- -
- 100%
- +
Габби поджала губу.
‒ Я не то, что очень стеснительная, но мне еще никто и никогда не ассистировал в интимных ситуациях. Даже мой муж Артур никогда не заходил в ванную, пока я там делала свои дела.
‒ Никогда не говори «никогда», ‒ отпарировала Маргарет, ‒ Здоровье и безопасность в вашем возрасте уже идут впереди стеснительности. Так о чем мы говорили?
У Эйлин возникло ощущение, что администратор обладает каким‑то шестым чувством и умением уводить разговор от опасных тем и скруглять острые углы.
‒ Вы рассказывали про того певца. Как вы сказали ‒ тенор Боргес? Ба, ты слышала его?
‒ Никогда не любила оперу, ‒ фыркнула Габби.
‒ Не беспокойтесь, миссис Колд, в этот раз он не будет петь. Он пришел ко мне неделю назад с предложением отпраздновать самый долгий день года ‑ День Солнцестояния. Он даже написал либретто для самодеятельного спектакля по мотивам сказки Лаймена Баума «Удивительный волшебник из страны Оз». Какие‑то скетчи и куплеты. Ничего драматического. Сам Тимоти, как бывший член Королевской оперы, выступит в роли постановщика и одновременно исполнит роль Дровосека. Пэт, ну это та, которая его жена ‒ она будет Дороти, Бет ‒ их вековая «подруга» ‒ Страшила. Ну, а остальные участники спектакля, по‑моему, еще проходят кастинг. Ну, мне пора. Располагайтесь. Отдыхайте. Ланч у нас в час тридцать. Ужин ‑ в шесть.
Габби, с облегчением опустилась в вольтеровское кресло с высоким подголовником, а Маргарет, с видом человека, выполнившего свой долг, повернулась к двери.
‒ Ба, ты отдохни пока, а я принесу твои вещи и помогу тебе их разобрать.
*
Эйлин выгрузила чемодан, четыре сумки и коробку с кактусом «Декабренок». Несмотря на название, подразумевающее пик цветения в декабре, растение будто забыло об этом и продолжало пышно цвести и сейчас - в конце мая. Габби категорически отказалась оставлять его дома. Пришлось везти с собой. Эйлин несколько отрешенно смотрела на пожитки и прикидывала, сможет ли она унести все это хозяйство в две ходки или придется ходить три раза.
«Хотя для большинства обитателей жизнь здесь и есть последняя перед небесами остановка, а все же жаль, что не аэропорт. Сейчас тележка очень пригодилась бы», ‒ размышляла она, наклоняясь к чемодану. Но не успела дотянуться до него. Чья‑то большая рука приподняла чемодан над землей, а другая уже тянулась к Габбиным авоськам. Эйлин подняла глаза и увидела черный рукав форменной куртки с эмблемой охранного предприятия и весело улыбающиеся глаза того самого парня, который вносил в гостиную сундук с костюмами.
‒ Позвольте, помогу. Между прочим, меня зовут Брюс.
‒ Эйлин, ‒ пробормотала она в ответ, по привычке собираясь протянуть руку для рукопожатия, но у обоих руки оказались заняты. Она просто кивнула.
Он быстрым шагом направился к крыльцу, она заспешила за ним, прикидывая: полагается ли дать ему на чай, как мальчику‑портье в отеле, или нет. Наверное, все‑таки нет.
Её размышления были прерваны громкими женскими голосами и веселым смехом. Мысли переключились. Брюс опустил поклажу рядом с дверью и исчез так же неожиданно, как и возник, а Эйлин тихо постучалась. Не дожидаясь ответа, толкнула дверь. Две старушки одновременно повернули головы в ее сторону. Обе небольшого роста, белые кудряшки аккуратно уложены. У обеих легкие старинные сережки в ушах. Белые воротнички платьев.
«Боже мой, как же все старики похожи друг на друга. Почти как дети. Наверное, мать‑природа, специально так придумала, что мы сильно отличаемся друг от друга только в период фертильности, а остальное время нашей жизни, мы всего лишь особи», – Раздумывала Эйлин, глядя на Габби и ее собеседницу.
Судя по всему, женщины давно знали друг друга.
‒ Эйлин, познакомься, ‒ Габби сделала паузу и, повернувшись к подруге добавила, ‒ это Эйлин ‑ моя внучка.
«Вот хитрюга! Она не помнит имя женщины, и прячет это за фальшивым знакомством», ‒ промелькнуло в голове у Эйлин.
Гостья, бодро сделала шаг навстречу девушке, протягивая вперед руку с аккуратно накрашенными ногтями цвета розового перламутра. Один в один как у Габби.
«Боже, даже лак у них одинаковый».
‒ Я ‑ Никки Уотерман, давнишняя знакомая вашей бабушки. А вы тоже Эйлин? надо думать, вас назвали в ее честь?
‒ О, вижу, вы и вправду давно знакомы. Вы даже знаете настоящее имя Габби.
‒ Как вы сказали? Габби?
‒ Это давнишняя история. В метрике бабушки было записано красивое имя «Эйлин Розалина Джойс» и да, меня назвали в её честь. Но, когда я была маленькой и узнала, что бабушка носит такое же имя, я запротестовала.
‒ Эйлин – маленькая негодница, ‒ в разговор вступила бабушка, ‒ настаивала на том, что это маленькое имя. Оно для девочек, а я в ее глазах уже тогда была старушкой, и не простой, а похожей на куклу в телевизоре. Ту куклу звали Габби. Ну вот, как‑то незаметно, это имя и приклеилось ко мне.
Чудны дела твои, Господи! Эйлин не уставала удивляться тому, как работает память пожилой женщины. Помнит то, что было двадцать, тридцать и больше лет назад, а то, что было вчера или даже сегодня утром, начисто вымыто из бедной белоснежной головки.
Эйлин улыбнулась. Она нарочито повторила имя новой знакомой:
‒ Итак, миссис, я правильно поняла? Вы, миссис Никки Уотерман, давно знакомы с моей бабулей?
‒ Да‑да. Мы обе были в родительском комитете, когда наши мальчики: мой Эндрю и ваш отец Генри были школярами.
‒ Да, ‒ подхватила Габби, – у них еще был такой смешной директор школы. Ужасный эксцентрик. Он всегда носил носки разного цвета.
‒ И ты жалуешься на деменцию?! ‒ воскликнула Никки, ‒ Да у тебя отличная память. Не то что мой слух, ‒ и она кокетливо поправила завиток над ухом, прикрывая им дугу слухового аппарата.
Все трое весело рассмеялись.
Эйлин почувствовала облегчение. Слава Богу, здесь есть хоть кто‑то, кого бабушка знает, и кто сможет время от времени будоражить память старушки.
‒ Эйлин, детка, Никки сказала, что «Зеленый Праздник» будет для всех. Все, а не только участники концерта, должны быть в чем‑то зеленом. Ты не помнишь:, у меня есть что‑нибудь зеленого оттенка? Привези в следующий раз кофточку или платье.
‒ Конечно, бабуля, я приеду буквально завтра‑послезавтра. Тебе помочь распаковаться? ‒ она украдкой посмотрела на свое левое запястье.
Никки моментально поняла этот жест.
‒ Если вы спешите, то идите и не беспокойтесь. Я помогу Габби.
‒ Да, деточка. Тебе же в суд надо, ‒ вдруг спохватилась Габби, ‒ ты цветок‑то вот тут, на подоконник пока поставь. Я потом ему уютное место найду.
***
ГЛАВА 6
ФЛОРЕНЦИЯ. ИТАЛИЯ. 1906 ГОД
Интерьеры гостиницы были далеки от ассоциаций, которые возникают при слове «приют», и уж тем более при слове «пилигрим». Холл сей обители ничем не напоминал уставшему путнику об аскетизме людей, выбравших путь служения богу. Наоборот. «Приют» соответствовал вкусам его хозяйки ‒ Синьора Мария Фиоре тяготела к не самой пышной, но все же роскоши. Тяга эта выражалась в обилии полукруглых диванов; кадок и горшков с большими декоративными растениями; копиями античных скульптур ‒ все это богатство было обрамлено каскадами фалд и драпировок, украшавших окна. Единственное, что напоминало о божественности названия так это роспись на потолке. Правда, библейский сюжет картины был выбран художником с некоей долей иронии. Очевидно, подразумевался привал если не пилигримов, то святых людей, совершавших паломничество к горе Голгофе ‒ ее очертания угадывались в росписи над входом в гостиницу, ‒ но сами паломники и сопровождавшие их женщины, были изображены полуобнаженными, лежащими на траве возле догорающего огня в позах, хоть и указывающих на непомерную усталость, но не столько от путешествия, сколько от утех, после него.
Одним словом, путнику, решившему остановиться в «Приюте пилигрима» как бы прямо с порога обещались комфорт и наслаждения.
Группа же людей ‒ две женщины и трое мужчин, сидевшие в дальнем углу холла вокруг низкого кофейного столика, ‒ производила обратное впечатление. Лицах всех пятерых изображали глубокую озабоченность, можно сказать ‒ уныние. При виде Джефри и Франсис один из них встал и поспешил навстречу продюсеру.
‒ Господин Маккорт, как хорошо, что вы вернулись. У нас такие неприятности, такие неприятности…
‒ Мистер Лаврин-ь‑йоф, ‒ ох уж эти русские фамилии, ‒ если вы про то, что у госпожи Ямпол‑ска‑йя пропала нэцкэ, то я об этом уже знаю и смею вас заверить, здесь не о чем волноваться. Позвольте вам представить ‒ моя племянница и частный детектив мисс Франсис Дрейк. Как у вас говорят: прошу любить и жаловать.
Они приблизились к диванам. Мужчины встали, женщины профессионально широко улыбнулись. В их глазах явно просматривался интерес: такая молоденькая девушка, а уже частный детектив. Что‑то не верится.
Со своей стороны, Франсис тоже с интересом рассматривала группу. Она впервые видела артистов не на сцене. Мужчины по очереди и с поклоном целовали ей руку, а она пыталась запомнить их непривычные для слуха имена и в то же время, почти автоматически, отмечать для себя основные черты новых знакомых.
‒ Даниил Меринг, ‒ представился один из них и низко, по‑театральному, поклонился.
‒ Наш дирижёр и концертмейстер, ‒ добавил Лавринёв.
«Наверное, очень талантлив. На вид не старше двадцати пяти, а уже концертмейстер, ‒ подумала Франсис, вглядываясь в лицо молодого человека, ‒ Темные волосы, нос с легкой горбинкой, возможно в нем течет еврейская кровь. Рост ниже среднего, ‒ Франсис мысленно заполняла карточку свидетеля/подозреваемого/преступника, ‒ время покажет кто есть кто».
‒ А это ‒ господин Степан Домбровский ‒ исполнитель роли Дровосека, ‒ вступил в разговор Джефри, ‒ у него восхитительный тенор, ты скоро сможешь сама в этом убедиться.
«Судя по залысинам, ‒ Франсис с интересом рассматривала лицо и фигуру певца, ‒ ему глубоко за пятьдесят, скорее к шестидесяти. Интересно, как возраст влияет на голосовые связки? Укрепляет или наоборот?»
Тем временем Степан снова поклонился и опустился в свое кресло.
‒ Наши дамы, ‒ директор труппы продолжил представлять артистов, ‒ Ариадна Волонец ‑ контральто. Не только оперная, но и превосходная харảктерная артистка. В роли Страшилы она просто неподражаема.
Все согласно закивали. Ариадна приложила руку к груди и опустила глаза, как бы скромно принимая комплимент.
«Кажется, даме тоже хорошо за пятьдесят, и в ее понимании «неподражаемая» ‑ это далеко не высшая оценка ее талантов», ‒ Франсис с полуулыбкой наблюдала пантомиму.
Голос дядюшки вернул ее к разговору:
‒ Франсис, позволь тебе представить нашу еще одну восходящую звезду: Галина Перевердева. Меццо-сопрано. Исполняет сразу несколько ролей. Она у нас и Фея Востока, и сам великий Гудвин. Не смотри, что такая молоденькая. Она, как и ты, полна талантов.
Пока Лавринёв и Маккорт по очереди раздавали комплименты и подогревали в женщинах их тщеславие, Даниил оглядывался по сторонам, выбирая ближайшее кресло. Синьора Фиоре вышла из‑за стойки. Вдвоем они подхватили одно из стоящих неподалеку и перенесли его к диванам. Дамы потеснились, освобождая место для Франсис, а Джефри Маккорт сел в предложенное кресло, оказавшись как бы во главе группы.
‒ Что синьорина желает? Чай, кофе, горячий шоколад? ‒ Спросила хозяйка гостиницы, ‒ у нас есть восхитительные круассаны с миндалем и шоколадные эклеры. Надо полагать, синьорина, с дороги проголодалась.
Франсис рассмеялась:
‒ Теперь я понимаю почему итальянцы такие жизнерадостные. Люди, начинающие день с пирожных, не могут быть унылыми. Я бы выпила чаю и, если можно заменить эклер простым сэндвичем с ветчиной и помидором, то я бы от такого не отказалась.
Все, кроме Лавринёва улыбнулись шутке девушки.
‒ Если не затруднит, мы бы тоже от чая не отказались, ‒ старшая из певиц обратилась к синьоре Фиоре.
‒ Я бы и от сэндвича не отказался, ‒ добавил тенор.
‒ Вам бы только брюхо набить, а петь кто будет? ‒ Директор тяжело вздохнул, возвращаясь мыслями к самому началу разговора, ‒ Несмотря на шоколад и пирожные, нам нечему радоваться. Мы, кажется остались без ведущей певицы.
‒ Что вы имеете в виду? ‒ удивилась Франсис.
‒ А то, что у Ольги пропала не только эта идиотская вещица, но и голос. И кто теперь будет исполнять партию Дороти?!
‒ Я могу, ‒ быстро отозвалась Галина.
Все с удивлением повернули головы в ее сторону.
‒ А что? У нее сопрано, у меня меццо‑сопрано. Я, между прочим, легко беру верхнее Си.
‒ В партии Дороти нет верхних Си, так что тебе нечем блеснуть, а ролей у тебя и без того две. У нас что ли моноспектакль намечается? ‒ возмутилась Ариадна.
‒ Продюсер же сказал: «Она полна талантов». И сказал он это, между прочим, обо мне, а не о тебе. Или ты в свои пятьдесят с плюсом собралась исполнить Дороти, ‒ Галина зло посмотрела на Ариадну.
Степан Домбровский закатил глаза и устало откинулся на спинку дивана.
‒ Дамы, дамы! Не время для раздоров, ‒ Даниил попытался предотвратить скандал, ‒ я знаю Ольгу с детства. Знаю, что у нее в моменты стресса пропадает голос. Найдем нэцкэ и голос вернется.
‒ Не могли бы вы посвятить меня в подробности, ‒ Франсис достала из своего ридикюля небольшой блокнот и тонкий автоматический карандаш в серебряном корпусе ‒ подарок родителей на совершеннолетие. Она сосредоточено повернула головку карандаша, два миллиметра грифеля послушно выглянули из своей норки, а девушка приготовилась делать записи, ‒ Для начала, простите мою необразованность, но что такое нэцкэ?
*
‒ Что такое «Нэцкэ»? Если примитивно, то это пуговица, ‒ ответил Даниил.
‒ Вот как? ‒ удивилась Франсис.
‒ Японская пуговица, ‒ поправил его Степан, ‒ а так как в Японии все не как у людей, то и…
Его перебила Ариадна:
‒ Ты у нас самый главный специалист во всем. С каких это пор ты стал еще и японоведом? Помолчи. Дай одному человеку рассказать, а другим послушать.
Даниил с благодарностью кивнул певице.
‒ Дело в том, что Степан прав. Национальный японский костюм ‒ кимоно ‒ не имеет карманов, и все что необходимо человеку иметь при себе, укладывается в мешочек, который крепится под поясом на шнурке. Концы шнурка пропускаются через дырочки в миниатюрной статуэтке. Таким образом, нэцкэ является и пуговицей и как бы хранителем содержимого мешочка. Талисманом в своем роде. Для Оли таким талисманом стала нэцкэ Амэ-но Удзумю ‒ статуэтка богини, которая изображалась в виде женщины в кимоно с двумя веерами в руках. Японцы верили, что Амэ‑но создала театр. Её фигурку японцы ставят в домах, где растут дети. Согласно легендам, это божество помогает выявить и раскрыть в себе скрытые таланты.
В это время из дверей кухни вынырнул поваренок в высоком белом колпаке и большим подносом в руках. На подносе позвякивали чашки, блюдца и вазочки с вареньем. Позади парнишки шла синьора Фиоре и собственноручно несла чайник, явно не доверяя такой груз подростку. Внимание всех переключилось на чай и еду.
‒ Как интересно, ‒ Франсис, расправившись с половиной сандвича, снова взяла в руку карандаш и обернулась к концертмейстеру, ‒ «выявить скрытые таланты» ‒ да ваша Амэ‑но, тоже детектив.
‒ В какой‑то степени, но для Оли она была вдвойне дорога. Дело в том, что отец Ольги флаг-офицер эскадры, капитан 2 ранга Ямпольский Лев Гаврилович – один из «морских волков» Дальневосточного флота Российской империи – погиб в мае 1905 года в районе острова Цусима. ‒ Даниил горестно вздохнул, ‒ Последний раз Ольга виделась с отцом за полгода до его гибели. Он приезжал встретить новый год и провести Рождество в кругу семьи. Оля как раз заканчивала свое обучение в венской консерватории. В феврале 1904 года в Милане в театре «Ла Скала» прошла премьера оперы «Мадам Баттерфляй». Сама премьера провалилась, но копии партитуры разошлись по музыкальным кругам Европы, и Ольга решила исполнить арию Чио-Чио-Сан на выпускном концерте. Лев Гаврилович привез ей настоящее шелковое кимоно и ту самую нэцкэ. С тех пор она стала для Оли не только предметом костюма, но и памятью об отце.
‒ А скажите, сама фигурка представляет какую‑то ценность? Ну, я имею в виду, помимо сентиментальной? ‒ поинтересовался до этого молчавший Джефри.
‒ Не знаю. Возможно. Господин Ямпольский вряд ли купил бы для дочери что‑то дешёвое. Фигурка вырезана из слоновой кости, что уже говорит о ее ценности. Возможно, антикварная. Но ценность ее, повторяю, не в деньгах, а в памяти об отце.
‒ Ну, возможно, для грабителя как раз денежный эквивалент и сыграл главную роль, ‒ вставил свое слово господин Лавринёв.
‒ Вы, как коммерческий директор, только и видите материальный интерес, ‒ фыркнула Ариадна.
‒ А то вы не знаете, что главной движущей силой любого преступления является, если не любовь, то либо ревность, либо деньги, ‒ огрызнулся директор труппы.
‒ Леди и джентльмены, вот на этих аспектах, если позволите, попрошу задержать внимание, ‒ оживилась Франсис.
‒ Давайте не будем про любовь, ‒ Ариадна хитро подмигнула и многозначительно посмотрела на Даниила.
‒ Не будем, ‒ согласился он и густо покраснел, что, естественно, не ускользнуло от пристального взгляда Франсис.
‒ Про ревность тоже, ‒ добавила Галина, ‒ я знаю, что вы все думаете, что я ревную и завидую ей, но это не так. Просто обидно. Одним все, а другим -- так себе объедки, ‒ меццо‑сопрано, расправила оборки своего платья.
‒ Уж не тебе говорить об объедках, ‒ разозлилась Ариадна, ‒ у самой аж две партии в спектакле, и все мало.
‒ Да, мало. С моими голосовыми данными я могу больше. И да. Участие в этой постановке я рассматриваю как ступень к настоящему успеху. Давно мечтаю о том, чтобы петь в настоящем театре, а не с вами в этом карабас‑барабаснике прозябать.
‒ Ну ты и дура, Галя, ‒ возмутился Степан, ‒ без нас ты до сих пор сидела бы в своем Нижнем Новгороде.
‒ Господа, господа, ‒ воскликнул Лавринёв, ‒ постесняйтесь хоть иностранцев! Что ж вы из всего свару устраиваете. Не стыдно?
‒ А чего нам стыдиться? ‒ откликнулась Галина, ‒ Вон, Ольга ваша разлюбезная ради этих гастролей даже помолвку расстроила, а сама… Я вчера своими собственными глазами видела ее в кафе с неизвестным господином.
‒ Ну что ж, ‒ Франсис поставила свою чашку на столик, ‒ думаю, для начала информации достаточно. Попробую поговорить с самой потерпевшей.
‒ Так она же онемела! ‒ рассмеялась Аридна.
‒ Ничего. Иногда язык жестов бывает более убедителен, чем разговор, ‒ Франсис встала со своего места, мужчины тоже поспешно поднялись.
Девушка дружелюбно улыбнулась артистам и направилась к стойке регистратуры.
‒ Спасибо за чай, синьора. Можно получить ключ от моей комнаты? ‒ Уже с ключом в руке она обернулась к Джефри, ‒ Дядя, я переоденусь с дороги и побуду немного одна. Где тебя найти?
‒ Мой номер 202, напротив твоего. Приходи, когда отдохнешь. Я заказал столик для ужина в очень симпатичном ресторанчике неподалеку от галереи Уффици.
***
ГЛАВА 7
ТОРКИ. ЮЖНЫЙ ДЕВОН. АНГЛИЯ. 2026 ГОД
‒ Нет, что ни говорите, а самая доброжелательная публика ‒ это не итальянцы, а австрийцы. Когда в сезоне 72‑го года, я пела в Вене, зал аплодировал стоя, а занавес поднимали шестнадцать раз, ‒ говорила Патриция Боргес.
У нее на вилке уже были наколоты кусочек рыбы и полпалочки жаренной картошки, но она продолжала водить зубцами по тарелке в попытке наколоть еще и шарик зеленого горошка. Горошина уворачивалась как могла и каталась по тарелке от одного края к другому. В конце концов Патриции надоела эта охота. Ловким движением ножа, как клюшкой для крикета, женщина подтолкнула обреченную жертву к вилке. Зубцы вилки взметнулись и ловко пригвоздили добычу.
‒ Ты уверена, что это было в Вене, а не Бирмингеме и не в опере, а на благотворительном концерте в обществе глухих? ‒ Довольно громко прокомментировала ее слова Элизабет.
Послышались смешки, кто‑то два раза хлопнул в ладоши. На глаза Патриции навернулись слезы.
Тимоти Боргес укоризненно покачал головой, кинул недовольный взгляд на любовницу и слегка похлопал жену по плечу. Сидевшая с ними за одним столом Габби протянула обиженной женщине салфетку.
Патриция давно не пела, а Элизабет так же давно не писала колких рецензий на ее исполнение. Их вялотекущая война была всем хорошо известна и являлась темой для светских разговоров последние сорок восемь лет. Старухи знали об этом и постоянно давали повод к продолжению сплетен и восторженным пересказам устраиваемых ими словесных перепалок. Вишенкой на торте был тот факт, что они соперничали не только в творчестве, но и в жизни. Первая была женой знаменитого тенора, а вторая его постоянной любовницей. Так в треугольнике они и прожили почти всю жизнь. У Бет был сын, живущий где‑то в Австралии, а у Тимоти и Пэт сначала была карьера, потом собачка. Когда пара продала дом, решив переехать в «Обитель», выяснилось, что размещение с животными запрещено. Тогда Бет забрала к себе Мими, но с уговором, что после смерти собачки, пара приютит старую подругу. Ведь по сути дела у нее не было никого близких кроме этих двоих. Женщины давно смирились с положением вещей, но не уставали демонстрировать свои характеры. Вот и сегодня за ужином они традиционно развлекали публику, состязаясь в остроумии и обмениваясь колкостями.
За соседним столом Никки Уотерман непонимающе вертела головой:
‒ Что? Что она сказала?
‒ Ничего стоящего быть услышанным, ‒ ответил её сосед Эрик Сэлман.
Когда‑то он был аудитором солидной брокерской компании. Годы работы с рисками и эмоциональными всплесками научили его соблюдать спокойствие в любой ситуации.
‒ И все же, Никки, зря вы игнорируете слуховой аппарат, ‒ Эрик склонился к голове старушки, заглядывая ей за ухо, ‒ опять забыли надеть.
‒ У меня выборочный слух, ‒ с серьезным видом ответила Никки, ‒ мне аппарат не нужен. Я прекрасно слышу то, что имеет значение, а остальное слышать не обязательно.
‒ Здесь, не могу с вами не согласиться. Меньше слышишь ‒ крепче спишь. Вы, Никки, не только прелестны, но и не по годам умны, ‒ согласился Эрик.
‒ Это комплимент или насмешка? ‒ удивилась она.
‒ Не то и не другое. Констатация факта, ‒ ответил сосед. Он аккуратно сложил вилку и нож крестом поперек тарелки.
‒ Сколько раз вам говорить, Эрик. По правилам этикета, при окончании трапезы приборы складывают вместе, ручками вправо. Так официанту легче без лишнего шума забрать посуду со стола. Это то, чему я многие годы учила наших официантов.
Никки страшно не нравился этот напыщенный самовлюбленный сноб, и она несколько раз просила Маргарет пересадить ее за другой столик. Вон ‒ у Боргесов было свободное место, а теперь на него посадили Габби, с которой они почти подруги, и им сам Бог велел сидеть вместе. Если попросить Эрика поменяться с Габби местами, то он, наверняка из вредности не согласится. Вот и теперь никак не уймется. Какой же он зануда.
‒ А надо было учить гостей, ‒ ухмылялся Эрик. Он и не собирался исправлять свою «ошибку». Скорее наоборот: ему доставляло удовольствие действовать Никки на нервы. Ведь она до сих пор так гордилась своим статусом хозяйки гостиницы. Когда это было!
Мисс Маргарет Фостер стояла в дверях столовой, сплетя руки на груди и прислонившись плечом к косяку. Так она время от времени наблюдала за своими подопечными.
«Опять Эрик досаждает своей соседке. Вот есть же такие вредные особи мужского рода, ‒ думала она, ‒ еще понимаю, когда ими движет сексуальный интерес ‑ тогда любой способ хорош для того, чтобы привлечь к себе внимание, а сейчас‑то зачем ему это? Видно, тот еще ходок был, никак не угомонится… И эти четверо в эркере. Специально заняли столик, огороженный со всех сторон, как бы демонстрируют свою непричастность к местной жизни и ее правилам».
«Секта Четырех» ‒ так за глаза Маргарет называла четверых самых «молодых» обитателей дома.
Младшему, Майклу, едва перевалило за пятьдесят, а старшему, Ричарду, недавно отпраздновали семидесятилетие. Дамы «расположились» посередине. Роуз было 55, а Анжеле ‒ 62 года. Дети ‒ по сравнению с остальными. Но неприятности, которые эта четверка доставляла Маргарет, были далеко не детскими. «Молодежь», по им одним известным причинам, назначила себя «ревизионной комиссией» пансиона и постоянно выдвигала то претензии, то планы по улучшению работы вверенного ей заведения. Администратор, как умела, деликатно увертывалась от их нападок, обещала рассмотреть жалобы и уже начинала их тихо ненавидеть, в душе сожалея о том, что их немощная старость еще далеко.