- -
- 100%
- +
Вместо того, чтобы порадоваться благополучному завершению первого дела на «Колхиде», Андрей обвёл несостоявшегося истца задумчивым взглядом. Нахмурился, потёр большим пальцем ямочку на подбородке и, наконец, произнёс:
– Хорошо, все свободны.
Уже на выходе новоиспечённый сотрудник безопасности протянул мне воду. Я благодарно улыбнулась – к тому времени слизистая во рту пересохла, а горло казалось рулоном наждачной бумаги, где застряла не желавшая сглатываться густая слюна – и придержала стакан за донышко, ожидая, когда Андрей уберёт руку. Но вместо этого мужчина подмигнул и легонько дотронулся пальцами до моей ладони. Я вопросительно вскинула брови и тут же ощутила, как вместе с водой мне подсовывают сложенный вчетверо листок. Чуть опустив подбородок в знак понимания, я сунула записку в карман штанов. Никто не заметил нашего беззвучного разговора.
***
За всю дорогу отец не произнёс ни слова и только сурово двигал челюстью, о чём-то размышляя. Я плелась следом, гадая, чего лишусь на этот раз. Точно карманных денег, на месяц или два. Возможно, когда мы вернёмся из отпуска, родители введут комендантский час и запретят оставаться у подружек с ночевой. Смартфон… Нет, за смартфон я буду биться до последнего!
Наш блок находился в пятнадцати минутах ходьбы от отделения. Когда-то в семье шутили по этому поводу, а потом перестали… Мы поднялись на третий уровень, отец приложил к замку рабочий пропуск. Он часто использовал его вместо ключей – карта главного инженера была универсальной и открывала на «Колхиде» любую дверь. Я протиснулась мимо выставленных в прихожей чемоданов, упакованных для надёжности в чехлы, и принялась стягивать кеды, зацепившись носком за пятку. Шаттл на Землю отправлялся в пять утра, родители заранее сложили вещи. Сестра, судя по грохоту выдвигаемых ящиков и бодрому топоту, доносившимся из нашей комнаты, собиралась прямо сейчас. Я ленилась до последнего, рассчитывая заняться рюкзаком перед сном.
Мама, очень красивая с причёской волнами и в длинном платье, вернулась с праздника раньше времени и теперь стояла перед зеркалом в спальне, снимая и складывая в шкатулку серьги. Услышав жужжание вставшей в пазы двери, она захлопнула шкатулку и на некоторое время осталась стоять неподвижно, опустив ладони на крышку.
– Мам, можно я возьму Дашину куртку, раз она с нами не едет? – В коридор высунулась Маша, младшая сестра. Под мышкой она сжимала мою любимую джинсовую ветровку с аппликацией на спине в виде китайского дракона.
– Можно, – равнодушным тоном ответила мама. Она всегда всё разрешала Маше, особенно не вникая в суть просьбы. Только за последние полгода сестра угробила мои туфли и опустошила флакон духов, присланных тётей на день рождения. Все мои возражения разбивались об аргумент «не жадничай, ты же старше».
– Нельзя! – Прыгая из-за неснятого кеда на одной ноге, я дёрнула ветровку за подол, попытавшись вырвать её из цепкой хватки. И только тогда до меня дошла суть диалога…
Мой билет был сдан. Двухместный номер в отеле для нас с сестрой обменян на одиночный. Соседка тётя Люба обещала заглядывать в гости каждый день и слать родителям доклад. Я пыталась что-то объяснить, изображая жестами, как ползла по роботу и героически подстригала подругу… Но все мои доводы тонули в холодном молчании отца и безразличии мамы. Не удивлюсь, если всё это время она думала о мутациях своих дурацких роз, воспринимая скандал как природный шум вроде завывания ветра. Или плеска волн, которые я не увижу…
Поняв, что оправдания бесполезны, я смолкла на полуслове и убежала в комнату. Где бросилась на кровать, отвернулась к стене и лежала так долго-долго, отстранённо слушая привычные домашние звуки. Вот на кухне пропищал синтезатор, заскрипели по плитке отодвигаемые стулья, из бойлера полился кипяток – родственники как ни в чём не бывало уселись есть. Маша щебетала без умолку, отец, судя по голосу, к концу ужина оттаял и повеселел. И даже мама добавила пару фраз о долгожданном отпуске на море. А я лежала, ощущая, как в груди разрастается непонятная дыра, засасывающая в себя эмоции, желания и мысли. Не хотелось ни двигаться, ни слушать музыку, ни говорить.
Памятуя о раннем подъёме, после ужина семья отправилась отдыхать. Перед сном заглянул в комнату отец. Я думала, чтобы забрать смартфон. Но вместо этого он сдёрнул со спинки кресла рюкзак и вывернул его наизнанку, высыпав содержимое на ковёр. Я продолжала лежать, закинув руки за голову, и пялиться в потолок. Отец наклонился, разворошил всякую мелочь вроде заколок со стикерами и пачки жевательного мармелада и выудил из-под блокнота дубликат своего рабочего пропуска. Щёлкнув по куску серебристого пластика, так что тот завибрировал, он бесцветным голосом произнёс:
– Так и знал, что ты опять его скопировала, хотя я просил этого не делать. Двери в квартиру будут блокироваться ежедневно с девяти вечера до шести утра. Из-за твоего поступка меня могли уволить. Но ты слишком эгоистична, чтобы об этом подумать.
Я хотела крикнуть: «Не могли! Никто кроме тебя не потащит свою семью в эту космическую жопу!». Но побоялась, что вместо крика сорвусь на рыдания. Я перевернулась на бок, обняла обеими руками смятое в ком одеяло и подтянула колени к груди. За окном-экраном догорел закат, выкатилась круглая луна. С правой стороны монитор сбоил. Над горной грядой, чернеющей на горизонте, небо изрешетили квадраты битых пикселей. Забавно, но я поняла, что плачу, только когда подушка намокла под щекой.
***
– Даша! Даша, проснись! – Сестра, уже причёсанная и одетая в тёплый свитер (в шаттле, курсировавшем на Землю дважды в месяц, бывало прохладно), тормошила меня за плечо.
Я сонно поморгала, с третьей попытки разлепив веки. Из приоткрытой двери на полу растянулась жёлтая полоса, через которую туда-сюда сновали тени. Пахло папиным одеколоном. Он всегда брызгался перед выходом, оставляя флакон на тумбочке, где лежали ключи.
– Половина пятого, мы уезжаем.
– Ну и катитесь, – злобно буркнула я, натянув одеяло до самой макушки.
– Тогда пока! Я взяла твою ветровку!
Мама вжикнула длинной молнией на плаще и постучала каблуками, примериваясь к новым сапогам. Отец спросил: «Девочки, ничего не забыли? Телефоны, паспорта?», а затем бросил в комнату: «Мы ушли». Открылась и закрылась с тихим жужжанием дверь. Щёлкнул замок. Я осталась одна.
***
Меня разбудил домашний голосовой помощник по кличке Мистер, произнёсший: «Шесть ноль-ноль. Выход разблокирован». Я не сразу сообразила, для чего поставила будильник. А когда вспомнила, что ставила его вовсе не я, сон окончательно пропал. Захотелось в туалет. Потом набрать пригоршню ледяной воды и брызнуть на лицо, втереть в опухшие веки, смыть из памяти вчерашний дурацкий день. Голова казалась шаром для боулинга, готовым в любую минуту скатиться с плеч.
В квартире стояла непривычная для субботнего утра тишина. Не ворчал отец, что Маша опять заперлась в ванной, а он опаздывает на внеплановое совещание. Не слышно было вечного маминого: «Коля, сядь и поешь нормально, не таскай куски». Не пахло свежесваренным кофе – единственным, что в нашей семье готовилось, а не добывалось из синтезатора и не разогревалось в микроволновой печи.
Тишина. Пустота. Только за стеной копошились роботы-уборщики, выбравшиеся из технических люков на чистку общего коридора. Окно-экран опять зависло и вместо рассвета из каталога «Живописные виды России» изображало унылую чёрно-серую кашу, которую я выключила, наощупь нашарив выпуклую кнопку «Пуск». В квартире было темно, не считая мерцающей голубой линии на колонке Мистера. Но мне не хотелось включать свет. Не хотелось видеть, что из прихожей и вправду исчезли чемоданы, пальто отца и мамин плащ.
Ныли виски, а в теле ощущалась странная тяжесть, будто гравитация «Колхиды» за ночь достигла полноценного джи. Я сдавила пальцами переносицу, собралась с силами и опустила ноги с кровати. Пошаркала босыми пятками по ковру, чувствуя, как щекочет кожу колючий ворс. Пустота жилища гармонировала с вакуумом в голове. Забавно. Мне всегда хотелось ощутить настоящую взрослую свободу, когда ты волен заниматься чем угодно, ни у кого не спрашивая разрешения. И вот, пожалуйста, я полностью предоставлена самой себе. Даже в школу не надо идти – сегодня суббота, а с понедельника начинаются каникулы. А что в итоге? Я понятия не имела, куда девать обрушившееся на меня время.
Завтра вечером пройдёт бал в честь окончания учебного года. Арсений и Настя, помнится, очень расстроились узнав, что я уезжаю и не смогу танцевать в вечернем парке, украшенном воздушными шарами и лентами из гофрированной бумаги. Отпуск отца в последний момент перенесли с августа на июнь. Раз поездка отменилась, можно повеселиться… Хотя, какое уж тут веселье? Родные с удовольствием от меня избавились, парень бросил в опасности, а лучшая подруга возненавидела за спасение жизни ценой дурацкого парика…
Я даже не стала включать смартфон, чтобы проверить сообщения в соцсетях. Ну их всех на фиг. Вместо этого потянулась, сцепив руки в замок и сделав несколько глубоких наклонов, и поплелась в ванную умываться. По-прежнему без света – за три года я выучила все повороты, косяки и коварные препятствия в виде пуфа и комода. Роботы-уборщики шуршали особенно громко, да ещё с неприятным липким причмокиванием. Наверное, сражались с приклеенной к стене жевательной резинкой. В прихожей белел бесформенный куль. Я подумала: «Сумку забыли. Так им и надо».
– Они растут.
Я подпрыгнула на месте, стукнувшись плечом об угол шкафа.
– Мистер, свет!
Это была не сумка. Возле дверей на корточках сидела Настя, одетая в пижаму с капюшоном. Заметно отёкшее лицо покрывал слой белой пудры, такой толстый, что со скул и подбородка отваливались неопрятные хлопья. Губы были накрашены тёмно-синей помадой, смазанной в уголках.
Бывшая подруга смотрела на меня, по-птичьи склонив голову на бок. Странные чавкающие звуки тоже издавала она – влажные от слюны губы непрерывно шевелились, то складываясь трубочкой, то растягиваясь в линию.
– Ты чего тут делаешь? – растерявшись, спросила я. А про себя подумала, говорить или нет, что макияж получился неудачным? Настя всегда болезненно реагировала на критику, строчила обиженные посты, спрашивала у подписчиков совета…
– Смотри, они растут.
Подруга широко разинула рот, так что я разглядела не только зубы и обмётанный простудным налётом язык, но и тёмный провал гортани. Синяя помада непонятным образом окрасила дёсны, а в щелях между зубов скопилась то ли подсохшая кровь, то ли остатки еды.
– Мать честная… Да тебе надо к вра… – я не договорила, внезапно поперхнувшись: подруга откинула капюшон.
Вчера я действовала в спешке, как попало кромсая пряди строительными ножницами. Но это не объясняло того, как выглядел череп теперь. Настя практически облысела. К шелушащейся, воспалённой коже липли редкие волоски. На проплешинах между ними вздувались волдыри. Она обожглась? Или её покусали насекомые, сбежавшие от коллекционера-оригинала? Жил у нас один, разводил пауков. На моих глазах волдырь на макушке лопнул и осел, выпустив жидкость, похожую на сукровицу. А из раны…
Меня вырвало желчью. Неудержимо, фонтаном, забрызгав и пол, и мои босые ноги, и пижаму подруги. Вчера я не обедала и не ужинала, а потому с последними каплями рвоты накатила безудержная слабость. Колени подкосились, и я не упала только потому, что успела ухватиться за шкаф. После чего ткнулась в дверцу лбом, закрыла глаза и попыталась продышаться, глотая отвратительно-кислую слюну.
…из раны вылез пучок мучнисто-белых волос. Или не волос. Я не знала, как назвать эту жирную и толстую, словно червяк в масле, щетину.
Вслед за отъехавшей дверью донёсся звук шлепков, удалявшихся по коридору, но я была слишком напугана, чтобы заставить себя пошевелиться. Когда я открыла глаза, прихожая опустела. Может, мне всё привиделось? Разум подсунул галлюцинацию на нервной почве? Нет, на полу остались влажные отпечатки ладоней и ступней. Обалдеть, неужели Настя так и утопала на четвереньках? Я осторожно притронулась к лужице большим пальцем ноги. Жижа оказалась тёплой и тягучей, бр-р-р…
От лужиц поднимался запах, от которого меня вновь замутило. Однажды в детстве я решила покормить бродячую кошку, стянув из холодильника кусок свинины. Я положила мясо на тарелку и оставила его под кустом, но кошку приютили соседи. Через несколько дней в почерневших волокнах закопошились мелкие белые личинки. Похожая вонь исходила от мокрых следов, только с примесью сладковатой отдушки, как от самого дешёвого фруктового концентрата.
На нетвёрдых ногах я вывалилась в коридор и сделала несколько заплетающихся шагов. Цепочка следов тянулась к лестнице, постепенно исчезая. У порога отпечаталась мокрая пятерня, рядом – ступня, дальше снова ступня, но уже изогнутая в обратную сторону. Над плинтусом, на высоте не больше полуметра, растекался каплями отпечаток. Выглядел он так, будто на плитку плюнули слюной с кровью, а затем кто-то вляпался туда пальцами. Сложно было представить, что подобным образом перемещался здоровый человек. Сказать, что я удивилась – ничего не сказать. У меня буквально отвисла челюсть, а из горла вырвался глуповатый смешок.
За спиной зашуршало. Я заорала, развернувшись в прыжке и выставив руки, и очутилась перед маленькой приплюснутой тумбой, высунувшейся из люка. Робот-уборщик пошевелил выпуклой линзой, сканируя помещение, обнаружил грязь и отправился замывать липкие пятна. Там, где он проезжал, деловито вращая губкой, влажно поблескивала чистая полоса.
– Чего орёшь?
Открылась дверь тёть Любиной квартиры. Но на пороге вместо добродушной пампушки, ровесницы родителей, показался незнакомый парень немногим старше меня. Высокий, худощавый, с жилистыми предплечьями, открытыми закатанными рукавами толстовки. На правой змеилась татуировка в виде переплетающихся рун. На лоб свисала чёрная прядь.
– Ты это видишь? – я неопределённо махнула рукой. – Разве нормальные люди так ходят?
– А эти люди, они сейчас с нами в одной комнате?
Сказано было абсолютно серьёзно, но глаза насмешливо прищурились. Я обернулась.
– Да блин!
Из люков выбрались новые уборщики, дружно атаковавшие пятна на полу. Крайний правый размазал по плитке отпечаток ступни, зашёл на второй круг и покатился обратно, довершая начатое. Сладковатую вонь поглотил режущий запах дезинфицирующего раствора, от которого засвербело в носу.
– Теперь понятно, почему за тобой надо присматривать. – Изучив меня с головы до ног и немного помолчав, парень добавил: – Знал бы, что всё так плохо, сразу бы отказался.
Я залилась румянцем, представив себя со стороны: всклокоченная девка с брызгами рвоты на голых щиколотках и ступнях. Щека исцарапана, а от мятой футболки разит запахом пота – вчера вечером я так расстроилась, что даже душ забыла принять.
– Ты кто такой?
– Племянник Любови Григорьевны, вынужденной уехать по личным делам. А также твой персональный надсмотрщик.
Парень с глумливым видом приложил ладонь к груди.
Не придумав в ответ ничего остроумного, я оттопырила средний палец и утопала обратно в квартиру, скомандовав:
– Мистер, закрой эту чёртову дверь!
Глава 4
Первым делом я отправилась в ванную, где израсходовала ежедневную норму воды на всю семью. Плескалась долго. Трижды намылила волосы шампунем, вылила на мочалку полфлакона геля и долго скоблила кожу под горячими струями, смывая проклятую вонь. И только когда насухо вытерлась кусачим полотенцем, почувствовала себя достаточно чистой. Из душа я вышла распаренная, повеселевшая и благоухающая мамиными духами. Должна же быть хоть какая-то польза от вынужденного одиночества.
А вот постирать одежду, скопившуюся в корзине, я не догадалась. Пришлось натянуть вчерашние штаны, а в комплект к ним рубашку сестры. Это отдельное удовольствие – чувствовать, как по чистой коже скользит наутюженная ткань. Захотелось есть. Меня пошатывало от слабости, а в животе урчало. Я решила в тишине и спокойствии выпить кофе и поразмыслить над утренним визитом. Кухня у нас маленькая, как и в любой квартире на станции. Так, салатик можно настругать, бутерброды на завтрак порезать. А чаще всего заправить синтезатор белковой пастой, вставить кассету с ароматизатором «Курица барбекю» и надавить кнопку «Старт».
В холодильнике, встроенном в типовой гарнитур из унылого серого пластика с уголками из нержавейки, царила идеальная чистота. Перед отъездом родители нарочно не покупали ничего скоропортящегося, а на ужин доели последнюю порцию овощей, выращенных на гидропонной ферме «Колхиды». Большинство жителей станции питалось в столовых, да вот незадача – школьная с обязательными обедами и завтраками закрылась на каникулы, а в обычной бесплатно ничего не давали. Имелась тайная заначка, накопленная с подработок и карманных денег, но тратить её на еду было откровенно жаль.
Я привстала на цыпочки, достала с полки банку и отвинтила крышку. О нет… Кофе тоже закончился, лишь дно припорошило коричневой пылью. Пришлось ограничиться позабытым пряником, твёрдым, как легированная сталь. Вдохнув на прощание аромат перемолотых зёрен, я вернула банку на место. Затем присела на край стола и принялась обсасывать пряничную глазурь, раздумывая, как жить дальше.
При смене позы в штанах что-то зашуршало. Сунув руку в карман, я обнаружила записку от старшего сотрудника Бондаря. На выдранном из блокнота листке было второпях накарябано: «Если вспомнишь что-то важное – напиши». И номер телефона. Я подумала, не сообщить ли о странном визите подруги, но быстро отбросила дикую мысль. «Здравствуйте, Андрей Витальевич! Пишу вам, потому что утром приползала на четвереньках лысая Настя…» Старший сотрудник покрутит пальцем у виска и будет прав. Достаточно того, что племянник соседки уже считает меня сумасшедшей.
Звонок мелодично пропиликал «дилинь-дилинь».
– Мистер, сколько времени?
– Семь часов шестнадцать минут.
Кого это принесло с утра пораньше? Вряд ли Настю: бывшая подруга не звонила, а непонятным образом очутилась прямо в квартире. Кстати, надо бы разобраться, как ей это удалось… Может, у Мистера хранятся какие-то данные, раз отец установил на замок родительский контроль?
Я выглянула в глазок – в коридоре переминалась с ноги на ногу смутно знакомая девчонка на пару лет младше меня. Пухлогубая, скуластая и темноглазая, с прямыми чёрными волосами, остриженными под каре. Чем-то она походила на Акзию Жаназаровну в далёкой молодости (однажды я проторчала в отделении четыре часа и была вынуждена пересмотреть все детские фото престарелых сотрудниц). Девчонка непрерывно шевелила челюстями, перекатывая от щеки к щеке конфету или леденец. Над плечами торчала квадратная сумка-холодильник с эмблемой местной продуктовой сети. Курьер?
– Мистер, впусти.
Одновременно с щелчком отпираемого звонка пропиликал смартфон. Пришло уведомление: в закрытой группе, куда Настя выкладывала видео до того, как отправить его на общий обзор, появилась новинка. Я не удивилась – бывшая подруга была способна болтать на камеру в любом состоянии, и с температурой тридцать девять, и в слезах после ссоры с кем-нибудь из одноклассниц. В глубокой старости нас непременно ожидает стрим с её похорон. Разве что время было нетипичное – чтобы наша сельская звезда встала в такую рань, да в выходной день… Я открыла группу и нажала «Просмотр». Новым видео оказалась онлайн-трансляция, стартовавшая несколько секунд назад.
– Алё, примите-распишитесь…
– Сейчас, – машинально ответила я, даже не пошевелившись, а сама продолжила как зачарованная таращиться в экран.
В кадре появилось Настино лицо. Опухшее и какое-то помятое, будто она пила без просыху долгие годы, а не являлась крепкой здоровой школьницей неполных семнадцати лет. Кожа на щеках и подбородке отслаивалась сухими корками, губы растрескались, а глаза, усеянные точками лопнувших сосудов, отливали желтизной. Только сейчас я сообразила, что дело было вовсе не в косметике… Настя разинула густо-фиолетовый, будто после килограмма черники, рот. Из по-жабьи раздувшейся глотки вырвался стрёкот, как у очень большой саранчи.
– Вот срань! Это же эта… блогерша, как её…
Я вздрогнула, едва не выронив телефон. Девочка-курьер склонилась у меня над плечом и с интересом следила за происходящим на экране. Между сложенных бантиком губ мелькнул ярко-розовый леденец, облизанный до идеальной гладкости. Под ногами валялась раскрытая сумка, откуда высовывались целлофановые пакеты.
– В точку, – согласилась я, решив проигнорировать чужую бесцеремонность. Иначе пришлось бы отрываться от просмотра, а я боялась упустить объяснение Настиного кошмарного вида.
Череп бывшей подруги покрывали белёсые волосы-отростки, между прядей запутались клочки ороговевшей кожи. На бугристый лоб стекала мутная жижа. Настя вновь издала стрёкот, поведя головой из стороны в сторону, и выпрямилась в полный рост. Одежды на ней не было. То есть вообще никакой, даже белья. Странная зараза спускалась с головы на тело дорожками волдырей. Белёсая щетина торчала из шеи уродливым гребнем, пробивалась из пупка, росла под рёбрами и на бёдрах.
– Охренительный грим! Это у нас снимают, да? – Нахальная девочка склонилась ниже, прикусила губу и сощурила и без того вытянутые к вискам глаза. Короткие пряди её каре пощекотали ухо, пришлось почесать его о плечо.
– У нас, – согласилась я, вовсе не уверенная, что наблюдаю макияж или спецэффекты. – В двенадцатом блоке.
В это время Настя перешла из спальни в прихожую, удерживая камеру перед лицом. Шея или скорее зоб продолжал пульсировать, словно кто-то сдувал и надувал воздушный шар. Настя открыла дверь и положила свободную руку на косяк.
Я прошептала:
– Ёшки-матрёшки…
Мне показалось, или из трещин между пальцами действительно выскользнули… жгутики какие-то, мелкие, тонкие, похожие на червей? За долю секунды они перебрались в толщу стены, оставив на поверхности россыпь игольных отверстий.
– Чего это она делает? – Девочка-курьер высунула леденец до половины, повертела его туда-сюда языком и с хлюпаньем втянула обратно.
– Понятия не имею.
В углу экрана отображалась статистика. Число зрителей: один, больше трансляцию никто не смотрел. Дрыхли все школьные подружки, и в страшном сне не представляя, что происходит с их кумиром.
Выйдя в общий коридор, бывшая подруга переключила камеру с фронтальной на заднюю, показав ряд дверей в соседские квартиры. Все до единой оказались распахнуты настежь, а над лестницей свесило объектив с потухшим светодиодом устройство для наблюдения. Ракурс съёмки переместился. Похоже, Настя опустилась на четвереньки.
Коридор в кадре дрожал и раскачивался, первая из открытых дверей медленно надвигалась, демонстрируя пустую прихожую и такую же безлюдную гостиную за ней. Судя по спартанскому набору мебели и отсутствию личных вещей вроде раскиданной одежды или грязной чашки, никто здесь не жил. Камера вернулась в коридор и двинулась дальше. Следующая квартира принадлежала семье с ребёнком: на полу валялись игрушки и изрисованная фломастерами раскраска. Я невольно нащупала и стиснула запястье курьерши.
– Ай, отпусти! Хотя пробирает неслабо, согласна.
Кухня. Ванная. Спальня с широкой кроватью, заправленной клетчатым покрывалом. Мы хором выдохнули: дома никого не оказалось, ни родителей, ни детей. Недолго думая, Настя поползла в третью квартиру. В кадр то и дело попадала рука с растопыренными словно в судороге грязными пальцами, дико контрастирующими с длинными ногтями, украшенными стразами и перламутровым лаком. Иногда ладонь выворачивалась боком или опускалась тыльной стороной. Один раз вперёд и вовсе высунулась мертвецки-бледная лодыжка с изуродованной болезнью ступнёй. Изогнулась дугой, нащупала опору и швырнула тело вперёд, в полумрак чужого жилья.
Неровное дыхание в динамике сменилось нечеловеческим стрёкотом. Я бы не смогла повторить этот звук, даже если бы захотела.
В третьей квартире дремал мужчина, укрывшийся плотным шерстяным одеялом. Наружу торчали лишь бритый череп и нога в сбившемся гармошкой чёрном носке. Камера снова переключилась, демонстрируя крупным планом Настин синюшный рот, растянутый в довольной улыбке.
Трансляция оборвалась. Я наморщила лоб, вспоминая, кто жил в последней, четвёртой по счёту квартире. Кажется, Настина подруга, Лиза или Лиля, пухленькая такая ученица девятого класса. А мама у неё работала в больнице медсестрой… Меня охватили тревога и страх. С одной стороны, ну что может сделать насквозь больная, вонючая и шелудивая школьница со здоровым мужиком? С другой, что это за холера, позволяющая открывать запертые двери и выключать камеры? Что за, мать его, черви, заползающие в стену?!
К просмотру никто не присоединился. Едва я поднесла палец к меню, планируя скачать ролик на телефон, как видео удалилось из списка. Да чтоб тебя! Надо было сразу включить запись с экрана!