России ивовая ржавь
- -
- 100%
- +
– Стоп, стоп, дружище, – он пошатнулся в сторону стола, выбросил ненужное на пол и торжественно вручил мне толстую коленкоровую тетрадь, – на, пользуйся мной без чужого оперения, – от первого курса мореходки до нынешнего времени. Мой дневник, так – немного рассуждений, а в основном, события. Осилишь – вернешь… когда-нибудь. Какой из меня, деляги, писатель?
Расставаясь, мы обнялись содержательней, чем из соображений алкогольной солидарности. Наши чувства размякли – это верно: наши мысли экспресс-методом прикоснулись к самому родному – русскому обиходу, мы стали больше, чем собутыльники – мы расстались, как братья. Нездоровый цвет лица Володи при прощании не вызывал внутренних вопросов – нынешний пунцовый цвет напомнил мне заходящее солнце.
…Прошедшая осень в России оставила мне несколько незабываемых дней. В один из них, с кузовком, полным отменных белых грибов, в перехлест с пунцовой веточкой рябины, возвращался к месту своего отдыха в глубинке Рязанской области. Валерия Ниловна, в прошлом сельская учительница, обихаживала меня. Она много суетилась: испекла пирожков со всякой всячиной. В семьдесят пять у нее оставалась молодая сноровка и завидная шустрость мышления. Из трех возможных помещений она предоставила мне самое светлое и уютное. Вид открывался на среднерусскую низменность: балки с перелесками, в подсветке светло-сиреневого небосвода, одухотворяли. Ни канадское раздолье, ни безбрежные воды океанов не сотворили желаемого чуда – вдохновение не приходило до сей поры. Только здесь, в окружении родной природы, в приятной истоме натруженных суставов, пробудилась жажда самовыражения. «Унылая пора» в русской деревеньке встрепенула до состояния дерзновенного поиска, яркие проблески памяти зажглись пожаром «отряхающих» осинок. Из походной сумки вытащилась коленкоровая тетрадь. Я ждал этого момента долго, не смея начать, пока не появится достаточное рвение. Похоже, черед наступил. Пейзаж за окном никак не вязался с тем, что давал жизнь с другим. В чем сила русской души? Конечно же, в базовых апологетах, и, в том числе, умении зарядиться щемящим сердце духом.
Погружаюсь в чтение.
Сухие записи фактов пребывания в разных точках мирового океана пролетаю глазами.
…25 августа. Миновали мыс Диксон. Следуем в караване судов за ледоколом «Арктика» в порт Мурманск. Ледокол вгрызся в ледовое поле. Нарушили покой паре белых медведей.
18 ноября. Вошли в атмосферу влажного Скандинавского климата. Впереди английский канал. Следуем в Роттердам – дальше на Черное море.
20 ноября. Беспричинная ли волна ревности захлестнула меня?! Хочу и стремлюсь увидеть в ней чистую, понимающую душу. Хочу, но не выходит. Мешают сложившиеся за годы общения факты, рисующие ее как личность с мелкой изворотливой душонкой. Не тот я человек, чтобы суметь порвать привязанность на основе приятных воспоминаний. Знаю, каким мучительным станет существование, если одна-единственная мыслишка сомнения останется буравить мозг…
Я вспомнил из рассказа-покаяния Владимира его русскую драму в страстях с разводом. Во время встречи в Канаде он состоял во втором браке с японкой. Мыслишка эта, чувствовалось, у него оставалась.
«У моей «экзотики» есть все: картинная внешность, покорность – нет родственной души». Многого я тогда не понял, но не хотел тревожить досужестью в деталях. Сейчас, в пору тихого увядания природы, я был не готов вытащить на божий свет еще одну драму. Перелистал тетрадь дальше. Эта запись начиналась красной пометкой: «Сомалийский индивид». Именно так начиналась солидная глава рукописи. Мелькнувшее имя «Леха» заинтриговало меня.
…Дрожащими руками я закрыл прочитанное. Глаза смотрели в окно на милый сердцу пейзаж, но не видели его. Я слышал о хитросплетении судеб – иногда делал вид, редко, в зависимости от мастерства рассказчика, верил в невероятное. Передо мной, в записях случайного человека, открылась судьба дорогого мне человека. Однокурсник, коллега по работе – этого уже немало. Леха был готов пожертвовать за меня жизнью.
Перед антарктическим вояжем судно обеспечивало воюющий Вьетнам. Стоя под выгрузкой в порту Хайфон, испытывали каждодневный стресс от налетов бомбардировщиков. Бомбили объекты окрест – нас не трогали. В один из налетов мы с Лехой находились на внешней палубе. Пролетавший высоко «Фантом» неожиданно сбросил на наши головы искрящиеся в полете предметы. Леха увидел их первым: свалил меня на палубу, плотно прикрыв собой. Предметы оказались не кассетными боезарядами, а всего лишь устрашающими металлическими чушками. Да, я помогал Лехе в многочисленных разборках на берегу, да, я во многом покрывал его в общем-то безобидные «грехи», но чтобы в благодарность за это… Сейчас я задумываюсь: а смог бы я, вот так же, закрыть его своим телом. В «моте и разгильдяе» жил Альтруист с большой буквы.
Из сухих фактов дневниковых записей Владимира, иногда прямой речи собеседников в них, некоторых умозаключений удалось открыть для себя экстремальные виражи судьбы, едва ли не с момента неожиданного исчезновения Лехи в африканском предместье Фош-ду-Кунене. Политическая мясорубка не могла не взять в обиход эксцентрика-Леху: вялое течение – не его стихия, захлебнуться – так в бурной реке, сгореть – так пылающим костром. Словесные принципы он отчетливо воплотил в жизнь. За бесстрашие, за самобытность, за силу воли, за бескомпромиссный вызов времени низкий ему поклон. Желаю всем пережить то, что должен пережить каждый после обретения потерянного друга. Отныне и навсегда – Леха живее всех живых.
В далекий день нашего расставания Леха покусился на самое святое в клане африканского вождя – дочь. Он дал согласие на участие в завоевании Унки. Восклицание «Ункулункулу – доступная, как звезда» стало символом претендента на полноправное обладание. Можно догадаться о доступности звезд, но Леха— мот и разгильдяй, бросил вызов. Ему противостояли самые достойные, физически сильные и ловкие соплеменники Унки. Сейчас реально оцениваешь, как абсурдно выглядело для Унки возвращение из лона цивилизации в родной, но дикий племенной уклад. Познав сладость вкушенного плода, трудно вернуться к пережевыванию копры ствола его носителя. Думаю, Леха пришелся Унке по душе, став для нее лучом света в темном царстве. Сговор я не допускаю. Это мы, русские, ассимилированные за века противоборств и недальновидных политик, можем прогибаться под чужим влиянием. Африканские племена строго чтили установки предков. Состязание выбиралось вождем, и исполнение оставалось фактом обязательным. Допускаю легкую подтасовку выбора вида испытания в пользу достоинств и преимуществ Лехи. Хочется верить в супермена-Леху с копьем наперевес. Сухой, искрометный, временами задумчивый, головастый Леха накачал мышцы? Не буду гадать над победой, вероятно, вождь избрал нечто интеллектуальное, близкое ему. Победа Лехи обязана была быть очевидной без сомнения. Десять лет победивший Леха жил с Ункой на отдаленных границах племени. В выделенные ему владения он внес блага цивилизации. Унка продолжала одеваться с европейским акцентом. Арендованные суда добывали продукцию океана, дающую солидный доход. Позже Леха стал сам вождем влиятельного племени. Не будь Леха Лехой, если бы слепо остался пожинать плоды своего бытового творчества. О возможных деталях дневник сведений не донес. Представляю его отпрысков – ушастых, головастых, черненьких Лех – настоящего не брал загар.
До невероятности белокожий, он привлек внимание Владимира среди соплеменников. Этим, да славянским происхождением он заслужил у него рубрику «Сомалийский индивид».
20 декабря. В пределах видимости о. Лемба на траверзе мыса Танга.
В Сомали, куда следует судно, локальные вспышки междоусобных клановых конфликтов. По рекомендации управляющей компании, имея грузополучателя в п. Момбаса, приняли курс, отклонившись от судоходных маршрутов на 50 миль мористее. На борту по документам запасные части к машинам сельхозназначения. Учитывая отклонение, приход в порт назначения к 10–00 местного времени. На удалении 12 часов хода, минуя мелкие осколки Сейшельской гряды, слева по курсу появились два быстроходных катера без знаков опознания. Двигаясь со скоростью 18 узлов параллельным курсом, катера имели преимущество в скорости и маневре на порядок. Один из катеров резко пошел на сближение до нескольких ярдов. Предупрежденный о возможных в этих широтах пиратов, прибавил ход до 20 узлов – по рубке прошлась очередь крупнокалиберного пулемета. Осколками стекла травмировало глаз вахтенному рулевому матросу. С другого катера ударил миномет – фонтан взрыва пришелся прямо по курсу в полукабельтове, следом ударил зажигательными пулемет. Пули с шипением прожгли металл рубки, загорелась краска. Начался пожар. Помещение рубки наполнилось едким дымом. Подручными средствами пожаротушения огонь с трудом погасили. Запросил руководство компании. Рекомендовано двигаться с использованием маневрирования. В ответ на выполнение устрашающего маневра в борт ударила мина. Во избежание жертв и нанесения ущерба мореходным качествам судна отдал команду сбросить ход. На борт по стремянкам поднялись десять чернокожих боевиков: у двоих наперевес станковые пулеметы, у остальных – «калаши» и арсенал ручных гранат на поясе. Весь экипаж – всего двадцать пять человек, кроме меня и радиста, задраили в шкиперской. На диком английском мне объяснили: мы заложники. Предложили связаться с руководством. В обмен на жизнь и свободу потребовали выкуп за судно полмиллиона долларов США. При затяжке переговоров пригрозили затоплением. При первом отказе подчиниться разорвали рубашку, при втором – ударили рукояткой ножа в затылок. Берег молчал, приближались сумерки. С выключенными ходовыми огнями дрейфовали в открытый океан…
Читая сухие факты событий, лицо мое горело – я находился там, вместе с ними.
…Среди ночи растолкали. Показали точку на карте, куда нужно стать на якорь. Четверых выпустили: механика с мотористом, боцмана и рулевого матроса. С горечью вспомнил прошлое время, когда ходили одной спаянной командой. Мораль изменилась – никто не хотел стать героем посмертно. Прошли часы безрезультатных переговоров. Меня ежечасно заставляли выходить на связь для переговоров. Компания платить не спешила. Пришла ночь. Точка стоянки постоянно менялась. Я падал с ног, ушибленная голова раскалывалась. На диванчике в «штурманской» разрешили прикорнуть. Провалился ненадолго. Проснулся оттого, что кто-то тронул плечо.
– Наш, русский – ошибаюсь?!
От неожиданности вскочил. В изголовье, в компании трех черных, вооруженных до зубов боевиков, стоял улыбающийся худощавый белый мужик в камуфляжной рубашке и брюках под Фиделя, с жидкой миссионерской бороденкой, совсем не боевого вида.
– Ваши угнетатели связанные внизу сидят. Капитанишь с малайцами? Эти жидкие – не вояки. Поднимай, товарищ, экипаж и в путь-дорожку. Моя гвардия с вами до Момбасы.
От неожиданности продрала нервическая дрожь. С заиканием спросил:
– Кому обязан нашим спасением?
– Раньше Лехой звали, Лехой Кузей. Ладно, «полный вперед», поговорим на месте – заждались нас в порту…
Нежданова – не обмани!
Этот день с утра не предвещал ничего романтического, более того – он, как много-много последних дней, слился в неумолимую безжалостную календарную поступь. Для сравнения представьте неинтересный фильм в переполненном транзитном зале вокзала или больничную палату в ожидании заключительного «приговора» – все же не крайность, но, согласитесь, некоторая унылость.
Ожидание счастья – абсурд. В тайниках памяти, в клетках ее, оно, конечно, присутствует, но всегда приходит внезапно, когда его совсем не ждешь. Стоит отправить острый, ранней свежести материал подальше с глаз в «корзину», как текущий, своей высосанной блеклостью, манит в прошлое. От случайной встречи с дорогим школьным другом неуправляемо воспламеняется сердце, так же и нежданное счастье будит в вас под грудой житейского пепла неизбежную искру желаний.
…Она появилась из ничего – из воздуха, из звука, из чужого присутствия. Вот так, вдруг, отгорела утренней звездой и растаяла в свете яркого дня, чтобы оставить в памяти сладкую свежесть рассвета.
Взгляд неглубокий, украдкой, больших содержательных глаз – вскользь. Нет, лучше один такой, чем тысячи других вгрызающихся в душу и не оставляющий даже в сумме одного короткого желанного солнечного блика в зарешеченное окошко твоего подвала.
Она пропала – так же внезапно, как появилась, оставив хроническую тоску. И, если бы не запасная дежурная возможность «отыскать», трудно представить себе повседневный, ведущий в никуда обиход. Поразмыслив о возможном смехотворном провале сиюминутная решимость сменилась тихим желанием «повторить»: еще только один взгляд, один тревожный перестук в груди – и где-то в вибрирующих фибрах сомнение. Пусть даже самообман, но такой – он один стоит больше прошлых, всех вместе взятых находок.
Акула-время глотала без разбора черное и красное, текущая шелуха копилась новой грудой. Последнее время отчетливее обозначилась новая популяция (ты не исключение) – маньяков труда, они сродни «пограничникам». В лечении душевных расстройств существует методика воздействия на психику свето-памятью: световой блик – речевой посыл, блик – посыл. Так много раз, пока раздражитель не включит нужный рефлекс. Может быть, нашу бесконечную, пустую порой суету, нужно лечить не этой механической зависимостью, а тем, от чего обретается какой-то смысл? Где нет разочарований и отупевший взор в ночи не прожигает потолок?
Бросил все, включив запасную дежурную возможность. В итоге: номер телефона и мегаполис, где смог бы заблудиться Годзилла, и еще имя – вот и все.
«Позвонить, представиться, к примеру:
Я Вася, ваш взгляд запал мне в душу, спасите, вытащите из рутины безысходности, я ваш не робкий герой!»
Какова была бы ваша реакция на подобное обращение?..
«Как проделать деликатней, чтобы не вспугнуть, при этом узнать хотя бы квадрат в людском море, где обитаешь ты, прекрасная незнакомка?»
Мелькали мысли, мелькали пестрые километровые отметки – стучали дождем в лобовое стекло. Туда, вперед, ближе к ней. За длинную дорогу созреет много решений, а выбрать придется одно – неоспоримое. Очертя голову вперед, ближе – там убедительней боль.
Вот окраина – пограничный мост, грязь, вечер и уже темнота.
– Алло, вы не знаете Любы? Ах, это вы?! И фамилия Нежданова? Очень много совпадений. Неужели и район Прилепский?!
«Лишь бы не насторожилась, не бросила трубку – приняла игру».
– Алло.
«Больше правдивости. Где вы, где вы, убедительные слова? Угомонись ты, сердце. Авантюра – пусть любое, лишь бы не вспугнуть».
– Алло, вы меня слышите? Спешите? Не отключайтесь. Я завис на краю пропасти… авария, в машине. Вы больше, чем МЧС. Теперь я выберусь сам, но хочу за спасение отблагодарить лично. Сегодня! Не поздно! Я на расстоянии крикну «спасибо» и все. И пусть дальше будет обратная гонка в ночи. Гонка, чтобы обогнуть земной шар. Я примчусь еще раз отблагодарить и, может быть, под…жать ручку. Любые условия…
…Прошло время. Снова мелькали километровые отметки – в такт им и в содержание, частокол мыслей.
Просыпался новый день – за холмами занималась заря.
Остановился в скоплении однотипных безликих домов. Беспечное солнце катилось по небосклону на свое штатное место.
«Фу-у, отдышаться. Алло, обогнул земной шар, хочу поблагодарить за помощь.
Но как?
На детской площадке с ребенком?!»
Повел глазами – детская площадка: мамоч…ка с телефоном у уха. Плечо эксцентрично удерживает его. Она!.. Большие глаза. Взгляд, взбаламутивший прозрачное озерцо надежды, сосредоточен мимо. Ребенок канючит. Молодой мужик с руками вразброс на лавке рядом.
– Вам кушать кашку? А мне дальше хлебать наваристую тоску…
Не было печальней дороги, чем эта – назад. Мелькали километровые отметки – остановились жернова мыслей.
И снова конвейер – отупляющий труд слился с календарной поступью в одной змеиной вакханалии. Ощущения возможного застыли в памяти отупляющим тавром, вместе с телефонным номером и именем в заглавном шрифте «ОНА».
«Пусть остается… но лучше – «ЛЮБОВЬ», как памятка сентиментальной оплошности».
И снова один. Выкатился на взгорок – дальше выброшенный из обихода серпантин. Еще выше – ревет мотор, еще чуть-чуть – стоп… Внизу город – под ногами скалистая зыбь – напоминанием о неродившемся прошлом.
«Кругом следы пагубного вмешательства. Как долго свистеть ветру в разорванном зеве брошенных покрышек, а дождю отмывать технологическую поступь «творцов»?»
По сыпучему откосу на несколько шагов – выше: у импровизированного под сиденье валуна хрустнул под подошвой шприц – почерневшее содержимое излилось застаревшей раной земли. Выше – здесь пока чисто».
Растопорщив жесткие ершинки, встал колючей стеной шалфей, промеж доисторических булыг затерялась нежная мумия материнки, неприступный астрагал всклокоченным ежом оттеснил вездесущий чабрец. Это отсюда «кто-то под кем-то».
«…Подсмотрел я ребяческим оком:
Лижут в очередь кобели истекающую суку соком…».
«Сережа, ты больше чем гений!»
А выше? Там еще меньше жизни – там доисторические пласты скал с вкраплением сухой шелестухи. Еще выше – удел пустыни – подобие площадки обзора. Осторожный стервятник облюбовал здесь стартовую площадку для атаки, в сытом ожидании выстроив окаменевшую пирамиду помета. Пара пичуг деловито ввинтилась в расщелину.
Далеко внизу одиноко белеющее пятно машины в окружении полной безнадеги.
«А воздух здесь чище…! Но эти жалкие крохи не мне. А мне – вниз… в обыденность, в грязь, в одиночество…».
Проснувшийся в кармане «вибро» кинул испарину: светилось заветное окошечко – «ЛЮБОВЬ».
– Алло, вы не забыли: земля круглая?!.. Это Люба… А хозяйский малыш сегодня с родителями, и у меня свободный выходной…
…И снова мчались мысли быстрее километровых отметок.
– Любовь нежданная, не обмани! Я на краю пропасти и, кажется, лечу…
Яма
Яркий свет сцены медленно переходил в приглушённый – создавался интим, близкий ему по внутреннему созвучию. В полумраке накатывало расслабление – все работали, а он отдыхал. Даже «пиано» звучание его инструмента в это время могло нарушить глубокое просачивание музыкальной темы в души тонких ценителей. Он не числился в авторах произведения, но на репетициях предвосхищал дирижера пониманием абсурдности своего звучания. В ответ получал его, едва приметный, дружеский одобрительный кивок. С годами осмысленная им свето-режиссура стала дополнением к основной партии. Не понимая связи, он все же держал главный ориентир не на ноты – больше на свет. Заглавным оставалось именно оно – это чутье, и оно пока не подводило его.
– При чем здесь класс? – взрывался он при реплике в свой адрес напрямую, – чистый профессионализм хорош для слепого воспроизведения нотной азбуки.
И при обкатке новой темы мелкие конфликты происходили, но не с Главным – с его помощником, тот был шагистом и буквоедом – с ним он принимал удобное состояние «рыбьих глаз» как самое оптимальное.
Реостат включался сразу с последним аккордом полного состава. Начиналась игра света. Его физиология вникала в суть авторского решения, однако с годами профессионализм, который он пытался назвать другим именем, и пока остановился на «матерости», выросла до степеней ритмического ощущения. Происходящее на сцене воспринималось с ним через воздействие света и тени. Он рассеянным взглядом наблюдал за тенью рук дирижера, призывающего к определенному ритму или новым действиям, а в сути своей витал в холостяцких заботах:
«Что, черт-побери, сообразить на обед сегодня: «тата?» – делила палочка дирижера ритм резаного ключа в одном такте, в следующем – о предстоящей ручной стирке. Несвежесть рубашечки назавтра не скроешь дезодорантом: «там-там!!»…
Он не числился в красавцах – ему не строили глазки женские обитатели закулисья, но, разглядывая свой фас в зеркале, он не находил прямого оправдания их невнимания. Рост – метр семьдесят шесть, слегка вьющиеся русые волосы, развернутые плечи – ничего лишнего в весе. Все бы ничего, но в сочетании природа в чем-то подкачала? Тоска в глазах на корпоративчиках – не это ли главный тормоз? Здесь бы раскрыться его бурной, богатой фантазиями сути, здесь бы взять в «заложницы» одну из свободных женщин.
– Пока не перемнешь в неглиже их изворотливую душонку, не откроешь на их теле нужную точку опоры, пока не нагуляешься до самых «не могу» – не сможешь стать степенным праведным семьянином, – цинично резал в паузах по живому женский угодник валторнист Степик.
Взрослый 40-летний мальчик – он в лице оставался наивным неумелым ребенком. К инструменту это не имело никакого отношения: музыкантом Степик был виртуозным. После двух-трех прочтений партитуры – он шпарил ее наизусть. Неумелость его сквозила во взгляде, в неустроенности быта – его всем хотелось взять на поруки, и эти поруки заканчивались определенными связями. Через какое-то непродолжительное время женщины от него сбегали, но всякая предыдущая не могла сказать о нем что-либо плохого последующей. В оркестре со Степиком он сидел бок о бок – в жизни они основательно не дружили, но в паузах его свистящие откровения без поворота головы, с присущим Степику искривлением в его сторону рта, были вполне достаточны для определения той неприязненной сути, что отваживала от него женщин – он становился «кухонной» говоруньей. За годы отирания жестких стульев концертных ям в голове вызрело определение сути: Степик – зануда и баба.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.