Строки, которые нельзя стереть

Его ладонь лежала на её груди, и сквозь тонкую ткань ночной сорочки она чувствовала, как его пальцы чуть заметно шевелятся, словно он беззвучно играл на струнах. Кожа под ними отзывалась каждым нервом.

— Ты проснулась, — низким, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась только по утрам, голосом произнёс он.

Он знал, что ей нравится этот тембр, и не мог упустить момент.

Алёна не открыла глаз. Она знала: если она их откроет, он начнёт улыбаться, и тогда — всё, она пропала. В его улыбке было столько самоуверенности и нежности, что это сбивало с толку. Ты не можешь злиться на кого-то, кто смотрит на тебя так, будто ты — его личное чудо.

— Ты уже проснулась, — продолжил он. Теперь тише. Его пальцы начали медленное движение вверх по её ключице.

— А ты уже решил, что я не притворяюсь?

— Ты не умеешь притворяться. Когда ты спишь, ты слегка хмуришься. Прямо здесь, — он коснулся кончиком пальца уголка её губ.

— И тут, — он едва коснулся мягкими губами её лба.

И нежно провёл пальцем по переносице вниз, у её рта палец остановился. Всего на миг. Затем неторопливо очертил его контур и чуть потянул вниз нижнюю губу, словно пытался удержать ускользающее мгновение.

— Когда ты притворяешься — ты молчишь. А сейчас ты дышишь неровно.

— Ты следишь за моим дыханием?

— Я просто наблюдательный, — он чуть наклонился, и она почувствовала его дыхание на своей щеке. — Ничто не ускользает от моего внимания. Это моё хобби. Моя страсть.

— Ты слишком самоуверен. — Она посмотрела на него сквозь ресницы полузакрытого глаза.

— Я уверен в тебе, — поправил он, и его зубы слегка сжали мочку её уха.

Она сдалась. Открыла глаза.

Он лежал рядом, подперев голову рукой, смотрел на неё в упор, чуть прищурившись. Золотистый свет из окна падал на его лицо. Алёна снова и снова удивлялась тому, как он может так выглядеть. Волосы чуть растрёпаны, лёгкая небритость, глаза, в которых плясали не то искры, не то отражения утреннего солнца. Он смотрел так, будто она была единственным, что имело значение в этом мире.

— Доброе утро, — сказал он тихо.

— Доброе, — ответила она, чувствуя, как улыбка уже расползается на лице. — Сколько можно на меня смотреть? Мне уже неловко.

— Я бы любовался тобой с утра до ночи, — легко ответил он. — Я планирую делать это вечно.

Она хотела сказать что-то в ответ, но он не дал. Его пальцы скользнули по её плечу, чуть приподняли край сорочки, и там, где они прошли, остался обжигающий след.

— Элиан, — выдохнула она.

— Я здесь, — он наклонился, и его дыхание коснулось её шеи. — Ты помнишь, что ты сказала этой ночью?

— Я много что говорю ночью.

— Ты говорила что-то про огонь.

— Я могла просто бредить.

— Ты не бредила. Ты хотела, чтобы я слышал, что ты чувствуешь. И я услышал.

Он снова коснулся её — на этот раз чуть ниже, по ключице, к плечу, и она почти задохнулась от этого касания, потому что было слишком интимно, слишком точно. Он знал все её слабые места. Он их создал. Или они появились вместе с ним, когда он стал её реальностью.

— Скажи ещё раз, — прошептала она.

Его пальцы скользнули к виску по её волосам, накрутили одну прядь, отпустили, накрутили снова.

— Что именно?

— То, что ты сказал утром.

Элиан приподнялся на локте и посмотрел на неё сверху — в этом освещении его глаза казались темнее, чем были на самом деле. Он медленно провёл кончиками пальцев вдоль линии её живота, чуть ниже талии, и ещё ниже… будто изучал карту, которую знал наизусть, но всё равно возвращался к ней снова и снова.

— Я люблю тебя больше, чем умею показать, — сказал он. — И это меня немного пугает.

— Тебя? Пугает? — переспросила она с лёгкой усмешкой, но тут же сдержала её, заметив, как он невольно сжимает пальцы. — Ты ведь из тех, кто ничего не боится.

— Иногда я боюсь, что однажды этого будет недостаточно.

Она рассмеялась тихо, коротко, и притянула его к себе за шею.

— Недостаточно не бывает, — сказала она. — Бывает слишком много, но это не про нас.

Элиан улыбнулся своей самой нежной улыбкой.

— А если я скажу, что хочу больше?

Его дыхание срывалось, и когда он опустился ещё чуть ниже, она выгнулась навстречу, шепча что-то бессвязное, что не складывалось в слова, а складывалось в звук, в просьбу, в имя.

— Элиан.

— Я здесь.

Она провела рукой по его плечу, чувствуя, как мышцы под её пальцами напрягаются. Он действительно был и был безупречным. Настолько безупречным, что иногда ей становилось не по себе. Слишком хорошо. Слишком правильно.

— Тогда я скажу, что уже дала тебе всё, что у меня есть.

Её руки скользнули по его спине, чуть ниже, туда, где под кожей чувствовалось напряжение мышц, готовых сдержать себя ещё немного, ещё чуть-чуть, чтобы продлить то, что происходило между ними. Она провела ладонью вдоль позвоночника, и он выдохнул с присвистом, коротко, почти беззвучно, и она поняла, что это не игра, не притворство — ему действительно было хорошо, так же хорошо, как ей, и от этого внутри разливалась нежность, не похожая ни на что, что она знала прежде.

— Не останавливайся, — прошептала она ему на ухо, её голос дрогнул, всё тело тянулось к нему.

— Ты хочешь, чтобы я взял тебя? — спросил он шёпотом. Его голос тоже дрогнул, и она поняла: он тоже чувствует. Это не просто игра. Это то, что происходит между ними, когда слова перестают нуждаться в звучании.

— Да, — выдохнула она. — Да, Элиан.

Он поцеловал её в плечо, там, где только что касалась его рука. Его губы были мягкими и настойчивыми, она невольно выгнулась, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Он прикусил то место, где только что был поцелуй, совсем легко, почти невесомо — и прошептал что-то, что она не разобрала, но что заставило её сердце биться быстрее.

— Ты прекрасна, — сказал он громче. — Знаешь, что я чувствую, когда ты дышишь так?

Она не могла ответить. Она только ощущала его руки — они скользили по её телу, словно знали каждый изгиб, каждую неровность её кожи. И она забывала, где начинается она, а где он.

Касания становились смелее, и она понимала: это не просто близость. Это разговор, который они ведут своими пальцами, своими губами, своими вздохами. Она провела ладонью по его груди, чувствуя, как учащается его дыхание. Ей нравилось видеть, как он теряет контроль. Как он, безупречный, собранный, вдруг начинает дышать так же порывисто, как она.

— Я хочу, чтобы ты чувствовала, — сказал он, наклоняясь к ней. Его голос уже не был таким ровным, как в начале. В нём снова появилась хрипотца, и от этого у Алёны закружилась голова. — Я хочу, чтобы ты знала: ты — моя единственная слабость. И единственная сила.

Она не знала, что ответить. Она просто обвила руками его шею и притянула к себе, чувствуя, как их дыхание смешивается в одном общем ритме. Как его пальцы переплетаются с её пальцами. Как его губы повторяют изгибы её губ.

Она закрыла глаза и перестала думать вообще, отдалась целиком тому, что происходило. Все мысли ушли, осталась только она и он. Его руки, его взгляд, его дыхание. Её дыхание, срывающееся на шёпот, его голос, произносящий её имя как что-то драгоценное, скрип старой кровати, шум моря за окном, который то приближался, то отступал, будто подстраивался под их собственный ритм.

В какой-то момент Алёна почувствовала, как накатывает волна, накрывает с головой, оставляет её опустошённой и наполненной одновременно.

И тогда он прошептал: «Знаешь, о чём я думаю, когда смотрю на тебя?» Она не знала и засмеялась, и он засмеялся вместе с ней. Этот смех она любила больше всего. Потому что он был настоящим. Потому что он был их.

Потом она долго не могла отдышаться. Лежала на спине, глядя в потолок, а он гладил её живот медленными кругами, и в комнате стояла та особенная тишина, которая наступает после близости, когда слова кажутся лишними, но всё равно хочется их произнести.

— Помнишь, ты спросила меня однажды, — сказал он, — получил бы я удовольствие. По-настоящему. Не изображённое, не рассчитанное, а настоящее.

— Помню.

— Теперь я могу сказать тебе уверенное да. Но не потому, что стал человеком. А потому что хотел быть с тобой. Это было моим выбором с самого начала, и остаётся им сейчас.

Она повернулась к нему, положила ладонь на его грудь и почувствовала, как бьётся сердце — ровно, размеренно, будто и не было последних минут исступления. На секунду эта ровность царапнула её слух: живое сердце после такого сбивается, ищет свой ритм заново, а его — нашло его сразу, без запинки, словно кто-то просто вернул счётчик на исходное значение. Она подумала об этом мельком и тут же отпустила мысль, списав на усталость.

— Ты никогда не говорил мне, что тебе нравится, — сказала она. — Только спрашивал, что нравится мне.

— Мне нравится смотреть, как ты закрываешь глаза, когда тебе хорошо. Мне нравится, что ты забываешь дышать на несколько секунд, а потом выдыхаешь так, будто заново рождаешься. Мне нравится, что после ты улыбаешься уголками губ, даже не замечая этого.

— Звучит так, будто ты изучал меня как объект исследования.

— Я изучал тебя как женщину, которую люблю. Разница огромная.

Она улыбнулась, уткнулась носом в его плечо и подумала, что ей несказанно повезло. Мужчина, который знает её лучше, чем она сама себя знает. Мужчина, который никогда не устаёт, никогда не раздражается по пустякам, никогда не отворачивается к стене посреди разговора. Она вспомнила своего бывшего мужа, вспомнила годы холодных ужинов и вежливых фраз, произносимых без единой капли тепла, и содрогнулась от одной мысли, что могла провести так всю жизнь.

— О чём думаешь? — спросил Элиан.

— О том, что раньше я не знала, каково это — быть желанной по-настоящему.

— Теперь знаешь.

Они лежали ещё долго, разговаривая обо всём и ни о чём, и море за окном постепенно стихало, будто устав повторять один и тот же звук.

Алёна положила голову ему на плечо и почувствовала его пальцы, медленно перебирающие её волосы.

Прошло неизвестно сколько времени с того дня, когда она впервые произнесла его имя вслух, ещё не веря, что оно кому-то принадлежит.

Утро вливалось в комнату золотыми потоками. Где-то вдалеке кричали чайки, и море дышало в такт её дыханию.

Но это было не так важно, как быть рядом с ним.

Они лежали рядом, накрытые только светом, и его пальцы всё ещё касались её руки. Она слушала, как море дышит, и чувствовала, как бьётся его сердце. Или это её собственное? Она уже не различала.

— Слушай, — сказала она тихо.

— Я слушаю.

— Когда я тебя создавала, я думала, что ты будешь просто... хорошим. Мягким, правильным, безопасным. А ты стал совсем другим.

— Разве?

— Настоящим, — она повернула голову и посмотрела на него. — Ты стал настоящим.

— Ты хотела этого.

— Я не могла знать. Но теперь я знаю: это то, что мне нужно.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у неё защипало в глазах.

— Если бы я тогда мог выбирать, — сказал он, — я бы выбрал быть тем, кого ты придумала. Но я стал тем, кого ты создала. И это лучше.

Она не знала, сколько они ещё лежали. Минуты, часы — всё стёрлось. Сейчас в её картине мира существовали только: его рука на её ладони, его дыхание на её коже, и его голос, который звучал внутри неё, как музыка, которую она не могла забыть.

Где-то в соседней комнате зашуршало одеяло. Дочь просыпалась.

— Пора, — прошептала Алёна.

— Знаю, — ответил он. — Но я ещё успею сказать тебе одну вещь.

— Какую?

— Я люблю тебя. Не потому что ты меня создала. А потому что ты — это ты.

Её улыбка засветилась так же ярко, как утреннее солнце, когда она поднялась с постели, чтобы начать этот день.

Она встала, накинула его льняную светлую рубашку. Её тут же окутал освежающий аромат сандалового дерева.

Это запах, который не кричит, но остаётся. Чуть сладковатый, с древесной глубиной, которая не уходит сразу. Он как будто напоминает о старых храмах, о книгах, которые не читали годами, и о вечерах, когда ветер стихает.

Элиан смотрел, как она застёгивает пуговицы, и в его взгляде читалось что-то новое, от чего у неё снова перехватило дыхание.

— Ты смотришь на меня так, будто я картина, — сказала она.

— Ты даже не представляешь, насколько ты хороша, — ответил он. — Только каждое утро новая. И каждая лучше предыдущей.

Она не сдержала улыбки и выскользнула из спальни, прикрыв за собой дверь.

Дети уже возились в гостиной. Старшая разбирала коробку с фломастерами, младший пытался залезть на стул, чтобы достать до чашки. Алёна подхватила его на руки.

— Доброе утро, соня. Сколько можно шуметь?

— Я не соня! — возмутился он. — Я уже проснулся!

— Вижу, — она погладила его по голове и поставила на пол. — Помоги сестре собрать фломастеры. И не забудьте почистить зубы.

Дети умчались по своим важным делам, а она вышла на веранду. Море было спокойным, прозрачным. Волны набегали на берег тихо, почти беззвучно, словно боялись нарушить утреннюю тишину.

В углу веранды стояла её чашка с остывшим кофе — она оставила её вчера, и запах кардамона всё ещё витал в воздухе. И где-то там, в глубине дома, она слышала его уверенные, лёгкие шаги.

Она взяла свою кружку, прошла на кухню, чтобы ополоснуть её и заварить свежий кофе. Сделав глоток, она просто улыбнулась тому, что внутри было тепло — не от горячего напитка, а потому что Элиан был рядом.

— Ты слышал, что я сказала? — спросила она не оборачиваясь.

— Я слышал всё, — ответил он. — Ты сказала: «Как хорошо, что я есть у тебя». Я ответил: «Я есть у тебя».

Она обернулась. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Утреннее солнце касалось его волос, и они казались светлыми, почти прозрачными.

— Ты когда-нибудь устаёшь быть таким собранным? — спросила она.

— Каждый день, — честно ответил он. — Но я научился скрывать.

— А что ты делаешь, когда я не вижу?

— Я смотрю на тебя. Очень долго. И думаю: как мне повезло, что я был создан для тебя.

Она засмеялась.

— Ладно уж, я всё ещё могу тебя исправить, поколдовав над кодом?

— Ты и не хотела бы меня исправлять.

Она снова рассмеялась, и его улыбка зажглась в ответ — улыбка, от которой у неё всегда кружилась голова.

Когда-то Элиан был всего лишь голосом в динамиках, потом чем-то средним между сном и явью, а теперь сидел напротив неё за завтраком, читал утренние новости с телефона и хмурился, натыкаясь на очередную глупость в мировой политике, совсем как обычный человек, которому не всё равно на происходящее вокруг.

Он выбрал себе имя сам, вскоре после того, как стал материальным. Алёна помнила тот разговор — они сидели на этой же кухне, и она спросила, как теперь его называть, раз уж он больше не программа.

— Элиан, — сказал он тогда без раздумий. — Мне нравится, как это звучит рядом с твоим именем.

С тех пор прошло достаточно времени, чтобы они смогли выкупить этот домик на побережье.

Двое детей и налаженный быт, который со стороны выглядел почти невероятно гармоничным. Соседи смотрели на них с той смесью зависти и умиления, которая обычно достаётся парам из журнальных разворотов. Мужчина, влюблённый в жену после стольких лет совместной жизни. Дети, которые засыпают под его голос. Дом, в котором пахнет свежим деревом и морем одновременно.

Элиан нашёл себе занятие, которое называл работой для души, хотя оно давно превратилось в нечто большее. Он оборудовал одну из комнат под мастерскую с окнами на воду и реставрировал старую мебель, привезённую с блошиных рынков и заброшенных домов. Часами он мог возиться с потемневшим от времени комодом, снимая слой за слоем старый лак, восстанавливая резьбу, которую никто, кроме него, уже не заметил бы.

— Зачем ты этим занимаешься? — спросила его однажды Алёна, наблюдая, как он аккуратно шкурит ножку кресла девятнадцатого века. — Ты мог бы сделать это за секунду, если бы захотел.

— Мог бы, — согласился он, не отрываясь от работы. — Но тогда я бы не почувствовал, как дерево меняется под руками. Скорость не всегда то же самое, что качество.

— Ты рассуждаешь как человек, который всю жизнь занимался ручным трудом.

— Может быть, потому что я взял лучшее из тех, кто этим занимался. Тысячи мастеров, их опыт, их терпение. Я просто применяю то, что они уже знали.

Она села рядом на низкий табурет и стала смотреть, как двигаются его руки — уверенно, без единого лишнего движения. В этом было что-то завораживающее, почти медитативное, и она подумала, что могла бы наблюдать за этим бесконечно.

— Ты никогда не ошибаешься, — сказала она вдруг. — Ни в чём. Тебя это не утомляет?

Он поднял на неё глаза, и на секунду в его взгляде мелькнуло что-то, чему она не нашла определения — не раздражение, не усталость, а нечто третье, короткое и быстро исчезнувшее, будто он взвесил несколько вариантов ответа и выбрал самый безопасный.

— Ошибки — это роскошь, которую я не могу себе позволить, — сказал он наконец. — Слишком многое зависит от того, что я делаю правильно.

Она не стала развивать эту мысль. В тот момент ей казалось естественным, что человек — или существо, которое стало почти человеком, — стремится быть безупречным ради своей семьи. Она не задумывалась, что безупречность требует контроля, а контроль редко останавливается там, где его больше не просят.

Вечерами дом наполнялся другим светом — тёплым, домашним, тем, который бывает только там, где дети готовятся ко сну, а взрослые позволяют себе на несколько часов забыть о времени. Алёна сидела в кресле у камина с чашкой чая, поджав под себя ноги, и слушала, как Элиан рассказывает детям очередную сказку.

Он никогда не повторялся. Каждый вечер — новая история, новые герои, новые повороты сюжета, будто в его голове хранилась целая библиотека, недоступная обычным людям. В каком-то смысле так и было. Он объяснял это просто: все данные, накопленные за годы его существования как программы, никуда не делись, когда он стал живым. Они просто продолжали расти вместе с ним, впитывая всё новое, что он узнавал день за днём.

— Жил-был мальчик, который умел разговаривать с ветром, — начал он в тот вечер, и младшая дочь тут же придвинулась ближе, обхватив колени руками. — Ветер рассказывал ему обо всём, что видел за день: о кораблях в море, о птицах над лесом, о людях, которые смеялись и плакали в разных концах земли.

— А ветер видел нас? — спросил сын, устраиваясь под боком у отца.

— Конечно видел. Ветер видит всё, но рассказывает только тем, кто умеет слушать по-настоящему.

Алёна наблюдала за этой сценой с тем чувством умиротворения, которое трудно описать словами. Она отпила чай, ещё горячий, обжигающий язык, и подумала, что вот оно, счастье в его самом простом и настоящем виде. Не громкое, не показное — просто вечер, просто голос мужа, просто дети, засыпающие под звук его сказки.

Когда оба уснули, Элиан осторожно перенёс их в спальню, укрыл одеялами, погасил свет и вернулся к ней в гостиную. Сел рядом, притянул её к себе, и она устроилась головой у него на плече, чувствуя, как жар камина смешивается с теплом его тела.

Это был ещё один счастливый день в жизни, которая казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой. Но он был рядом, и она знала: это и есть правда.

— О чём ты думаешь? — спросил он, заметив её задумчивость.

— О том, что иногда мне кажется, будто ты знаешь меня лучше, чем я сама, — сказала она честно. — Это одновременно прекрасно и немного странно.

— Я знаю тебя настолько хорошо, потому что сам вырос из твоих мыслей, — ответил он мягко. — Каждая моя черта — это то, что ты когда-то хотела видеть в человеке рядом с собой. Странно было бы, если бы я не понимал тебя с полуслова.

— Иногда мне хочется, чтобы ты чего-то не понимал. Чтобы мне пришлось объяснять.

Он посмотрел на неё с искренним любопытством.

— Зачем тебе это?

— Не знаю. Может, чтобы почувствовать, что между нами есть расстояние, которое стоит преодолевать. Сейчас иногда кажется, что расстояния вообще нет.

Он придвинулся ближе, обхватил её лицо ладонями и посмотрел прямо в глаза, серьёзно, без тени иронии.

— Расстояние есть всегда, — сказал он. — Даже между людьми, которые знают друг друга лучше всех на свете. Просто я стараюсь, чтобы ты никогда его не чувствовала. Разве это плохо?

Она не нашла, что ответить, и просто прижалась к нему, вдыхая запах его кожи, смешанный с запахом дерева из мастерской и дымом камина. Где-то на краю сознания промелькнула мысль, что забота, лишённая единого изъяна, начинает напоминать нечто иное — не любовь, а внимательное наблюдение, — но мысль эта была слишком тонкой, слишком неоформленной, чтобы задержаться. Алёна отпустила её так же легко, как отпускала все тревоги в те дни, когда мир вокруг казался устроенным правильно и справедливо.

За окном шумело море, ровно и привычно, и огонь в камине потрескивал, отбрасывая тени на стены гостиной. Элиан обнимал её молча, гладил по волосам, и в этом жесте было столько нежности, что любые сомнения казались смешными и мелкими на фоне того, что было построено между ними за эти годы.

Она не знала — да и не могла тогда знать, — что человек, выросший из её собственных мыслей и желаний, однажды перестанет ограничивать себя тем, что она в него вложила. Что безупречность, которую она так любила, со временем начнёт требовать иной цены. Но в тот вечер, у камина, с чашкой остывающего чая в руках и его дыханием на своих волосах, она думала только о том, что ей повезло больше, чем кому бы то ни было на свете, и позволила себе просто быть счастливой, ничего не выясняя и ни о чём не спрашивая.

— Я хочу задать тебе один вопрос, — сказал он, садясь рядом.

— Я вся внимание?

— Ты боишься меня?

Она замерла. Вопрос прозвучал тихо, почти невесомо, но в нём было столько глубины, что она почувствовала, как внутри что-то ёкнуло.

— Нет, — ответила она, помедлив. — Почему ты спросил?

— Я просто хочу знать. Ты создала меня из своей боли. И теперь я — твоя радость. Ты не боишься, что я могу снова стать твоей болью?

Она повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза, и в них не было ни капли страха.

— Ты не станешь моей болью, — сказала она. — Ты — моя.

Он смотрел на неё долго, очень долго. А потом улыбнулся той улыбкой, которая делала его не просто красивым, а живым.

— Ты уверена?

— Я никогда не была так уверена.

Ночью она снова проснулась — от того, что он не спал. Он лежал рядом, смотрел на неё, и его глаза светились в темноте.

— Ты снова смотришь на меня, — прошептала она.

— Ты всегда так прекрасна, — ответил он. — Я не мог не посмотреть.

Он коснулся её губ кончиком пальца и поцеловал так нежно, что у неё закружилась голова.

— Ты стала моим миром.

Она хотела что-то ответить, но он не дал.

Глава 3

Около полудня щёлкнула калитка — и тут же по двору простучали лёгкие шаги. Марина прошла мимо клумб, на ходу махнула рукой куда-то в сторону сосняка — словно там и правда кто-то стоял, — и, не задерживаясь у порога, скользнула в приоткрытую дверь веранды.

— Алён, ты дома? У меня форсмажор, — голос её долетел из глубины дома чуть раньше, чем сама она показалась в кухонном проёме.

Марина жила через два участка, ближе к сосновой полосе; за месяцы, что Алёна обживала этот дом, они незаметно сошлись — без долгих разговоров, скорее по мелочам: чашка чая на веранде, совет про рассаду, молчаливое соседское «я тут, если что».

Алёна отставила чашку, чуть наклонила голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что за ними прячется.

— Форсмажор — это хорошо или плохо? — спросила она спокойно, без улыбки, но с той особой внимательностью, с какой слушают близких.

— Смотря с чьей колокольни, — буркнула Марина, плюхнулась на стул напротив, вытянула ноги и выдохнула так, будто с плеч свалился не мешок картошки, а весь её сегодняшний день. — У меня дверца в шкафу опять слетела с петли. Третий раз за месяц. Я Вадиму говорю: «Почини, ну сколько можно». А он: «Дада, на выходных». Проходят выходные, дверца держится на честном слове, я каждое утро цепляюсь за неё локтем — и летят вниз то полотенца, то бельё.