но только душе не прикажешь, что можно соотносить и сравнивать, а что – нет. «В счастье есть обманчивое что-то…», – сказал поэт, правда не уточнив «что». И в чудесах весны тоже очень много этого неразгаданного и неизъяснимого.

Люди, в своём большинстве, безотчётно приветствуют и ждут весну. А мне весною невесело и бесприютно. Хотя воздух весною дразнит несбыточным и пьянит будущим. Хочется дышать глубже и беспрестанно мечтать. Но я, как в детстве, смотрю на все проделки весны, происходящие на сцене бытия, со своего последнего ряда и лишь изредка аплодирую её концептуальному искусству.

Искусство, по мысли Шкловского, призвано остранять вещи, делать их особенными, выходящими за грань привычного восприятия. Не думаю, что у осени или зимы не достанет того же искуса, который наличествует у весны, но вопреки весне, принимая их иллюзорные посулы, никогда почему-то не чувствуешь себя обманутым. На ум сразу же приходят зароки зимы, когда она подходит к новогоднему кануну в образе сурового Деда Мороза с его объёмным заплечным мешком: «Сыплет орехи, деньги считает, шубой шумит, всем наделяет, всё обещает, только сердит». Да, легко и радостно слышать шуршание его шубы, но верить его обещаниям совсем необязательно, как необязательно верить любому высокому искусству. А весна призывает верить ей по-настоящему, потому что говорит о сокровенном. Оттого её иллюзии способны врастать в судьбы, менять дихотомию добра и зла, переориентировать стремления и переставлять знаки у привычных и, казалось бы, вполне понятных вещей.

Однако в чём несравнима весна, так это в чистоте и прозрачности формируемого ею пространства, будь то городская среда с нагромождением зданий и проводов, или лесные чащобы с их хитросплетением трав и деревьев. У весны не бывает ни жаркого марева лета, ни морозной дымки зимы, ни зябкого тумана осени. Воздух весны чист и прозрачен, и всё вокруг кажется нарядным и праздничным, представая во всей своей первозданной красе, неомрачённой никаким флёром. Как это ни покажется странным, но такое же очищение происходит и с памятью: из её сокрытых глубин вдруг являются лица тех, с кем тебя давно уже разлучило своенравное время – лица прежних школьных друзей, институтских товарищей, полузабытых коллег и знакомых. Зачем-то тянут к себе тесные дворы детства, городские окраины, тихие закоулки и парки, словно ты там что-то забыл когда-то и вот теперь, посетив, собираешься вспомнить.

Несмотря на всю свою приятную наружность, у весны резкий и пронзительный голос. В её быстрой речи преобладают взрывные согласные, предложения у неё ясные и короткие, а все её глаголы используются исключительно в повелительном наклонении. Но записывать за ней – никак не получается. Маяковский убеждал, что о весне надо писать весною, но я рискнул ослушаться классика, поскольку совсем не знаю и не понимаю её языка. Как, впрочем, и саму весну. Вопрос, который я поставил в начале, так для меня и остаётся вопросом: «Что же это всё-таки такое – календарная весна года?»

С мыслями о чём-то большем. На Большой Зеленина

Художник Станислав Басараб любил писать портреты домов, причём делал это по всем правилам портретного искусства, передавая в каждом изображении не только подлинный характер и неповторимые внешние особенности выбранной архитектурной модели, но и подчёркивая тот непосредственный статус, который изображаемое строение занимало в городской среде. И он, как истинный портретист, несказанно удивлялся тому, что я не желал следовать его примеру, а отдавал дань такому незамысловатому жанру, как городской пейзаж.

Сложно сказать, какой район города внёс больший вклад в создание портретной галереи Станислава Басараба. Но точно знаю, что многие его «типажи» родом с Петроградки, где мы с ним частенько бродили вместе в поисках подходящей натуры и всегда находили то, что потом уносили с собой, запечатлев увиденное в карандаше и красках.

В своих предпочтениях мы почти никогда не сходились и подчас писали город, стоя спиной друг к другу. Наши вкусы сошлись, пожалуй, только на доме номер двадцать восемь по Большой Зеленина. Станислав неспешно обдумывал образный строй предстоящей портретной работы, а я долго не мог уловить внятного звучания городского мотива, в который планировал вписать понравившийся мне дом.

Однако нашим планам не суждено было сбыться. Станислав так и не успел приступить к задуманному, а я, в знак почтения к памяти рано ушедшего художника, и вовсе отказался от этой затеи. Но мой интерес к дому на Большой Зеленина никуда не делся, и я старался узнать как можно больше и об истории этого здания, и о том, кто там жил и что там вообще происходило. Особенно меня впечатляли огромные мансардные окна, говорящие о наличии на верхотуре здания больших мастерских, принадлежащих художникам, и, конечно, красочное мозаичное панно, опирающееся на округлые наличники-архивольты четвёртого этажа. Вечером, когда солнце ещё не успело зайти за горизонт, а окна лицевого фасада уже наполнялись электричеством, дом становился похожим на грандиозную картину, заключённую в объёмную раму земли и неба.

Как я и предполагал, здание было спроектировано архитектором, причастным к искусству станковой и монументальной живописи. Оно стало первой серьёзной работой талантливого архитектора Фридриха Августа фон Постельса, посвятившего себя не только архитектуре, но и живописи, графике, дизайну малых архитектурных форм и интерьеров. Здание было построено для любителя изящных искусств герцога Николая Лейхтенбергского, который мечтал заселить его творческими людьми, поэтами и художниками, соорудив для последних светлые и просторные мастерские. Так оно и вышло – здание заселили художники и люди других творческих профессий, создав притягательный центр для всех тех, кому была интересна городская культура, и кто был непосредственно к ней причастен. Чьи только руки не прикасались к входной дубовой двери дома, над которой парили две изящные музы, грациозно приветствующие всякого сюда входящего. Всех перечислить попросту невозможно, но гений этого места хорошо помнит и Леонида Андреева, и Ивана Бунина, и Александра Куприна, и Викентия Вересаева, и Александра Блока, а ещё множество других, пускай не столь известных, но хорошо знакомых здешнему genius loci, для которого все важны и все значимы. И надо же было такому случиться, что имена всех причастных к этому месту не канули в Лету, а сохранились в семейных и государственных архивах. Причиной тому послужила архитектурная ценность возведённого здания, получившего помимо наименования «доходного дома герцога Лейхтенбергского», ещё и своё номенклатурное обозначение – «дом на Большой Зеленина, 26-б». Впоследствии, правда, номер дома несколько изменился, прибавив к себе две единички и утратив путающую почтальонов приставную литеру.

Меня, конечно, в первую очередь интересовали проживавшие здесь художники. Я много лет веду картотеку петербургских художников, собирая по крупицам всё, что могло быть с ними связано, стараясь учитывать все факты и все детали. И благодаря состоявшемуся достопримечательному знакомству, моя картотека смогла обогатиться новыми незнаемыми именами, которые ранее мне почему-то не встречались, и дополниться интересными подробностями в библиографических карточках тех мастеров, что были оформлены прежде.