Лучи света под тысячей сливовых лепестков, или Девять ресниц дракона. Книга первая

Пролог

Иногда Марине казалось, будто она идёт на эшафот. Не тот, с топором и криками толпы, нет. Всё куда прозаичнее. Ужин ровно в шесть, субботняя уборка по расписанию, дежурные:

— Как дела?

— Нормально

Каждый раз, когда Марина доходила до предела, когда сил не оставалось, а в голове крутился один вопрос: «Что происходит и как из этого выбраться?» — находился кто-то, кто уверенно объяснял: «сама виновата», или «Цепляешься, все так живут», «зажралась, не пьёт, не бьёт и ладно».

Фразы сыпались, как камни, и каждая била точно в цель. И Марина снова бралась за работу над собой.

Она не чувствовала веса своей жизни рядом с мужем. Её присутствие не меняло ничего. Муж смотрел сквозь неё, словно она была прозрачной. Её слова не имели силы, её чувства не значили ничего.

По крайней мере, так ей казалось.

Она шла рядом с ним так долго, что уже не понимала, в какую сторону. Сначала думала: надо просто потерпеть, свернуть с этой тропы всё равно не получится, дорога-то одна. Потом вспоминала слова матери, что она мало старается.

И она старалась больше. Ужины превратила в маленькие церемонии: салфетки, свечи, подача блюд всё как в ресторане, идеи подсматривала в интернете, пока он сидел перед телевизором. Дом сверкал чистотой казалось, даже воздух вымыт до блеска. Она постоянно проверяла себя: «Я хорошая жена? Достаточно ли я делаю?».

Он приходил, садился за стол, брал свою порцию и молча ел. Не спрашивал, поела ли она, поела ли дочь. Не замечал её усталости, не видел, как она ждёт хоть какогото знака внимания. Лишь короткое «Спасибо, вкусно» и снова к телевизору, в телефон или сразу спать.

Марина купила курс по соблазнению и тщательно изучила его. «Секреты обольщения за 30 дней», «Как пробудить интерес мужчины», «Язык тела: от флирта до страсти» — всё это она проштудировала с усердием отличницы. Запомнила, как правильно наклонять голову, куда смотреть, когда улыбаться, а когда делать паузу. Освоив искусство страстного танца по видеоурокам, она зажгла в себе искру танца и раскрыла всю красоту своего тела.

В один вечер, вооружившись новыми знаниями, она включила приглушённый свет, надела платье, которое идеально подчеркивало манящие изгибы, и села напротив мужа. Она заговорила чуть тише, коснулась плеча, поймала его взгляд. Он поднял глаза от телефона, окинул её взглядом и спросил: «Ты чтото хотела?». Это прозвучало так буднично, будто она пришла спросить про расписание автобуса.

Тяжёлый вздох вырвался из груди Марины, между ними не нашлось бы ни одной общей темы.

И она продолжила просто ждать, как ждут того самого момента, который никак не наступает.

Она ждала так долго, что перестала понимать, чего именно ждёт. Просто привыкла, как привыкают к шуму поездов, если живёшь рядом с вокзалом: он звучит постоянно, но ты уже его не слышишь.

Злата, её дочь, закрывала перед ней дверь в свою клмнату. Девочка была единственной, ради кого Марина ещё пыталась чтото делать. Но и с ней осталась только проверка уроков да вечное «Ты можешь лучше».

На работе она выполняла всё безукоризненно: договоры безупречны, сроки соблюдены, отчёты составлены как по нотам. Руководство ценило: «Марина — наш золотой сотрудник».

Коллеги улыбались в лицо, поздравляли с успехами, премиями, повышением. Но на обеды уходили без неё. Сначала Марина думала, что это просто случайность. Потом решила, что сама виновата: нужно быть проще, смеяться над их шутками, пить кофе по пятницам. Она пыталась: присаживалась к ним в курилке, хотя не курила; расспрашивала о детях, ремонте, сериалах.

Ей улыбались, отвечали односложно и уходили.

Марина перестала пытаться. Просто работала и повторяла про себя: «Правильно, так и надо. Я здесь для работы, а не для дружбы».

Она сама выбрала этот путь: «правильная девочка», «хорошая жена», «ответственный сотрудник».

Мать когдато сказала: «Рисование — это несерьёзно». И Марина спрятала краски на антресоль — вместе с книгой про Китай, которую тайком листала по ночам, когда все засыпали. Проводила пальцем по глянцевым страницам: там драконы с длинными усами вились вокруг пагод, а на развороте цвели деревья, каких не бывает в её городе — нежнорозовые, почти прозрачные. Она почти чувствовала их аромат — запах цветущей сливы.

По ночам Марина сидела на подоконнике, смотрела на огни чужого мира за окном и ждала чего-то недосягаемого. И жила она с тех пор с ощущением какого-то странно-тревожащего смятения и нарастающей тоски

А однажды утром, когда зеркало снова не отразило никого, кроме усталой женщины в сером, она взяла помаду дочери.

Провела яркую черту. По губам. По границе. По этому миру.

Глава 1. Утро с ароматом спелой сливы.

Утро началось с забрызганного зеркала. Кто-то мечтает о кофе в постель, о цветах без повода. Кто-то о поцелуях под луной.

Марина стояла перед раковиной, сжимая в руке тряпку, и вглядывалась в своё отражение сквозь разводы и свежие белые пятна. Кто-то недавно мыл руки или чистил зубы и оставил после себя эту мелкую россыпь брызг, а потом ушёл, просто закрыл дверь, не задумавшись о том, что следом придёт кто-то ещё. Зачем думать о других? Правильно, для этого есть Марина.

— Неужели так сложно взять и убрать за собой эти несчастные капли? — прошептала она. Голос дрогнул от закипающей ярости, это была та злость, что копилась годами и не находила выхода. — Что вообще нужно делать, чтобы так всё забрызгать? Если бы я попыталась так сделать специально, у меня бы точно не получилось!

Она с грустью перевела взгляд на тумбочку, там тоже царил хаос. Среди множества флакончиков и тюбиков особенно выделялась помада дочери. В ярком, сочном футляре с блестящим колпачком, будто нарочно манящим к себе. Злата вечно забывала её здесь, теряла, покупала новую Они ссорились изза этого: «Деньги на ветер, куда столько, зачем?» — привычные упрёки голосом её матери, ставшие частью их разговоров.

Марина взяла помаду в руки. Крышечка щёлкнула, открыв стержень цвета лепестков сливы, нежнорозовый, почти прозрачный в утреннем свете. Тонкий цветочный аромат ударил в нос, и на мгновение мир замер. Её собственные помады были бесцветными, без запаха и лишёнными вкуса, как и вся её жизнь до этой секунды. Главное не привлекать внимания, не выделяться, быть как все. Но гдето внутри всё равно тлело желание быть яркой, без оглядки на других, без стремления впечатлить.

— Что, если я просто не стану это убирать? — произнесла она едва слышно, переключая внимание с неправильных мыслей. — Пусть всё зарастает грязью. С ног до головы. Похоже, что порядок и уют в этом доме беспокоит только меня.

Она машинально поднесла помаду к губам и провела линию. Цвет лёг мягко, едва ощутимо, будто его и не было вовсе, но чтото неуловимо изменилось. Губы вдруг показались чужими, а запах обволакивал, уводил кудато далеко. Туда, где было тепло и тесно, как в детской комнате, где пахло красками, бумагой и свободой — той самой, которую она когдато спрятала на антресоли вместе с кистями и альбомами.

Она провела помадой ещё раз, и нежнорозовый, почти прозрачный цвет пробудил давнее воспоминание, приоткрыв дверь в прошлое.

«Детство. Она сидит за столом, перед ней лист бумаги и краски. В руках тонкая кисточка, а в душе восторг от того, что вот сейчас она перенесёт на бумагу чтото понастоящему важное, что в её воображении выглядит невероятно прекрасным. Розовый цвет ложится на лепестки цветка лёгкими, трепетными мазками.

Мать заходит в комнату и останавливается за спиной.

— Что это? — спрашивает она, склоняясь над рисунком.

— Цветы, — с гордостью отвечает девочка. — Какие цветы? Таких не бывает. — Бывают, — упрямо повторяет она. — Я их видела в своей книжке про Китай. Там такие деревья повсюду и они цветут, когда снег ещё не растаял. Улицы полностью окрашиваются в розовые оттенки, а — В книжках много чего бывает, — мать усмехается, и от этой усмешки становится холодно. — А в жизни надо учиться серьёзным вещам. Возьми лучше умную книгу, прочти может, хоть мысль какаянибудь зародится.

Девочка молчит, сжимая кисточку с такой силой, что послышался треск. Она не берёт предложенную книгу. Но и краски больше не трогает, откладывает их в сторону, будто прячет саму возможность радости. А книжку про Китай тайком убирает под кровать. По ночам, когда все засыпают, она достаёт её, осторожно перелистывает страницы и замирает над иллюстрациями: вот они, цветущие сливы, нежнорозовые, почти прозрачные; вот и драконы с длинными усами, вьющиеся вокруг пагод. Она разглядывает их подолгу, вдыхая воображаемый аромат цветов, и на мгновение чувствует себя свободной и по-настоящему счастливой.»

Марина моргнула. Провела помадой ещё раз, аккуратно заходя за линию губ. Кожа под нежным оттенком выглядела свежее и живее. Этот цвет вытаскивал на поверхность то, что она годами прятала глубоко внутри: искру, надежду, право быть не такой, как ожидают другие.

И снова внезапно нахлынуло яркое воспоминание:

Выпускной. Она стоит перед зеркалом в примерочной, и на ней платье. Не то, которое выбрала мать. Яркое, длинное, с открытой спиной, украшенное пушистыми переливающимися перьями. Цвет точно такой же, как тот закат, который она когдато нарисовала в детстве: алый у горизонта, переходящий в лиловый и золотистый ближе к верху.

— Ты куда собралась? — голос матери звучит за спиной, холодный и непреклонный. — На выпускной, — тихо отвечает Марина, не отрывая взгляда от своего отражения. Ей нравится то, что она видит: лёгкая, воздушная, настоящая. Она уже представила какими тенями покроет веки и какой оттенок помады идеально впишется в цветовую гамму. — В этом? — мать смотрит так, будто Марина оделась для какогото нелепого карнавала. — В таком только на панели, Марина. Надень чтото приличное. — Но мне нравится — пытается возразить она, чувствуя, как внутри зарождается протест. — Ты хочешь, чтобы над тобой смеялись? — отрезает мать. — Подумай о том, что скажут люди. А они скажут, что я плохая, не воспитала дочь!

Марина опустила глаза. Она не хотела, чтобы маме так сказали и не хотела, чтобы над ней смеялись. Не хотела быть «не такой». Поэтому сняла яркое платье, аккуратно повесила его на вешалку, задержав руку на плечиках, будто прощаясь с чемто важным. Надела то, что купила мать: бесцветное, безликое, «правильное». Как и она сама, по мнению окружающих.»

Марина провела помадой ещё раз. Губы стали нежно-розовыми, как лепестки сливы. Брызги на зеркале мешали видеть себя целиком, она видела своё лицо только частично, как будто её настоящей здесь нет. И тут, словно кадр из старого фильма, перед внутренним взором всплыл следующий эпизод её жизни:

«Юридический факультет. Она сидит за партой, а перед ней горы учебников, толстые тома кодексов, конспекты с подчёркиваниями. В голове эхом звучат слова матери: «Это надёжно, это всегда при деньгах, это серьёзно. Рисование — баловство. Краски для тех, у кого нет головы на плечах».

— Художником будешь — с голоду помрёшь, — твёрдо говорила мать, раскладывая перед ней брошюры юридических вузов. — А юрист всегда при деле и при деньгах. И парни с мозгами на таких заглядываются.

Марина не хотела парней с мозгами. Она хотела рисовать — переносить на бумагу облака, деревья, лица людей, ловить оттенки и настроения. Но мать сказала и она пошла. Потому что так надо. Потому что мать лучше знает. Потому что она уже давно перестала спорить, научилась кивать и говорить «да», пряча мечты в самый дальний ящик.»

Ещё один штрих и линия слегка зашла за границы губ. Бум. И память швырнула её в другое время:

«Дискотека. Она стоит у стены в толпе, музыка гремит так, что закладывает уши. Она совсем не хотела сюда идти. Мать буквально выгнала: «Сидишь с учебниками, как сыч. Выйди, проветрись. Может, кто и взглянет на тебя, непутёвую».

Марина вышла и там, у стены, где было чуть тише, стоял он. Такой же потерянный, как она. Смотрел в пустоту, будто ошибся дверью. Их взгляды встретились и в этом мгновении чтото щёлкнуло. Они просто поняли друг друга без слов: два человека, загнанные в рамки чужих ожиданий, два путника, сбившихся с пути. Он искренне улыбнулся, без масок. И она улыбнулась в ответ.

Чуть позже быстрая, «правильная» свадьба. Рождение Златы. Быт, который навалился, как снежная лавина: счета, списки покупок, бесконечные «ты выключил свет?», «ты купил хлеб?», «ты снова забыл».»

Марина поправила линию. Помада легла ровно, мягко, будто её и не было, но что-то изменилось и новое воспоминание:

«— Помнишь, ты хотела рисовать? — спросил муж как-то вечером.

Она так и встала с тарелкой в руках, от изумления даже вскружило голову, а в кончиках пальцев кольнуло электричество.

— Нет, — ответила она. И поверила себе.»

Они не были несчастными. Они просто никогда не были счастливыми. И никто не виноват. Ведь они делали всё правильно, но жизнь оказалась серой. Не об этом она мечтала в детстве. Разве так уж недосягаема та жизнь, о которой она грезила ночами в юности? Прямо как та помада, которую она никогда не покупала.

Марина посмотрела на своё отражение. Сквозь брызги. Сквозь годы. Нежно-розовые губы на уставшем лице смотрелись чуждо, будто она надела чужую жизнь. Как будто...

Резко, почти судорожно, она потянулась к скребку, отгоняя нахлынувшие мысли. Кольцо незаметно соскользнуло с пальца, на мгновение замерло в воздухе и с глухим звуком плюхнулось прямо в унитаз.

— Твою ж...

Она с досадой покачала головой. Кольцо лежало на дне, сверкая золотом в прозрачной воде.

Её раздражало всё: забрызганное зеркало, помада дочери на столике, муж, который не видит дальше своего носа, бесцветная жизнь, что день за днём просто проходила мимо. И это кольцо — оно не слезало с пальца столько лет, а теперь вдруг соскользнуло само, без усилий, будто решило покинуть её.

Она уже собиралась сунуть руку в унитаз, но в голове вдруг зашумело, перед глазами поплыли тёмные точки.

«Смыть за собой — рука отвалится?» — прозвучал в ушах собственный голос, такой знакомый, злой и усталый.

— Злата! Чтоб тебя — начала было Марина, но осеклась на полуслове.

В груди чтото дрогнуло: она вдруг отчётливо поняла, что это её вина. Не научила. Совсем ничему не научила дочь. Только показывала, как терпеть, сдерживать слова, сглаживать углы. Как жить, подстраиваясь под других, забывая о себе.

Марина присела на корточки, не отрывая взгляда от кольца. Вода в унитазе была неприятно холодной. Пальцы слегка дрожали и будто не слушались её.

«Взять перчатку? Или всётаки так» — мелькнула мысль.

— Кар-р-р!

Она вздрогнула. На краю унитаза сидел огромный, чёрный, с блестящими перьями ворон. Тот самый, которого Златка когдато принесла с оживлённой проезжей части, тогда он ещё был крошечным, жалким птенцом, едва живым. Теперь он вырос в наглого, вечно ворчащего. Но всегда когда ей хотелось плакать, он почему-то был рядом.

— Ну что тебе, пернатый? — выдохнула она, стараясь унять дрожь в голосе.

Ворон склонил голову набок, сверкнул глазомбусиной. Марина смотрела на него, и память сама развернула давнюю картину: Златка, совсем маленькая, прижимает птенца к груди и торжественно объявляет: «Это Абрахас».

Марина тогда спросила, откуда такое имя. Дочь ответила серьёзно, повзрослому: «В сказках ворона так звали. Он был мудрый и всё знал». Мать лишь хмыкнула в ответ: «Сказки — это несерьёзно, и птице не место в доме». Но имя прижилось, а ворон рос.

В то время Марина не понимала, почему эта птица неизменно оказывалась рядом в самые тяжёлые периоды её жизни. Теперь, кажется, начинала понимать — будто чтото наконец встало на свои места.

— Ну что тебе? — повторила она тише, почти шёпотом.

Ворон не ответил. Он просто смотрел — спокойно, внимательно, будто ждал, пока она примет какоето решение. Марина отвела взгляд от птицы, медленно протянула руку к кольцу. Пальцы скользнули по холодному фарфору, нащупали гладкий металл. Ещё чутьчуть

Вода становилась всё теплее, пока не стала совсем уже невыносимой. Марина хотела отдёрнуть руку, но не смогла: словно какаято сила удерживала её на месте. Эта сила обволакивала запястье, поднималась выше, к локтю, к плечу, она лишала Марину воли и дыхания. Мир перед глазами закружился, поплыл, теряя чёткие очертания.

Водой сдавило грудную клетку, а уши заложило так, что не слышно было даже собственного дыхания. Она открыла рот, чтобы крикнуть, но изо рта вырвались лишь пузыри, медленно устремившиеся вверх. Ещё какоето время она судорожно дёргала руками и ногами, пытаясь выплыть из этого обжигающего омута, как вдруг вода внезапно стала ледяной.

Она потеряла ориентацию: не знала, где верх, где низ, где свет, где тьма. Вода сжимала грудь, не давала сделать вдох. Она пыталась вырваться, но тело не слушалось — будто стало чужим, неподвластным ей.

— Вот так, — пронеслось в голове. — Когда начинаешь меняться, теряешь почву под ногами.

Марина ощутила, как чтото привычное и надёжное уходит. Будто слои старой жизни, навязанной когдато извне, постепенно растворялись, оседали на дно, освобождая место чемуто новому.

— А что останется? — подумала она, и мысль прозвучала глухо, словно изпод толщи воды.

Вода сомкнулась над головой. Лёгкие жгло, в ушах стоял глухой шум, похожий на отдалённый гул океана. Она уже не понимала, где находится, кто она и зачем здесь оказалась. Время остановилось, а границы между прошлым и будущим, между страхом и надеждой размылись окончательно.

Марина не очень понимала, что вообще произошло и как она оказалась в этой бездонной глубине.

И вдруг чьито тёплые сильные руки обхватили её за плечи и потянули вверх, вырывая из бездны тьмы.

Тело отреагировало раньше, чем она успела хоть что-то понять. Темнота стремительно ушла вниз. В глаза ударил расплывчатый свет, который вдруг стал резким. Поверхность воды разорвалась, когда они всплыли. Воздух острой болью ворвался в лёгкие. Ещё вдох, ещё — и боль превратилась в дыхание, в жизнь, которая продолжалась, хотя Марина уже почти с ней простилась.

Её тянули куда-то по воде, потом по берегу. Марина нащупала крупный, чуть грубый песок с незнакомым запахом. Это не было похоже на тину или городские пруды, к которым она привыкла.

В ноздри проник тонкий аромат цветущей сливы. До слуха донёсся едва уловимый шелест травы. А холод воды оказался какимто другим, не таким, как обычно.

Спиной она ощутила мягкую, но с лёгкой колючестью траву.

Она кашляла, с трудом избавляясь от воды, жадно ловила ртом воздух. Ктото крепко держал её, не позволяя соскользнуть обратно в пучину. Сквозь гул в ушах пробивался чужой, взволнованный голос.

Распахнув глаза, она увидела низкое и ослепительно яркое небо, а облака складывались в причудливые образы.

Над ней склонился незнакомец. Светлые волосы, мокрые от воды, прилипли ко лбу. Одежда выглядела непривычно, чуждо; через плечо виднелось нечто, напоминавшее кисть для каллиграфии, но похожее и на меч. В серых глазах читалась тревога. Он чтото говорил, губы шевелились, но звуки не достигали её слуха.

— Жива.— прозвучал голос. В нём не было суеты, только ровное, привычное спокойствие, ставшее частью характера. — Как тебя зовут?

— Марина, — едва слышно прошептала она.

Он не разобрал или услышал иначе:

— Морена?

Она хотела возразить, хотела сказать: «Нет, я всего лишь та, кто моет зеркала, ищет потерянные носки, терпит повседневную рутину». Но внезапно осознала: прежняя она осталась там, в ванной комнате, у забрызганного зеркала. А здесь здесь открывалась возможность стать кемто иным.

— Да, — тихо произнесла она. — Морена.

Имя повисло в воздухе, опустилось в тишину, словно камень, брошенный в гладь воды, и вода безмолвно приняла его.

С этими словами внутри чтото переменилось — будто дверь, запертая много лет назад, сама собой приоткрылась, впуская забытый свет.

Хрипловатое карканье раздалось откудато сверху. На ветке, чуть покачиваясь, сидел ворон. Она попыталась собраться с силами, чтобы спросить, как он очутился здесь, но сознание ускользало. Последним, что отпечаталось в памяти, был взгляд ворона. Он смотрел так, словно всё происходящее было частью давно задуманного плана..

— Абрахас — сорвалось с её губ.

И сознание покинуло её.

Глава 2. Цветы на доспехах.

Она открыла глаза.

Морена ещё не понимала, где заканчивается её тело и начинается земля. Будто границы, которые были всю жизнь — вот здесь я, а вот здесь мир — вдруг стёрлись. Она попыталась вспомнить, как её зовут, и вспомнила. Но имя показалось чужим. Как одежда, которую носишь годами, а потом снимаешь и понимаешь — она тебе мала. Или велика. Или вообще никогда не была твоей.

Небо над ней было низким, бледно-голубым, с облаками, которые складывались в причудливые фигуры — драконов, цветы, волны. Пахло не хлоркой и моющими средствами, а талой водой, сырой землёй и чем-то сладким, цветочным. Воздух пах не просто лесом, а тем самым лесом из книжки, которую она прятала под кроватью. Тем самым, где драконы дышали огнём, а царевны не ждали спасения.

Морена лежала на мягкой траве, и где-то рядом журчала вода. Она повернула голову. Ручей был прозрачным, быстрым, и на дне его лежали камни, которые светились изнутри — голубым, зелёным, золотым. Как светодиоды. Как те лампочки в её старой квартире, которые она так и не заменила. Но здесь они были живыми, словно дышали.

— Жива? — раздалось сверху.

Она подняла глаза. На ветке, низко склонившейся к воде, сидел ворон. Чёрный, огромный, с блестящими перьями, которые отливали синим на солнце. Мокрый. Недовольный. И почему-то довольный одновременно.

— Абрахас? — голос был хриплым, чужим.

— Абрахас, — подтвердил ворон. — А ты думала, кто? Птичка-невеличка? Я тебя, между прочим, из унитаза вытаскивал.

— Из унитаза? — она попыталась сесть. Голова закружилась, и она опять упала на траву.

— Ну, не совсем из унитаза, — ворон склонил голову, сверкнул глазом-бусиной. — Вода. Портал. Ты упала, я за тобой. Долго объяснять.

— А где... где мы?

— Там, — ворон махнул крылом куда-то вдаль, где за деревьями угадывались горы. — Где драконы, гоблины и всё, что вы, люди, называете сказками.

— Это не может быть правдой, — прошептала она. — Я сплю. У меня галлюцинации. Возможно я потеряла сознание и ударилась, когда полезла за кольцом...

— Кар-р-р! — ворон хлопнул крыльями. — Если это галлюцинация, то почему трава колется? Почему вода пахнет рекой? Почему ты чувствуешь, как бьётся твоё сердце?

Она прислушалась к себе. Сердце билось. Сильно, ровно, живительно. В том мире оно билось иначе — тише, будто извинялось за то, что ещё работает.

Морена закрыла глаза. Сказки. Драконы. Гоблины. Она думала, что сейчас проснётся в своей ванной, перед забрызганным зеркалом, и всё это окажется сном. Но трава под спиной была настоящей. И запах. И ворон, который вдруг заговорил.

— Ты всегда умел говорить? — спросила она.

— Всегда, — ответил Абрахас. — Ты просто не спрашивала.

— А если бы спросила?

— Не поверила бы.

Она помолчала. Он был прав.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь жди, — ворон почистил перья. — Он скоро придёт.

— Кто?

— Тот, кто нырнул за тобой в озеро, пока ты тонула.

Она не успела спросить, кто это. Потому что услышала шаги.