Природа хрупких вещей

Глава 5

Первую ночь в качестве миссис Хокинг я сплю неспокойно. Кажется, просыпаюсь каждые пять минут. В какой-то момент среди ночи, по-моему, я слышу, как Мартин ходит по дому, и даже как щелкает замок входной двери, но я не встаю, чтобы проверить, в чем дело. А то еще он решит, будто я передумала спать отдельно от него. Не передумала. Мартин безумно хорош собой, и, воображая, как он держит меня в своих объятиях, я сладостно ежусь. Однако я не хочу отдаваться мужчине – телом и душой, – пока не узнаю его поближе. Не собираюсь повторять свою ошибку.

Пробуждаюсь я на рассвете. На полу лежит полоска света, проникающего сквозь узкий зазор между окном и шторой. В марте в Сан-Франциско не так холодно, как в других краях, где мне доводилось жить, но все же в комнате довольно свежо, и я сразу вспоминаю Донагади. Кажется, что сейчас почую запах горящего торфа и аромат хлеба из пресного теста, который печет внизу мама.

На ощупь нахожу бабушкины часики, которые вечером положила на тумбочку возле кровати. Двадцать минут седьмого. Откинув одеяло, быстро встаю, надеваю блуз ку и юбку, в которых хожу уже шесть дней. Слава богу, что одежда еще не пропахла потом. Кроме этого наряда, у меня есть только одно простенькое шерстяное платье, которое годится лишь для работы по дому. Быстро заплетаю волосы и закручиваю их сзади в «корзинку». Выйдя из спальни, вижу, что Мартин уже встал: дверь его комнаты распахнута, а в гостиной на первом этаже горит свет. Дверь спальни Кэт еще закрыта.

Я иду в туалет, затем тихонько спускаюсь по лестнице. Мартин сидит на краю дивана, склонившись над блокнотом. На столике между диваном и креслом разбросаны газетные полосы. Мартин что-то пишет, перо его ручки тихо поскрипывает. Сегодня утром на нем темно-синий костюм. Сам он аккуратно выбрит и причесан.

При моем появлении он поднимает глаза и приветствует меня спокойным и доброжелательным тоном.

– Доброе утро. Ты так рано встал.

– Я всегда встаю с восходом солнца.

Вижу, что он уже налил себе кофе.

– Значит, мне придется вставать чуть раньше, чтобы закипятить для тебя чайник. – Накануне вечером я видела на плите капельную кофеварку. Такая же была у хозяйки квартиры, где я до этого жила. Сама я варила кофе только один раз – по просьбе хозяйки, когда та заболела. Она объяснила мне, как залить горячей водой размельченные кофейные зерна в верхней части кофеварки, и после я наблюдала, как кофе капает через сетку в чашу. Она разрешила мне попробовать приготовленный мною напиток. Не скажу, что мне не понравилось, но я не могла взять в толк, как можно предпочитать кофе чаю.

Опускаюсь в кресло у камина, Мартин сидел здесь вечером. Он не спрашивает, хорошо ли я спала.

Я бросаю взгляд на его блокнот и на газету, но текст, перевернутый вверх тормашками, прочесть не удается.

– Это у тебя документы? По работе?

– Да. Я завтра уезжаю.

– Позволь спросить, надолго ты обычно уезжаешь?

– По-разному, – отвечает он небрежным, непринужденным тоном. – Иногда на пару дней, иногда на три-четыре. А бывает, и на неделю.

– Понятно.

Несколько секунд мы молчим.

– Ты обычно ездишь поездом? – спрашиваю я.

– Я приобрел автомобиль. Когда я не в разъездах, он стоит в гараже южнее причала. В городе я на нем не езжу.

– Автомобиль?

Пытаюсь скрыть свое удивление. Ни у кого из моих знакомых автомобиля нет. Ни у кого. А меня он как-нибудь покатает, если я попрошу? Ведь те, у кого есть автомобили, ездят на прогулки в погожие воскресные дни.

Я жду, когда Мартин заметит мое изумление, но он молчит.

Несколько минут в гостиной слышны только тиканье настенных часов и тихий скрип ручки Мартина.

– Можно задать вопрос о Кэт? – нарушаю я молчание.

– О чем именно?

– Когда она перестала разговаривать? Сразу после смерти матери? Я спрашиваю, потому что ты завтра уезжаешь и она останется со мной. Я хочу лучше понимать, как о ней заботиться. Боюсь сделать что-нибудь не так, пока тебя не будет.

Мартин закрывает ручку колпачком и кладет на стол. Я опасаюсь, что наговорила лишнего, отвлекая его от работы. Но он отвечает спокойным тоном:

– Кэндис тяжело болела перед смертью. И по мере ухудшения ее состояния Кэт становилась все молчаливее. Впрочем, она всегда была тихим ребенком.

– Наверное, она очень любила свою маму. – Я пристально наблюдаю за Мартином. Надеясь, что его реакция позволит судить о том, насколько он сам опечален смертью супруги. Но красивое лицо остается непроницаемым.

– Да.

– А родители Кэндис? Они помогали тебе с Кэт в тот ужасный период?

– Нет.

Мартин произносит «нет» без нажима, без скрытой боли в голосе. Словно он и не рассчитывал на поддержку родственников жены, которые наверняка тоже тяжело переживали болезнь и кончину дочери.

– Почему?

– Мы с ними не очень ладили.

– Из-за чего?

Он изучающе смотрит на меня, словно пытается решить, что именно можно мне сказать об особенностях своего первого брака.

– Они хотели выдать Кэндис за человека состоятельного, такого же, как они сами, а она выбрала меня. Для них это стало разочарованием.

– Но… все равно, они же наверняка любили свою внучку?

– Кэт никогда не отличалась общительным нравом. Даже до того, как перестала разговаривать, она была диковатым ребенком. Родители Кэндис считали такое поведение странным, хотя они виделись с ней всего несколько раз.

– То есть ты хочешь сказать, что они не любят собственную внучку?

– Не любили.

– Не любили?

– Мать Кэндис умерла в прошлом году от воспаления легких. Да и отец ее, насколько я знаю, не здоров.

Бедняжка Кэт. Бедный Мартин. Бедная покойная Кэндис. Сердце мое почему-то болит за всех троих. Какие душевные муки, должно быть, испытывает Мартин, и как тяжело ему это скрывать.

Словно читая мои мысли, Мартин складывает бумаги, блокнот, убирает все в кожаную сумку, стоящую у его ног. И закрывает ее решительно, давая понять, что разговор окончен.

– Пойди разбуди Кэт, и давайте завтракать. – Он встает с дивана с сумкой в руках, и я следом за ним иду из гостиной.

Мартин заходит в библиотеку; минуя ее, я вижу в открытую дверь, как он выдвигает ящик письменного стола и листает какие-то бумаги. Мартин поднимает голову и, заметив меня, ждет, когда я пройду.

Я открываю дверь в спальню Кэт. Девочка уже одета в свое тесное, короткое платьице бледно-розового цвета, сидит на кровати, прижимая к груди разбитую куклу. После сна ее светло-каштановые волосы спутаны и взъерошены, но глаза – точь-в-точь как у Мартина: два ярких топазовых озерца, и совсем не сонные. Значит, она давно проснулась? Слышала ли разговор, который мы вели прямо под ее спальней? По непроницаемому выражению лица понять ничего невозможно.

Беру с комода щетку для волос, которую положила туда сама накануне вечером, и сажусь на кровать рядом с Кэт.

– Ну, солнышко, как спалось тебе на новом месте?

Она смотрит на меня, что-то сообщая взглядом, но ее безмолвный ответ я не в силах разгадать.

– Сегодня мы купим на твою кровать новое покрывало такого цвета, какой тебе нравится. У тебя есть любимый цвет?

Девочка опускает глаза, упираясь взглядом в колени. Возможно, смотрит на свое бледно-розовое платье.

– Может, розовый? – предполагаю я.

Она кивает в ответ, и для меня это почти то же самое, что услышать ее голос.

– Мне тоже нравится этот цвет. Тебе одну косичку заплести или две?

Кэт медленно поднимает два пальца.

– Хорошо, две. Повернись-ка чуть-чуть к своей подушке, солнышко. – Она повинуется, и я принимаюсь щеткой осторожно расчесывать ей волосы, распутывая узелки. – У моей лучшей подруги в детстве были волосы такого же цвета. Очень красивые.

Чтобы не молчать, пока причесываю Кэт, я рассказываю о том, что мама слишком туго заплетала мне косы и что я больше всего любила ленты темно-синего цвета.

– Готово, – говорю я, когда обе косички заплетены. – Смотри, какая ты красивая. А сегодня мы еще купим тебе новую одежду. Вот будет здорово! Ты так быстро растешь. Из всех платьев выросла.

Кэт глядит на свое платье, которое ей мало, затем снова поднимает на меня глаза. На лице тревога, словно мысль о том, что придется расстаться с тесным платьем, причиняет ей боль. Возможно, это платье купила ей Кэндис до того, как болезнь навсегда приковала ее к постели. Наверняка. Не иначе.

– Тебе ведь нравится это платье, да? – спрашиваю я с подчеркнутой выразительностью в голосе. Кэт молчит. – Оно очень красивое. Из него я могу нашить нарядов для твоей куклы, если хочешь. – Я показываю на куклу, которую Кэт прижимает к себе. – Могу сшить для нее платьице, как у тебя. Бабушка научила меня шить. А еще могу сшить ей такие же панталончики. Хочешь?

Кэт едва заметно кивает в знак согласия. Мне хочется крепко ее обнять.

Вместо этого я прошу, чтобы она помогла мне приготовить завтрак. Мы быстро застилаем ее постель и спускаемся на нижний этаж.

Мне требуется немного времени, чтобы сориентироваться в столь хорошо оборудованной кухне. Накануне вечером ужин я не готовила и посуду тоже не мыла – по совету Мартина просто залила тарелки водой, чтобы грязь на них за ночь отмокла, – так что все эти кухонные приспособления мне не знакомы. Плиту зажигаю лишь с третьей или четвертой попытки, затем начинаю шарить по всем шкафам в поисках сковороды. По заказу Мартина в дом были доставлены несколько коробок с продуктами, так что яйца и бекон у нас есть, а вот хлеба для тостов нет. Также нет дрожжей, масла, уксуса. Придется составить список того, что еще нужно подкупить.

Постепенно осваиваясь на кухне, я решаю, что мы позавтракаем здесь, а не в помпезной столовой. Даю Кэт столовые приборы и прошу накрыть на стол. Я опять не верю своему счастью, прямо хочется себя ущипнуть. Кухня наполняется ароматами яичницы с беконом. Давно я не готовила завтрак, от которого слюнки текут. В съемной квартире я ела только кусок хлеба с утра, в фабричной столовой на обед – жидкий суп, а вечером – холодную колбасу, в компании других молодых иммигранток, соседок по комнате. Стола у нас не было, за ужином мы не вели разговоров, за исключением тех случаев, когда распивали украденную бутылку виски, передавая ее по кругу.

После завтрака мы с Мартином ведем Кэт в магазин детской одежды на Юнион-сквер. Кэт послушно примеряет несколько готовых платьев разных расцветок и стилей. Эти – повседневные, эти – для особых случаев, объясняет приказчик, например, чтобы надеть на праздник или для посещения церкви. Я спрашиваю Мартина, ходят ли они с Кэт с церковь.

– Нет, – отвечает он. – Но если захочешь пойти в церковь и взять с собой Кэт, я не возражаю. Здесь много католических храмов.

– Я ведь с севера, если помнишь. Я… протестантка, – со смешком говорю я, немного удивленная тем, что он это забыл. В своем письме я указала, какое у меня вероисповедание.

Мартин пожимает плечами.

– Здесь много всяких церквей. – Он поворачивается к продавцу и указывает на праздничное платье, которое примерила Кэт: – Это мы тоже берем.

Как странно. Похоже, Мартину все равно, что я могу повести девочку на службу в англиканскую церковь, если здесь такая найдется. С другой стороны, меня это вдохновляет: он доверяет мне свою дочь.

После мы идем в ателье и заказываем для меня три новых платья с длинным рукавом и нижнее белье. С меня снимают мерки.

На трамвае доезжаем до гостиницы «Палас» на пересечении Маркет-стрит и Монтгомери-стрит. Гостиница великолепна. К входу ведет высокая арка, и я представляю, как в нее въезжают легкие двухместные коляски, подвозя гостей к самым дверям. Окна всех семи этажей выходят в открытый двор, на балконах с белыми колоннами выставлены экзотические растения, в самом дворике скульптуры и фонтаны. Мы садимся обедать в одном из красивых ресторанов гостиницы. В ресторане – столы со скатертями, позолоченные высокие потолки. Мы заказали консоме, тефтели из утки, салат из листьев эндивия, на десерт – пирожные с персиковой глазурью. Ничего более изысканного я еще в жизни не ела, и мне нелегко делать вид, будто это обычный обед в обычный будний день.

Подкрепившись, мы направляемся в торговый центр «Эмпориум» – за игрушками и убранством для новой комнаты Кэт.

До «Эмпориума» – многоэтажного универмага, где можно купить все что душе угодно, – минут десять пешком, и для меня эта прогулка – возможность ознакомиться с шумным торговым районом Сан-Франциско. Отмечаю для себя, где находятся сапожная мастерская, магазин галантерейных товаров, продуктовая лавка, булочная, парикмахерская.

Снаружи «Эмпориум» – громадное здание, каких немало и в Нью-Йорке; оно занимает почти целый квартал на Маркет-стрит. Мы поднимаемся в лифте на четвертый этаж и мимо витрин со спортивными товарами и велосипедами идем в отдел игрушек. На полках – куклы и кукольные коляски, миниатюрные чайные сервизы, разные модели железных дорог, наборы разноцветных восковых мелков, красок. Есть кукольные домики, игрушечные деревянные сараи, фигурки сельскохозяйственных животных, книжки, складные картинки, ткацкие станки, игрушечные медведи на шарнирах, целые армии солдатиков.

У Кэт, я вижу, глаза разбегаются от такого изобилия игрушек, но она стоит как вкопанная. Мартин ждет, пока она сама подойдет к полкам. Я беру ее за руку, подвожу к кукольной коляске, обтянутой голубой тканью, с хромированными колесами и резиновыми покрышками, с откидным верхом, отороченным широким белым кружевом.

– Давай положим сюда твою куклу, – предлагаю я, убеждая Кэт поместить куклу с разбитой щекой на атласное ложе миниатюрной коляски.

Губы девочки трогает едва заметная улыбка.

– Пойду приведу продавца, – говорит Мартин и идет за работником магазина, чтобы тот исполнил желания Кэт.

Я помогаю ей выбрать еще одну куклу, подружку для первой, несколько платьиц для них и игрушечный чайный сервиз. Мы выбираем деревянные бусы, восковые мелки, альбом для рисования, наборы детских книг с картинками, а также три составные картинки-загадки, которые предназначены для детей более старшего возраста, но я замечаю, что они вызывают у девочки интерес.

– Ей нравится собирать картинки, – говорит Мартин по поводу головоломок, возвращаясь к нам. – И у нее неплохо получается. Сама увидишь.

Напоследок мы заходим в продовольственный магазин, где я покупаю необходимые продукты, о которых Мартин не подумал. Он заказывает доставку всех наших покупок на дом. Весь день – сплошная череда удовольствий. Это столь непривычно для меня, что порой кажется, будто я со стороны наблюдаю за кем-то другим. Мы покидаем продовольственный магазин и пешком направляемся к остановке канатного трамвая.

– Кэт устала, – отмечает Мартин. Перед нами с грохотом тормозит вагончик. Одни пассажиры выходят, другие заходят. – Скоро доставят наши покупки. Ты должна быть дома, чтобы их принять. Садитесь. – Он ставит Кэт на открытую площадку трамвая, затем помогает мне подняться в вагончик. Взойдя на полированный дощатый пол, я оборачиваюсь к Мартину. Он протягивает мне ключ от дома. От нашего дома. Я обхватываю ключ рукой в перчатке.

– До завтрашнего отъезда мне надо закончить кое-какие дела. Приду попозже, – говорит Мартин.

Я киваю в ответ, привлекаю к себе Кэт и сажусь на одну из скамеек. Вагончик с лязгом втягивает трос в паз и трогается с места, катя по наклонной вверх. Мартин поворачивается и идет прочь. Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает из виду.

По возвращении домой мы с Кэт обследуем все шкафы и каморки, где находим множество вещей, которые семья доктора решила не брать с собой. В серванте осталось много тарелок и стеклянной посуды, бельевой шкаф заполнен наполовину. Очевидно, жене врача пришлось взять с собой только самые любимые вещи; возможно, лишь то, что им подарили на свадьбу. А Кэндис, когда она выходила замуж, тоже дарили дорогую посуду, красивое постельное и столовое белье? Интересно, где это все? Неужели после смерти жены Мартин выбросил все вещи, напоминавшие об их совместной жизни? Или продал, чтобы покрыть затраты на переезд из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско? И когда я смогу задать ему такой личный вопрос?

В детской, пока мы ждем доставки купленных в «Эмпориуме» новых постельных принадлежностей розового цвета, я снимаю с кровати белье с изображениями игрушечных солдатиков.

– Оставить здесь вторую кровать? – спрашиваю я Кэт, молча наблюдающую за мной. Она бросает взгляд на вторую кровать, снова смотрит на меня и медленно качает головой.

– Я бы тоже ее убрала, – соглашаюсь я. – Мы ее разберем и отнесем на верхний этаж, тогда у тебя будет больше места для твоей новой коляски. Давай?

Каркас, столбики и, наконец, матрас я перетаскиваю в пустую комнату прислуги этажом выше. Кэт помогает мне как может. После мы идем вниз, и я завариваю чай. Кладу сахар в чашку Кэт, как обычно это делала бабушка. Коротая время за чаепитием, мы ждем доставки наших покупок и возвращения Мартина.

Сначала привозят продукты, следом – игрушки из «Эмпориума», затем – нижнее белье, чулки и корсеты из магазина дамской одежды. Последними прибывают новые наряды Кэт.

За окнами смеркается. Дом к вечеру остывает, и я зажигаю в гостиной газовый камин, включаю во всех комнатах свет. Возвращения Мартина я ожидаю с нетерпением. Мы с Кэт садимся у камина и складываем одну из картинок, что она выбрала, – рисунок с изображением бабочек различных форм и расцветок. Уже совсем стемнело, а Мартина все нет. Я разжигаю плиту и кладу в сотейник вместе с картошкой и морковью кусочки свинины, которые натерла сливочным маслом и обсыпала сушеным шалфеем, – мне хочется, чтобы к приходу Мартина ужин был готов.

Но вот ужин готов, а его нет. Кэт начинает зевать. Я кормлю ее, затем отвожу на второй этаж, делаю для нее теплую ванну, а сама все время прислушиваюсь, не раздаются ли на лестнице шаги Мартина. Не раздаются. После ванны я укладываю Кэт в постель.

Целую ее, желая спокойной ночи, и выхожу из детской. Дверь притворяю, но не плотно, невзирая на то, что предыдущим вечером сказал мне Мартин.

Сойдя вниз, я не знаю, чем заняться; ужин остыл, а я просто сижу в столовой и жду.

Мартин является в десятом часу. Я задремала за обеденным столом, уронив подбородок на грудь. Пробуждаюсь оттого, что он тронул меня за руку и позвал по имени. Вздрагиваю от неожиданности, едва не опрокинув бокал с водой. Мартин успевает его подхватить. Он садится за стол перед тарелкой с холодным ужином. Во мне борются чувство облегчения и гнев. Спрашиваю:

– Где ты был? Я волновалась.

– Я же предупредил, – как ни в чем не бывало отвечает он, – мне нужно было закончить кое-какие дела.

– Да, но… тебя долго не было.

– Дел было много.

Он не сердится, не пытается оправдываться или загладить вину. Даже не знаю, как охарактеризовать его тон.

– Я вся извелась от беспокойства. Не знала… не знала… – Я умолкаю, не найдя нужных слов.

– Тебе что-то понадобилось, пока меня не было? Покупки доставили? Ничего не забыли?

– Нет. Все в порядке. Покупки доставили. Я их убрала. Приготовила ужин. Покормила Кэт, уложила ее спать. И все время ждала тебя.

– Тогда в чем дело?

Он смотрит на меня. Какие глаза! Аж дух захватывает.

– Ужин совсем остыл.

– Так его можно разогреть.

Я встаю, беру наши тарелки. Мартин наклоняется доставая газету из сумки, что стоит у ножки стула, на котором он сидит.

За ужином он продолжает работать и одновременно просматривает газету. И я невольно задаюсь вопросами: он так же вел себя с Кэндис накануне отъезда, когда готовился к командировке? И что при этом чувствовала Кэндис, сидя за столом рядом с ним? Дочь уже спит, тишину нарушают лишь скрежет приборов по тарелкам, скрип карандаша Мартина, да шелест газеты.

Минут пять я наблюдаю за мужем, затем спрашиваю:

– Свинина, надеюсь, вкусная?

Продолжая жевать, Мартин бросает на меня мимолетный взгляд.

– Да, вполне, – искренним тоном отвечает он и снова углубляется в работу.

Помедлив пару секунд, я опять обращаюсь к нему:

– Позволь спросить?

– О чем?

– О Кэндис. Если можно.

Я думала, он взглянет на меня, услышав имя своей первой жены. Не тут-то было.

– Да?

– Она… Как она относилась к тому, что ты постоянно бывал в разъездах? Сильно переживала или скоро привыкла?

Он все-таки поднимает на меня глаза.

– Мы тогда жили по-другому.

– Вот как?

– В Лос-Анджелесе я работал не в страховой компании. В конноспортивном клубе.

– В конноспортивном клубе? То есть… имел дело с лошадьми?

Он снова утыкается в свои бумаги.

– Да.

Не похож он на конюха. Совсем не похож.

– Ты вырос на ранчо?

– Нет, – отвечает Мартин, снова не глядя на меня. – В юности работал на ранчо в Колорадо. Во время поездки на запад я познакомился с человеком, который сразу понял, что мне нужен кто-то, кто может научить меня какому-нибудь ремеслу. Несколько лет я провел у него на ранчо, научился ездить верхом и ухаживать за лошадьми, объезжать их, перегонять скот.

– А, понятно. И потом… как ты попал в Калифорнию?

– Потом этот фермер умер, но он завещал мне немного денег, и я решил отправиться на Западное побережье. Устроился в конноспортивный клуб в Лос-Анджелесе, где дочери богатых родителей обучались верховой езде.

– И там ты познакомился с Кэндис.

– Да.

– И как же получилось, что ты стал работать в страховой компании?

Мартин не спешит отвечать. Может, устал от моих вопросов?

– Один человек, – наконец объясняет он, – приводивший в клуб своих детей, работал страховым агентом. Он любил поболтать, особенно когда дела у него шли хорошо. А я не собирался всю жизнь торчать в конюшне, так что я прислушивался к его речам.

– И теперь ты тоже работаешь страховым агентом?

– Я оцениваю риски потенциальных клиентов.

– А-а.

– Мне нужно работать.

Больше до окончания трапезы мы не произносим ни слова.

Насытившись, Мартин встает и благодарит меня за ужин.

– Спокойной ночи. – Он собирает свои бумаги и уходит из столовой.

Я смотрю, как он идет через холл в библиотеку и закрывает за собой дверь. Когда Мартин проходил мимо меня, я уловила аромат женских духов. Запах очень слабый, и, когда мой муж исчез в библиотеке, я засомневалась, что и впрямь его почувствовала.

На следующий день я просыпаюсь до рассвета. В доме еще тихо. Одеваюсь, иду вниз. На этот раз газ на плите зажигаю более ловко. Приготовив кофе, принимаюсь печь лепешки с корицей. Когда раскатываю тесто, в кухне появляется Кэт, почему-то в своем стареньком розовом платье, которое ей мало. Она молча помогает мне порезать тесто на треугольники и выложить на противень. Я варю всмятку несколько яиц, жарю тонкий ломтик ветчины. Прошу Кэт накрыть маленький столик у окна, выходящего во двор, и она выполняет мою просьбу.

Без нескольких минут семь я вытаскиваю противень из духовки. В кухню входит Мартин. Он побрит, одет, готов к отъезду. В серо-лиловом костюме Мартин просто неотразим.

Он ставит на пол саквояж, хватает чашку и протягивает руку за кофейником.

– Но у тебя же есть время позавтракать перед дорогой, правда? – спрашиваю я.

– Заверни мне с собой одно печенье. – Он делает большой глоток кофе.

– Это лепешки, и я их заверну, если ты больше ничего не хочешь.

– Мне пора бежать.

Он ставит чашку, лезет в карман пиджака, достает несколько долларовых купюр и кладет на кухонный стол.