Дедушка и внучка
- -
- 100%
- +
Крепко спал в буфетной и утомленный Карбури, но сэр Роджер бодрствовал. Он лежал на спине, неподвижно глядя прямо перед собой. Окружающая тишина странным образом лишь раздражала его. Яркий поток солнечного света вливался в комнату через окно и слепил больного. У старика не было сил сдвинуться с места, и солнце своим жаром лишь усиливало его лихорадку. Рядом с кроватью стояла нетронутая тарелка с кашей. Сэру Роджеру, конечно, и в голову не приходило потратиться на доктора. О да, завтра он поправится и будет таким же, как всегда. Однако тишина и жара совсем изнурили его.
Вдруг своим чутким ухом (на самом деле он нисколько не был глух) сэр Роджер уловил легкие шаги в просторной, выложенной плитами передней. Сердце забилось немного быстрее. К его комнате приближались мелкие, но твердые и уверенные шаги. Сердце старика забилось еще быстрее. Он мысленно возмутился: «Если только Карбури нарушил данное слово и если этот ребенок…»
Но какие бы ни были у него намерения по отношению к Карбури и к ребенку, они разлетелись в пух и прах, когда рядом зазвенел светлый нежный голосок:
– Эй, дедуля, я сегодня прелесть какая умница и принесла тебе моего Бенни. Поиграй с ним.
Дороти, по обыкновению, словно ветер ворвалась в комнату, стукнув корзинкой с кроликом о деревянный косяк двери.
– Вот и я, дедушка!
Дверь осталась широко распахнутой, создав весьма ощутимый сквозняк. Движение воздуха принесло облегчение разгоряченному лихорадочным жаром пожилому человеку, но он решил, что не должен показывать этого.
– Закрой дверь и уходи, – проворчал он. – Я говорил Карбури, чтобы меня не беспокоили. Разве он забыл тебе это передать?
– Не знаю, – Дороти хитренько прищурилась. – Не помню точно. Может быть, говорил, а может быть, и нет.
Она вернулась к двери, притворила ее, при этом оставшись в комнате.
– Уйди, Дороти, я нездоров и не могу разговаривать с тобой.
– Мой бедненький, бедненький, – нежно прошептала Дороти. – Неужели ты действительно думаешь, что единственная внучка бросит тебя одного в этой жаркой, душной, неуютной комнате? Неужели ты действительно считаешь, что она такая?
Дороти подошла близко к кровати и внимательно вгляделась в покрасневшее от лихорадки старое лицо.
– Мой бедненький, бедненький! – повторила она, положив прохладную ладошку на разгоряченный лоб.
– Я нездоров и хочу, чтобы ты ушла. Почему ты не слушаешься?
– Я нисколечко не обеспокою тебя. Я привыкла к больным. Мамочка часто сильно болела, гораздо сильнее, чем ты. Ведь ты не очень болен, знаешь, тебе только кажется, что ты заболел. Ты просто «мнительный». Это значит, что ты думаешь, будто болен, когда ты, в сущности, здоров.
– Дороти, я…
– Дедуля, не надо. Так некрасиво, когда ты хмуришься, и так нехорошо, когда ты говоришь вот таким голосом! Лучше посмотри-ка, что я достала. Я ходила за ним очень далеко и… и… он очень красив. Я принесла его с собой. Знаешь, куда мне пришлось за ним идти? Через весь лес!
– Ты знаешь, мне не нравится, когда ты бродишь по лесу одна.
– А что мне оставалось делать? Некому было пойти со мной, а возвращалась я не одна, потому что со мной был он.
– Кто этот он?
– Угадай-ка! Ты должен угадать. О, как здорово, как весело!
Дороти вспрыгнула на край кровати и удобно уселась, глядя на деда.
– Не хмурься же, – она склонила голову набок и смешно сморщила нос. – Ой, тебе солнце светит прямо в глаза! Дай, я чуть-чуть прикрою ставни.
Она сползла с кровати, подбежала к окошку и ловко, сноровисто, точно взрослая, прикрыла ставни. Жаркую комнату заполнила приятная тень.
– Теперь лучше. А ты не хочешь, чтобы я положила тебе на лоб смоченный водой платок?
– Нет, дорогая, нет. Ну, раз уж ты пришла, посиди со мной немного, но Карбури за это достанется. Он не послушался моего приказания.
– Нет, дедуля, не брани Карбури, он не знает о том, что я пришла, потому что крепко спит в буфетной. Я прошла мимо него на цыпочках, и он громко-громко храпел, мне не хотелось его будить. Но он, конечно, не смог бы меня удержать.
– Да, это уж вряд ли, – старик начал улыбаться глазами, хотя губы еще оставались поджатыми. – Ты очень решительная особа, Дороти.
– Да, дедушка. Как бы я сидела без тебя, когда ты нездоров? Ты мой любимый, мой родной дедуля, у меня ведь кроме тебя никого нет. Папа и мама зарыты глубоко в землю… То есть их тела зарыты, а сами они ушли на небо. Ну, дедуля, теперь давай веселиться. Тебе стало лучше. Правда ведь, тебе уже стало лучше?
– Да, кажется, мне стало лучше.
– Тебе было скучно без меня, правда? Скажи, только скажи самую чистую правду.
– Я не думал об этом, но, может быть, я действительно скучал без тебя.
– Теперь я хочу, чтобы ты угадал, что я тебе приготовила.
– Как же я могу угадать?
– Я ходила за ним через весь лес, и он такая прелесть! Ну, угадай с трех раз.
– Я не могу, мое дорогое дитя. Я не болен по-настоящему, но, мне кажется, я простудился, и это мешает мне сосредоточиться.
– Хорошо, я тебе немножечко помогу. Я буду подсказывать, а ты все-таки угадывай. Представь себе что-то мягкое.
Сказав это, Дороти замолчала. Запавшие глаза старика смотрели в искрящиеся темные глаза ребенка.
– Догадался?
– Продолжай, дорогая, что еще?
– И… и… у него есть шерстка, коричневая и белая, и хорошенькие ушки, и чудесные глазки, и совсем розовенький маленький носик и… Но погоди, ты увидишь. Я знаю, тебе вредно долго ждать. Больным нельзя ждать.
Дороти сползла с кровати, подняла крышку корзинки и посадила большого, теперь уже совершенно здорового кролика деду на грудь.
– Убери эту гадость, – почти взвизгнул старик. – Право, Дороти, ты невыносима! Кроликов не держат в доме. Сию же минуту убери его! Я приказываю, слышишь? Сейчас же сними его с моей кровати.
Дороти осторожно взяла кролика на руки и спрятала личико в мягкую шерстку. Потом посадила зверька обратно в корзинку, не говоря ни слова, закрыла крышкой и отнесла в угол комнаты. Покончив с этим, она снова вернулась и уселась на кровати больного.
– Как мне тебя жалко, дедуля, – разочарованно протянула она, – ты ужасно рассердился, и это было так нехорошо.
– Я хочу, чтобы ты ушла.
– Боюсь, что ты будешь недоволен, – Дороти упрямо сжала губы и скрестила руки на груди, – потому что я не уйду.
– Что же мне прикажешь делать?
– Я лучше расскажу тебе историю, – вновь воодушевилась Дороти.
– Ты? Мне? Ты же не знаешь ни одной истории.
– Ты думаешь, не знаю? Много-много знаю. Одну я тебе расскажу. Только позволь мне держать тебя за руку, пожалуйста, потому что мне было больно, когда ты так громко и так неласково закричал. Ведь я думала, что мой маленький кролик понравится тебе.
– Дороти, ты должна посадить его туда, где он не мог бы наделать никакой беды. Я не могу держать кролика в Сторме.
– Он будет жить со мной, в моей комнате. Неужели ты не позволишь мне этого?
– Ну хорошо, начинай рассказ, – смягчился старик. – Если тебе нужно, держи меня за руку. Ты умеешь добиваться всего, чего хочешь, что правда, то правда. У тебя есть такая повадка.
– Что значит «такая повадка»?
– Ты умеешь успокаивать. Ты очень настойчива и очень непослушна, но ты умеешь успокаивать меня.
– Я знаю. Это потому, что я люблю тебя, а ты любишь меня. Где любовь да совет, там и горя нет. Моя мамочка всегда так говорила. Сперва я не понимала, что это значит, но она объяснила мне, что если люди любят друг друга, то никогда не ссорятся и не сердятся.
Без всякого сомнения, с того момента, как в комнату вошла Дороти, жар у больного чудесным образом уменьшился. Теперь его глаза блестели и внимательно смотрели на внучку. Одна ладонь девочки покоилась под большой костлявой кистью старика. Другой ладонью она нежно, очень нежно поглаживала его по узловатой морщинистой руке. Каждое прикосновение точно стирало годы печали и злобы, врачуя в душе ужасные язвы и раны, нанесенные дурно проведенной жизнью. Черствый и скупой сэр Роджер Сезиджер, который сам себя всегда считал безгрешным человеком, вдруг начал осознавать в эту минуту, что сам испортил и погубил свою жизнь.
– Я очень старый человек. А дети должны слушаться старших. Ты должна быть умницей, и тебе следует научиться быть послушной.
– Лучше давай об этом поговорим потом, дедуля, а теперь можно мне начать мой рассказ?
– Да.
– Если тебе надоест, ты засни, я не обижусь. Это рассказ о маленькой сиротке.
– Значит, нечто личное?
– Что значит «личное?» – спросила Дороти.
– В этой истории говорится о тебе?
– Какой ты все-таки умный, дедушка! Ты очень-очень умный! Но тут говорится не совсем обо мне. Она, как бы тебе сказать? Она девочка из сказки. Ну вот. У этой маленькой девочки когда-то была мама, такая необыкновенная, такая прелестная, как будто волшебная фея. У мамы были темные-темные глаза, добрые губы и румяные щеки. Она была такая выдумщица и придумывала столько веселых затей! От ее выдумок делался веселым даже воздух. Где она шла, там вырастали цветочки. И маленькая девочка, та самая, которая потом сделалась сироткой, любила маму всем сердцем. Наконец, волшебная мама стала так походить на настоящую фею, что улетела, и маленькая дочка осталась одна. Это немножко грустная история, правда, дедуля?
– Да, она звучит минорно, – помолчав, промолвил старый Сезиджер.
– Что значит «минорно», дедушка?
– Я пока, пожалуй, не смогу тебе толком объяснить. Продолжай, если хочешь. Я думаю, у маленькой девочки был еще и отец?
– Я тебе сейчас про него расскажу. Он был красавец, большой, веселый, с таким громким смехом и с темными глазами, точно такими же, как были у мамы, только… Постой, дедуля, не мешай мне, мне нужно прилечь рядом, чтобы посмотреть на тебя поближе.
– Право, Дороти, мне это будет очень неудобно.
– Нельзя, дедушка, нельзя! Мне обязательно нужно посмотреть тебе в лицо. Вот. Теперь гляди на меня.
С минуту Дороти лежала подле деда, пристально вглядываясь ему в глаза, потом выпрямилась.
– Да, у него были карие глаза, такие же, как у тебя. Понимаешь, глубоко-глубоко в них пряталась доброта, а снаружи в них как будто горел огонь. Но дочка всегда видела там только любовь и доброту. Вот однажды… Это печальная история, дедуля, почти такая же печальная, как стихи про посаженное деревце. Однажды отец взял дочку на руки и попросил помолиться, чтобы Господь дал ему «чистое сердце». Я не понимаю, что он хотел сказать. Потом он уехал… И скоро маленькая девочка сделалась настоящей сироткой, потому что мама ушла к ангелам, и ангелы же унесли папу. Они оба на небе, в раю, а маленькая сиротка поплыла через море и отыскала своего дедушку. Правда, странно? Прямо как будто про меня. Но это только сказка. Вот она приплыла к дедушке, поселилась прямо в его сердце, и он ее не прогнал. Она и теперь там живет. Можно тебя поцеловать, дедуля?
– Да, дитя, да. Откуда ты взялась, Дороти? Как Господь вложил в тебя столько души?
– Не знаю. Ты позволил, и я поцелую тебя крепко-крепко. Ты ведь не мог бы жить без твоей Дороти, правда?
– Не мог бы, – сдался старый Сезиджер. – Только смотри не говори об этом никому, ни Карбури, ни твоей тете Доротее.
Через полчаса Карбури тихонько постучал в дверь спальни хозяина. Ему никто не ответил. Тогда он осторожно повернул дверную ручку и вошел. В углу что-то возилось и царапалось в плетеной корзинке. На большой кровати крепко спал сэр Роджер, и по его посвежевшему лицу было видно, что он поправляется или совсем поправился. Рядом с ним, закинув руку на плечо деда, сладко спала маленькая девочка. Ее нежное дыхание смешивалось с дыханием старика.
На цыпочках, осторожно, еле переступая ногами, Карбури вышел из комнаты.
– Ну и чудеса, ну и чудеса, – шептал он. – Маленькая мисс, похоже, все в мире может изменить.
Глава XV
Конец Бенни
С мисс Сезиджер не случилось ничего особенного. Она нашла письмо брата под камнем и принесла его домой в Сторм. Она устала еще больше, чем в прошлый раз, и была сильно озабочена, так как не могла придумать подходящий повод продолжать эти длинные прогулки, не вызывая подозрений.
В спальне ее ждала Мэри, которая казалась взволнованной:
– С вашего позволения, мисс, нашему господину гораздо лучше.
– Я очень рада, – мисс Сезиджер без сил опустилась в низкое кресло и приложила руку ко лбу.
– Вы до смерти устали, мисс, не подать ли вам чаю?
– Да, пожалуйста. Где мисс Дороти?
– Прямо удивительно, мисс, что она творит, и никто из нас не может понять, как ей это удается. Знаете, где она теперь? Лежит и крепко спит на кровати сэра Роджера, прислонившись головкой к его лицу, а ручку закинув ему на плечо. Они оба спят, и Карбури говорит, что, посмотрев на них, от умиления заплачет самый жестокий и черствый человек.
– Ах, Боже ты мой! – забеспокоилась мисс Сезиджер. – Как ужасно рассердится отец! Как вы могли позволить ей войти в его спальню?
– Как я могла удержать ее, мисс? Ни я, ни Карбури не знали, что она пошла к дедушке.
– Так отчего же вы за ней не следили?
– Извините, мисс, но я была занята. Шитья много, нужно починить и удлинить платьица мисс Дороти, потом готовить обед. А еще все вычистить, прибрать у вас, мисс. Я не могла сидеть сложа руки.
– Ладно, Мэри. Будем надеяться, что отец не очень сердился, раз они оба спят.
– Вот уж не беспокойтесь, мисс. Он вообще не может на нее сердиться. Скорее он выльет свой гнев на нас, но на нее он никогда сильно не рассердится, что бы она ни сделала. Да и никто не может сердиться на нее.
– Мне кажется, вы правы. А между тем, знаете, она очень плохо воспитанный ребенок и такая непослушная!
– Сама она не считает свое поведение непослушанием. Она совсем не похожа на других детей, она… она… Ну, я называю ее ангелом, мисс, самым светлым, самым чистым ангелом. Мы с Карбури оба плакали, когда говорили о ней в буфетной. Карбури признался, что никогда не видывал такой трогательной картины. Вы только подумайте, какая она смелая, ее ничем не испугаешь!
– Да, правда. Но ее необходимо заставить бояться, – вздохнула тетушка Доротея.
– О, нет, мисс, ведь страх – это проклятие, – взволнованно заговорила Мэри. – Страх был проклятием стормского дома, мисс, и эта малышка старается прогнать его. Не будем же мешать ей.
– Как странно, Мэри, я столько лет знаю вас и никогда раньше не слышала, чтобы вы говорили с таким волнением. Но теперь, пожалуйста, принесите мне чаю.
– У вас очень усталый вид, мисс… Надеюсь, ничто вас не беспокоит?
– О нет, все хорошо. Прошу вас, побыстрее принесите мне чаю.
Мэри ушла. Несколько минут мисс Сезиджер сидела, глубоко задумавшись, потом вынула из глубокого кармана платья письмо брата и прочла его. Оно было коротким, вот что в нем было написано:
«Прочитай и послушайся меня. Я должен видеть малышку. Завтра приведи ее с собой к исполинскому дубу. Ты знаешь, о каком дереве я говорю. Оно стоит как раз на опушке соснового леса. Сядь под дубом и займи ее беседой, пробудь там около получаса. Я буду вблизи, но ни одна из вас не увидит меня.
Если ты не придешь, мне придется самому явиться в Сторм – я не могу жить без Дороти. Если ты исполнишь мою просьбу, я на некоторое время успокоюсь, повидав дочь. Я оставлю тебе письмо, поэтому постарайся, не откладывая, на следующий день после прогулки с Дороти, снова прийти к плоскому камню».
Подписи не было. Мисс Сезиджер заломила руки. На нее нашел ужас при мысли об опасной затее брата. Как поступить? Она хорошо знала Роджера: он был слаб и упрям, ничего не боялся и любил авантюры, а раз решив что-нибудь, непременно выполнял задуманное. Мисс Сезиджер вздрогнула и быстро спрятала письмо в карман. Будь что будет, она приведет Дороти, куда сказано. Доротею пробирала дрожь при мысли о такой прогулке, и казалось, что ей долго не вынести нового положения вещей.
«Раз уж брат оказался жив, – думала она, – ему следовало приехать в Сторм. Пусть выйдет ужасная сцена, последует страшная развязка и Дороти увезут. Ну что же, ведь раньше жили как-то без нее, проживем и теперь».
Когда эти мысли шевелились в голове мисс Сезиджер, к сердцу тихонько подступало щемящее чувство сожаления. Тетушка Доротея успела привязаться к племяннице, хотя и не так сильно, как старый сэр Роджер. Хозяин Сторма, несмотря на свое ворчание и оханье, несмотря на свою резкость и грубость, даже сам не подозревал, как глубоко полюбил этого ребенка – так сильно, как никого никогда не любил. Мисс Доротея чувствовала, что если маленькая Дороти уедет, в доме снова станет холодно и уныло, снова потечет серая, безрадостная жизнь.
У старой девы был податливый, мягкий характер, всякий более сильный человек мог легко управлять ею. Ничто на свете не заставило бы ее ослушаться брата, да она и не смогла бы обмануть доверие Роджера. Но как привести с собой Дороти? До дерева путь был неблизкий, особенно для маленькой девочки.
Когда Доротея допивала чай, в комнату ворвалась племянница.
– Тетя, тетя, я так рада, что ты вернулась! Дедуле гораздо лучше. К обеду он встанет.
– Дороти, дорогая, разве тебя не предупреждали, что нельзя входить в дедушкину комнату?
– Не знаю, – Дороти стояла на одной ноге и сосредоточенно глядела вниз, – не знаю. Может быть… но я как-то позабыла, совсем позабыла об этом и вошла.
Через минуту она подняла глаза и взглянула в лицо мисс Доротее:
– Бедная тетя, ты скоро заболеешь, и тогда мне придется разглаживать и твои морщинки. Сегодня мне нужно надеть самое лучшее платье. Как ты думаешь, тетя, что я принесла с собой в усадьбу?
– Принесла с собой? Но ведь ты никуда не уходила.
– Уходила. Я была у жены мистера Персела. Мой Бенни выздоровел, и теперь он здесь. Он будет жить у нас. Если хочешь, я могу поставить его клетку в твой будуар, тетушка. Не хочешь? Ах, какие прелестные зверьки кролики! Ты видела, как они садятся на задние лапки, а передними умывают мордочки? О, мне так хочется показать тебе моего голубчика.
– Не нужно, Дороти.
– Я сбегаю за ним, тетушка. Ты пока пей спокойно чай, не бойся, сейчас ты его увидишь!
Дороти вприпрыжку выбежала из комнаты и, крепко прижимая к себе кролика, вернулась обратно меньше чем через минуту. Она опустила Бенни на пол, и он принялся прыгать по комнате. Мисс Доротея визгливо вскрикнула:
– Я терпеть не могу этих зверей!
– Как? – изумилась Дороти. – Милых, прелестных, мягоньких, пушистых зверьков? Но, тетушка, дорогая, да ведь он же гораздо, гораздо милее тебя или меня.
– Очень может быть, но кролика нельзя держать в доме. Отдай его Петерсу, помощнику садовника, и он устроит его в клетке на конюшне.
– Ну, нет, тетя! Дедуля разрешил мне поставить клетку с Бенни в моей комнате.
– Дедушка разрешил?
– Да, да, конечно, разрешил. Мой голубчик Бенни! Ну, посмотри же на него!
Кролик положительно обрадовался, оказавшись в незнакомой обстановке. В чистом домике у мисс Персел нельзя было ни попрыгать, ни порезвиться. Зверьку пришлось довольно долго сидеть в корзине без всякого движения. Теперь же он совсем поправился. И ему очень понравились вещи в будуаре мисс Доротеи. Сначала кролик попробовал погрызть толстую циновку, лежавшую перед камином, но нашел ее несъедобной. Тогда он подскочил к мисс Сезиджер и стал пробовать на вкус ее платье.
– Пошел вон, отвратительный, противный! – закричала старая дева.
– О, тетя, тетя! – Дороти подхватила кролика. – Я унесу тебя, мой голубчик, тебе нужно дать как можно больше зелени и травы.
И девочка выпорхнула из комнаты.
«Это уж слишком! – думала возмущенная мисс Сезиджер. – Пусть Роджер приедет и заберет отсюда своего ребенка, потому что если Дороти будет наполнять Сторм кроликами, я точно здесь не останусь. Бедный отец! Он, вероятно, начал выживать из ума, раз позволяет подобные вещи».
Дороти сбежала вниз по лестнице, прижимая к себе своего любимца. Она стрелой влетела в буфетную и обратилась к Карбури:
– Пожалуйста, пожалуйста, мне нужна клетка!
– Для чего, маленькая мисс? Боже мой, кто это? Неужели вы берете в руки кролика?
– Конечно, беру. Разве он не прелесть?
– А по-моему, гадость, – поморщился Карбури.
– Что это значит? – спросила Дороти.
– Мне не следует объяснять вам значение этого слова, маленькая мисс, – с достоинством заметил Карбури.
– Ну и хорошо, оно такое некрасивое! Мой Бенни он… он… Знаете, Карбури, он и дедушкин кролик тоже. Он наш общий, и ужасно нам нравится. И мне, и дедуле – обоим. Мы обо всем договорились у дедушки в комнате. Я рассказывала ему историю маленькой сиротки, и после этого мы заснули. Эту историю я больше никому-никому не расскажу, мы с дедулей решили, что это печальная история. Карбури, вам нравятся печальные истории?
– Не сказал бы, маленькая мисс. Я больше люблю смешные рассказы.
– А вот мы с дедушкой любим истории печальные. И стихотворения любим печальные. Скоро мы вместе с ним будем читать наизусть одно стихотворение. «Я помню дом, где было мне родиться суждено». Вот как оно начинается, Карбури. А вы помните домик, где родились?
– Это было так давно, маленькая мисс, конечно, я не помню.
– Как вы красиво чистите серебро. Вы очень умный и ловкий человек.
Лесть малышки была по-детски невинна, и Карбури невольно улыбнулся:
– Нет, маленькая мисс, я так не думаю.
– А я говорю, что вы умный. Пожалуйста, достаньте мне клетку для моего Бенни.
– Не может быть, чтобы вы оставили эту гадость… я хотел сказать, этого кролика в доме, мисс.
– Дедуля позволил. Неужели, Карбури, вы будете спорить, когда дедушка позволил мне оставить моего голубчика?
– Конечно, нет, я не могу, да и не хочу, – пожал плечами Карбури.
– Ну, хорошо, вы достанете мне клетку? Пожалуйста, положите в нее зелени. Я хочу, чтобы моего Бенни и дедулиного Бенни хорошенько кормили. Так мило, что у меня будет жить такой маленький и прелестный зверек, который принадлежит мне и дедушке. Правда, Карбури?
– Чудо из чудес!
С верхней полки буфетной он снял клетку. В прежнее время в ней сидел попугай, теперь уже давно умерший. Попугай принадлежал отцу Дороти. Не успев опомниться от удивления, Карбури стал чистить клетку, потом вместе с Дороти пошел в огород за листиками латука[13] на ужин кролику. Наконец старый слуга отнес клетку наверх, в комнату маленькой мисс, и поставил туда, куда попросила Дороти. После этого он узнал, что он очень, очень хороший старик и что Дороти любит его, хотя, конечно, не так, как дедулю.
В этот вечер Дороти ждала деда в гостиной вместе с тетей Доротеей. Она надела платьице, которое считала самым нарядным. Оно было сделано из белого кружева и мягкой белой шелковой материи. Густые курчавые волосы девочки не нуждались в особенном уходе, потому что сама природа позаботилась о них. Природа также зажгла удивительный свет в глазах Дороти и разлила по ее щекам нежный румянец.
Мисс Сезиджер в своем вылинявшем жалком платье чувствовала себя старым холодным декабрем, малышка же казалась ей ранним маем.
Когда Дороти впорхнула в комнату, тетка в очередной раз залюбовалась ее легкой походкой. Девочка всегда двигалась упругими танцующими шагами, и каждое ее движение было красиво и грациозно. Она сделала низкий реверанс тетке и остановилась рядом с ней.
– Правда, я нарядная?
– Маленькие девочки не должны думать о нарядах, – заметила мисс Доротея.
– А разве ты не думала о платьях, когда была совсем молоденькая и хорошенькая?
– Я никогда не была хорошенькой, дитя мое, а иногда мне даже кажется, что я никогда не была молодой.
– Бедная моя тетушка! Я сделаю так, что ты будешь молодой. Ах, вот, вот! Я слышу его шаги.
Она бросилась к двери и раскрыла ее. В комнату вошел старый сэр Роджер, по обыкновению, одетый в вечерний костюм. Мистер Сезиджер казался очень бледным, но при виде Дороти его глаза загорелись. Впрочем, они снова померкли и стали суровы, едва он перевел взгляд на тревожное, запуганное лицо дочери. «Если бы только Доротея ушла, мы с внучкой отлично провели бы вечер», – невольно подумал старик.
Как только хозяин Сторма вошел в гостиную, Карбури раскрыл дверь в столовую и произнес обычным светским тоном:
– Ужин подан.
Сэр Роджер подал руку мисс Доротее и повел ее к столу, а Дороти прыгала и пританцовывала рядом с дедом.
– Я так рада, что тебе лучше, отец, – промолвила мисс Доротея.
– Я совершенно здоров. Благодарю тебя, – послышалось в ответ.
Это было произнесено очень недружелюбным тоном. Отец дал понять дочери, что она не должна задавать больше никаких вопросов по поводу болезни. Дороти, которая самовольно выдала себе разрешение ужинать со взрослыми, заняла свое обычное место и посмотрела сначала на деда, потом на тетку. Она почувствовала, что между ними что-то не совсем ладно, и это не понравилось ей. Девочка была еще слишком мала, чтобы разрешить загадку их отношений, для этого требовался более зрелый и опытный ум.