- -
- 100%
- +
– Все может быть… Но только, чтоб заинтересовать Бога, прежде нужно заинтересовать Дьявола!
Идрис посмотрел на него длинным, пристальным взглядом.
Сатана присел на ступеньку перед троном и уже тоном торгаша продолжил:
– Если ты решил покопаться в тайне еврея, то мы можем на короткий срок подружиться!
– А почему на короткий? – усмехнулся Идрис.
– Ну, ты же знаешь, Светлейший: если я скажу на «длинный», то и получится на… короткий…
– Ты ко всему еще и наглец!.. Но говори: чего ты хочешь взамен?
– Но я тебе это уже сказал… Минуту назад…
Идрис на секунду задумался.
«Если Бога нужно познавать через Дьявола…» – внутренне усмехнулся он и вслух поддел:
– Ну что ж, «…умеющий быть…» – «…на короткий… так на короткий…».
Сатана, словно давно уже знал итоги этой сделки, в секунду оказался сбоку Идриса, острым длинным когтем надорвал над его плечом халат и прижал к оголившемуся плечу раскаленную печать.
Кожа задымила, Идрис, закричав от боли, обнажил выросшие в секунду клыки, и бросился на Сатану, но на его месте оказалась пустая клетка, железные прутья которой тут же с грохотом опустились.
Идрис знал, что теперь он крыса и разъяренно впился в решетку.
Откуда-то на золотой трон полилась нефть, Сатана поднял над рогатой головой зажженный факел и швырнул на залитый нефтью трон. Вспыхнувшее пламя, подобно красной тигрице, метнулось в лицо крысы. Та издала мерзкий дьявольский визг, вжалась в стенку клетки, но языки огня уже пожирали ее…
…Идрис открыл глаза: жена его, Фатима, склонившись, боязливо толкала в плечо. Идрис решил, что это был сон и сейчас он просто сидит на своем диване, в своей квартире.
Придя в себя, он оттер взмокший подбородок. Ему стало легко, будто мимо прошла страшная беда.
А вспомнив «сон», и всякую в нем чертовщину, громко и, как бы с иронией к себе, рассмеялся. Все бы хорошо, но вид озабоченной Фатимы насторожил: она, словно чего-то боялась, и не решалась об этом сказать. Взгляд жены скользнул в сторону локтя и только теперь Идрис увидел, что халат над его плечом разорван.
На секунду оцепенев и вспомнив «сон», острый коготь Дьявола, он вдруг с силой влепил ладонью в плечо. Ладонь медленно поползла вниз, складки халата вокруг разреза разошлись и обнажили похожую на наколку маленькую фигурку зайца. Печать Дьявола!
Идрис в упор посмотрел на жену. Она упала на колени и сбивчиво заговорила:
– Идрис, клянусь Аллахом, не знаю… пощади меня! Я ничего не слышала! – вдруг сорвав с плеча платок, все так же на коленях, стала лихорадочно оттирать пол.
И только сейчас Идрис заметил темноватые следы копыт.
«Дьявол!»– Идрис оцепенело наблюдал за ползавшей на коленях и испуганно причитавшей женой.
Следы вели к лестнице в полуподвал. Идрис шаг за шагом пошел по ним.
Фатима бросилась ему в ноги, обхватив их, стала молить:
– Идрис, не ходи! Мне страшно! Идрис! Ради своих двух сыновей! Остановись!
Тот отпихнул ее каблуком, осторожно ступил на лестницу.
Следы копыт были на каждой ступеньке. Озираясь по сторонам, Идрис спустился вниз. Следы мелкого семенящего шага повернули к стенке.
Красная дверь! Цвет Дьявола!
Идрис остолбенел: в этой боковой стене никакого выхода никогда не было!
…Идрис оттер взмокший от страха лоб, нерешительно взялся за красную ручку. Гулко било сердце. Сжав сильнее ручку, он вдруг рванул ее на себя и невольно отпрянул перед открывшейся перед ним картиной.
Он шагнул вовнутрь.
С лестницы осторожно спускалась Фатима.
– Идрис! – она бросилась к нему, но было поздно: протяжно взвизгнув, дверь закрылась.
Фатима схватилась за ручку, исступленно крича, стала рвать на себя, но дверь не поддавалась.
– Нет! Я не хочу! – пронзительный крик Фатимы забился в низких стенках полуподвала.
Она растрепала волосы, стала их рвать на себе, крича и плача, бессильно опустилась на пол.
Но вдруг за стенкой что-то заскрежетало, Фатима испуганно отползла, дверь стала медленно отходить, и из нее вышел Идрис.
Халат на нем был по-прежнему с надорванным левым рукавом, но цвет поменялся на красный.
Фатима бросилась ему в ноги, целовала ступни, подняла к нему голову. Глаза Идриса сияли, словно он получил нечто долгожданное.
Артистичным движением он схватился за порванный рукав и одним сильным движением сорвал его с себя.
Маленький красный заяц на предплечье показался более отчетливым.
Идрис легко, словно пушинку, отшвырнул ногой Фатиму и неспешной, королевской поступью пошел к лестнице.
Фатима, отброшенная на пол, онемело, смотрела вслед поднимавшемуся по ступенькам мужу и потом перевела глаза на красную дверь. Та, взвизгнув, остановилась, оставив небольшой черный проем.
* * *…После того, как в его жизнь ворвался Дьявол, Идрис передал управление мечетью своему близкому другу, до минимума сократил лечебную практику, забросил семью и, кажется, напрочь забыл о сыновьях. Все свое время он проводил за красной, пробитой Сатаной, дверью: там, за нею, распахивалось огромное пространство со своим светом и небом, землей и деревьями, множеством лабораторий и темниц, людьми и животными.
И только один единственный вход вел в этот непостижимый мир.
«Заинтересовать Бога!» – эта мысль заполнила все существо Идриса. А «заинтересовать Бога» – значило совершить неповторимый, грандиозный ритуал:
«…культовое действие, будь то жертвоприношение, состязание или представление, понуждает богов допустить желательное космическое событие, если оно представлено в ритуале…» – Идрис всей своей сущностью верил в эту древнюю идею: она таила в себе слово «матрица»…
И то, что задумал он, должно было стать самым Великим Жертвоприношением, какое когда-либо знала человеческая цивилизация.
И, кажется, к нему – к этому величайшему жертвоприношению было все уже готово: до этого, поистине Космического Вселенского чуда, которого ожидал Идрис, оставались считанные дни.
И теперь, откинувшись на высокую кожаную спинку кресла и забросив ноги на стол, он сидел в своем НОВОМ «офисе», или, как он называл его, «Пульте Запуска».
На столе стоял большой монитор, начищенные до блеска красные туфли Идриса касались его корпуса.
Слева от Идриса распахнулась дверь – на Пульте появилось чудовище с головой вампира и туловищем человека.
Крепкой мохнатой рукой легко, словно игрушку, вампир держал за шею мужчину лет пятидесяти: им оказался профессор Майкл.
У вампира были огромные гнойно-желтые уши, острый, как у носорога, нарост, круглые, злобно сверкающие глаза. В его приоткрытом рту сверкали точеные, как бритва, передние резцы, ноздри хищно раздувались, и казалось, он вот-вот набросится на свою жертву, срежет острыми резцами с нее кожу и, как это делают вампиры, углубит языком рану и начнет лакать кровь. Как жаждущие псы лакают воду, так вампиры лакают кровь.
– Ваше приказание выполнено, Светлейший! – глухим механическим голосом отчитался вампир.
Идрис церемонно осмотрел сжавшуюся от страха фигуру профессора, повернулся к вампиру:
– Ты умница, Халиф… – Идрис небрежно бросил рукой в угол. – Там есть стул.
Вампир водрузил профессора на деревянный табурет, отошел к закрывшейся двери.
Идрис с заброшенными на стол ногами выждал минуту, затем повернулся вместе со спинкой кресла:
– С прибытием, господин профессор… Как добирались?
Майкл, вжавшись в угол, подрагивающей рукой массировал шею, и как из двух норок, из его глаз выглядывало два страха.
– Надеюсь, Халиф не очень утомил Вас?
– Как вы смеете?! – возмутился профессор.
– А, может быть, пригласим вашего эд-во-кэтэ? – расхохотался Идрис, но, как бы повинившись, оборвал смех. – И вправду, профессор, извините за причиненные неудобства… – он нажал на кнопку монитора. На экране возникла блондинка с большими синими глазами:
– Слушаю вас, Светлейший…
– Джина, коньячку, пожалуйста…
– Слушаю, Светлейший!..
– Как вам моя секретарша? – Идрис насмешливо посмотрел на Майкла.
– Где моя семья?! – как бы пригрозил профессор.
– Прошу вас, расслабьтесь… Ваша семья на своем месте.
В комнату вошла Джина – девушка лет девятнадцати, стройная, в короткой юбке. Она поднесла Идрису серебряный поднос с бутылкой хорошего коньяка и двумя бокалами.
– Спасибо, моя девочка…
– Рада служить вам, Светлейший, – она налила коньяк и на подносе поднесла бокал Майклу.
Тот, вопросительно глянув снизу-вверх, взял бокал и залпом выпил.
– Будем здоровы, профессор! – Идрис сделал легкий глоток, поднявшись, сел на край стола.
Джина вышла.
– Что поделаешь… – нарочито-благодушно начал Идрис. – Таков мир. А мир наш – война… – и с пафосом поднял бокал:
– Война давно объявлена! Государство воюет с государством, народ с народом, религия с религией, человек с человеком и человек с самим собой же! – и как бы дружески поделился. – Разве не так, профессор?.. А все эти науки, искусства, вся эта надуманная культура – все это лишь способы и состояния войны. Все – есть война и ее символы… И скоро в войну вступим мы – неоисламисты!
Майкл держал бокал, не зная, куда его деть.
– Халиф, обслужи господина профессора, возьми у него бокал, – дружелюбно попросил Идрис.
Вампир выбросил бокал в мусорный ящик.
Идрис развел руками:
– Робот есть робот, какой бы он совершенный ни был! Хотя, он может многие вещи… Увеличиться в размере, например… – и тут же нарочито спохватился. – О, да, это Вам уже было продемонстрировано. А вообще, как он вам? Нравится? Уникальнейшая машина! Аналогов еще нет. Но ничего, у Вас еще будет возможность удивиться его возможностям…
Профессор пристально посмотрел на вампира, но не выдержав свирепого взгляда черных круглых глаз, отвел глаза…
Идрис усмехнулся:
– Впрочем, профессор, мы имеем и еще кое-что… Одну секунду, коллега… – он повернулся к пульту управления, нажал несколько кнопок и на стене напротив открылся большой экран. Через мгновение на нем появились кадры с какой-то огромной комнатой или залом. Скорее, это походило на казарму: два длинных ряда коек были строго заправлены черными одеялами и на каждой кровати, словно окаменелые, скрестив ноги, сидели бритоголовые мужчины.
«Камера» наехала ближе, и Майкл невольно содрогнулся: они были безбровы и походили на одинаково сработанных зомби.
Идрис, сидя на столе, слегка подался вперед и громко, в сторону экрана, бросил:
– О, мои великие воины!
Безбровые, секунду выждав и, узнав голос хозяина, разом сошли со своих коек и вытянулись:
– Слушаем, Светлейший!
Идрис с усмешкой посмотрел на Майкла:
– Что, профессор, коленки затряслись?! – и снова бросил к экрану:
– Отдыхайте, мои преданные солдаты.
В ту же секунду безбровое воинство вновь, скрестив ноги, замерло на своих койках.
Идрис выключил экран, с превосходством посмотрел на Майкла:
– Вот это и есть первые солдаты моей будущей великой армии! Мы спасем мир от неверных! Мы спасем мир от всякой нечисти!
Идрис сделал глоток коньяку, в нарочитом раздумье произнес:
«…время любить и время ненавидеть… Время войне и время миру…» – и вздохнул:
– Пророки тоже ошибаются… Я бы сказал по-другому: Не было на земле и дня без ненависти! Не было часа без кровопролития! И не было мгновения без войны!
Майкл исподлобья посмотрел на него:
– Что с моей семьей?!
– Ладно… – вроде бы с чем-то согласился Идрис. – Начну со второго вопроса: «…что с моей семьей…». Но на этот вопрос я вам уже отвечал… Так что на первый вопрос: «…что вам надо…» отвечаю… Я Вас… пригласил потому, что меня интересует иудаизм. Да, да, не удивляйтесь… Я, наверное, один из немногих арабов, тем более палестинцев, которые интересуются этим. Правда, самый первый, кого заинтересовал, я бы даже сказал, захватил иудаизм, это был Великий Мухаммад! Да благословит его Аллах и приветствует! Как известно, этот интерес перерос в новую веру. Так что, как видите, мой интерес не случаен.
– Вы глубоко ошиблись… В этой области я не могу быть даже вашим собеседником… Так что «ошибаются» не только пророки.
Идрис рассмеялся:
– У Вас чувство юмора… Но мне Вы и не нужны – ни как собеседник, ни как сотрудник… если честно сказать… – и он посмотрел на реакцию Майкла.
Тот вопросительно глянул.
Идрис взял со стола газету, прихлопнув по странице костяшками пальцев, расправил ее и процитировал:
«Профессор рассказал одну любопытную деталь из своего раннего детства. Когда ему не было даже года, он своеобразно реагировал на древнееврейский шрифт. Стоило родителям показать его, годовалый малыш (будущая звезда биофизики) улыбался еврейским письменам, словно узнавал нечто близкое… Ну, вероятно, так можно улыбаться матери…»– Идрис сбросил газету на стол. – Узнаете? Репортаж с вашей, так нашумевшей, конференции.
Профессор это интервью помнил. Но то, как Хаймалка реагировала на древнееврейский шрифт, журналист ошибочно приписал ему.
– Это не я… – начал было он, но вдруг, отчего-то насторожившись, оборвал окончание фразы.
– Что… – не Вы? – в свою очередь в упор глянул Идрис.
– Извините…
– Идрис… Мое имя Идрис… – быстро ответил он. – Так что… «это не Вы»?..
– Я хотел сказать, что газете я никакого интервью не давал.
– А кому давали?
– Это было телевидение…
Идрис на мгновенье задумался, подойдя к Майклу, резко приподнял его подбородок и в упор посмотрел ему в глаза.
Профессор попытался дернуть головой, но подбородок был зажат крепкими пальцами.
– Смотри, собака еврейская, я не переношу обмана! – и он оттолкнул его голову. – Халиф, правильно я говорю? – он посмотрел в сторону двери, которую охраняло огромное чудовище.
– Вы говорите правильно! – механическим голосом ответил вампир.
– Ладно… Приступим к делу! – Идрис стал у огромного на всю стену окна и пальцем поманил Майкла.
Тот послушно подошел и, глянув, остолбенел: там, за стеклом, распахнулось огромное пространство, которое точь-в-точь, хотя в меньших размерах, но повторяло площадь у Стены Плача и саму Стену. Словно каким-то образом сейчас, за этим окном, оказался кусок Иерусалима. Площадь была пуста, лишь несколько человеческих фигур, что-то сооружая, копошились в центре ее.
– Теперь, надеюсь, Вы видите, как интересен иудаизм арабу…
– Это невозможно! – оцепенело глядел Майкл.
– Ну, что вы… Разве может профессор биофизики произносить такую фразу!.. Все возможно! Все! Ибо во всем пребывает Бог! А может… Дьявол!
– Чего вы ищете? – в ноги Идрису спросил Майкл.
– Мо-ти-вация! – заерничал Идрис, но, выждав паузу, вдруг возбужденно выпалил:
– Язык Бога! Язык, на котором говорит Бог! Вот высшая тайна! Все эти ваши психотропные бредни и остальная чушь – это все детские игрушки, которые бросает вам Творец для потех!.. Язык Бога – вот что нужно понять! А именно еврейский мозг затаил в себе эту тайну-ТАЙНУ ЯЗЫКА ТВОРЦА! И потому даже годовалый еврейский ребенок, еще хорошо не осознавая, что стоит перед его глазами, так смеется, так радуется, когда видит какой-нибудь кусок Торы! И это были Вы! Мозг этого ребенка знает эту тайну! А, значит, знает тайну Ковчега!
Майкл, опустив голову, снова вспомнил телеинтервью:
«Хаймалка по духу патриотка еврейства, – говорил он женщине-репортеру: «… стоило ей увидеть древнееврейский шрифт, как она тут же невольно улыбалась. И вы знаете, какая это была радостная улыбка: словно она узнавала что-то знакомое и родное…»
Майкл взглянул на лежавшую на столе газету.
«Грубая и странная ошибка… – подумалось ему. – Впрочем, журналисты могут так переврать… А, может, это воля Господа Бога…»
– Эй, профессор! – резко позвал Идрис.
Майкл вскинул голову:
– Да, я слушаю, Вы говорили… ковчег.
– Да, ковчег! А Вы знаете, чем на самом деле был Ковчег Завета?
– Да, есть мнение, что Ковчег Завета был генератором энергетических полей.
– Не только… Через Ковчег Творец говорил с евреями… Дьявол Гитлер неспроста искал его… А он понимал в таких вещах…
Профессор длинно посмотрел на Идриса:
– Если суммировать: «шрифт»… «Ковчег Завета»… и… подсознание «ребенка» хранит об этом информацию… – профессор вдруг насмешливо взглянул. – Вы хотите заглянуть в мое подсознание…
– Я понимаю, что Вы обладаете еврейской иронией. Вы, евреи, так млеете от своей ироничности, но на самом деле за этой вашей ироничностью стоит лишь ваш вечный страх: вы не хотите и не можете постоять за себя. Да и вся ваша культура отсюда: от страха! И все так называемые ваши еврейские либеральные ценности!.. – и он желчно передернул:
«…и корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе; и лев, как вол будет есть солому…» – глаза Идриса загорелись ненавистью. – Когда шакал знает, что он шакал, он хочет чтоб и лев солому жрал… Но Бог с ним!.. А насчет подсознания, Вы оказались правы. Я хочу заглянуть в него. Даже не заглянуть, а вывернуть его, как старую шляпу…
…Майкл настороженно взглянул, а Идрис расхохотался:
– Да, мой дорогой профессор, испытать кое-что Вам придется. Я бы даже сказал пережить… Но Вы ведь тоже опыты проводите… Бедные крысы!.. А ведь как они похожи на людей!.. Еще коньячку? Да вы садитесь, Майкл, присядьте…
Профессор сел на прежнее место в углу и глухо спросил:
– Чего вы хотите?
– Ну вот… Знакомый вопрос… – и вдруг проникновенно открыл. – Запуск! Вам нравится это слово – Запуск?! А я обожаю его! Запустить подсознание! Как говорил Великий Тим – «вступить в контакт с клеточной мудростью»!.. Знаете? – Тантра, суфизм, танцы, пост… Но еще самоистязание, электрошок, секс!.. А еще болезненные физические процессы: например, делать на теле надрезы! Или еще лучше подпиливать зубы!
– Ты не посмеешь, Дьявол!
Идрис метнулся к нему и, чуть пригнувшись, задышал почти у самого лица Майкла:
– Для того, кто ищет Бога, не существует таких соплей! – и передернул. – «непосмею». Посмею! Тут и сметь нечего! Просто мне нужно было то, что нужно было. Ритуал! – он подошел к окну. – А теперь у меня есть все! – и он показал пальцем на Майкла. – Еврейский мозг, который меня устраивает, живой человеческий материал и пространство, где я совершу Великое Жертвоприношение!.. Заинтересовать Бога! Вот что главное! Сотворить нужную матрицу! – и он кивнул на «площадь» у «Стены Плача». Идрис взял недопитый бокал и как бы опомнился:
– О, пардон, профессор! – достав из бара свежий бокал, плеснул в него коньяку и поднес Майклу:
– Сатана! Дьявол! Сатана! – Тот наотмашь ударил по нему торцом ладони, бокал отлетел в сторону и раскрошился о стенку.
В ту же секунду возле Майкла оказался Халиф, заломил ему кисть, профессор закричал, на мгновение потерял сознание.
Очнувшись, увидел Идриса: тот сидел на краю стола с бокалом в руке. Вампир стоял у двери.
– С возвращением! – Идрис приподнял бокал. – Как самочувствие?.. Но ведь нельзя же так обращаться с таким божественным напитком…
Майкл с ненавистью отвел глаза в сторону.
– Ну, хорошо, профессор, на сегодня, пожалуй, достаточно! Через несколько минут Вы сможете отдохнуть, а сейчас я обязан поделиться с Вами Моим планом Великого Ритуала! Великого Жертвоприношения!
И он исподволь стал открывать ему задуманное. Скоро, говорил он, весь мир станет под знамена неоисламизма! Вся нечисть будет сметена с лица земли. Скоро будут освобождены все великие города и в первую очередь – Иерусалим, который и станет его великой столицей! – он церемонно бросил рукой в окно, за которым распахнулось пространство – копия Стены Плача. – Иудейское племя, наконец, будет сброшено в море. Все ваши так называемые святыни, вся память о вас будет начисто искоренена и стерта с лица Земли. И в честь этого на Святой Земле, у Камней Истины (так будет назваться Бывшая Стена Плача) будет устроено Великое Жертвоприношение.
Для этого на площадь будут пригнаны два-три их десятка, оставленные для этого Великого Ритуала. Они будут одеты так, как столетие назад мы, мусульмане, повелевали им одеваться! На них будут напялены высокие шутовские колпаки, на шее каждого тяжелые гири, перепоясаны они будут желтыми ремнями, а женщины их будут обуты в разноцветные башмаки: на одной ноге черный, на другой красный. Так мы, мусульмане, повелевали им одеваться, чтоб отличимы были они от нас – правоверных! И так они одевались! Эти ряженые будут волочь по земле мешки со своими последними книгами. А впереди них будет идти их раввин и читать книгу – эти раввины любят вести свое стадо на заклание с открытой книжкой. Но никогда еще Всевышний не был с ними. Чуть позади этого раввина будет идти связанная по рукам Жертва. Так пройдут они семь кругов, потом снесут свои мешки в центр площади к жертвенному камню, вывалят их нутро. Тогда зажжется факел истины, и они сами начнут сжигать свои книги. И потом сами эти шуты будут отданы в руки ликующей толпы: пусть народ потешается над их шутовским видом и рвет их на части. И потом настанет самый Великий час: связанную жертву положат на жертвенный камень, и самый доблестный мой воин сотворит самое великое в истории жертвоприношение. И это будет великий миг: вся память об этом рабском иудейском племени будет стерта с лица Земли…
Но не успел Идрис закончить, как на «Пульте» взорвался громкий и болезненный смех: Майкл, закатив голову, истерично хохотал и хлопал ладонями по обеим коленкам.
Идрис глуповато улыбнулся, но тут же, приняв насмешливый вид, сделал вампиру знак рукой: убрать!
Халиф схватил профессора за шею, сорвал со стула и поволок к двери.
– Урод! Ты больной! Маньяк! – вырываясь из клешни вампира, захлебываясь, закричал Майкл. – Маньяк! Маньяк!
Он пытался сорвать с шеи мохнатую руку чудовища, но тот, приподняв его над полом и понес легко, словно пойманного за холку кролика.
– А есть и еще кое-какие способы «запуска»! Например, сильная душевная травма… – вслед ему зло рассмеялся Идрис. – Хотя бы лицезреть смерть самого дорогого существа!.. А лучше – не одного!..
– Ты не посмеешь, мразь! – рванулся Майкл, но вампир уже протащил его сквозь дверь и поволок по длинным тускло освещенным коридорам.
– «…по-сме-ешь…не посмеешь…» – вслед профессору, насмехаясь, передернул Идрис и когда закрылась дверь, повернулся к окну, за которым завершалась подготовка к «Великому Жертвоприношению».
Идрис по-наполеоновски скрестил на груди руки, глаза его надменно замерли, словно он видел огромные толпы, суеверно падающие к его ногам.
Но вдруг ему подумалось о жене, вспомнились далекие с ней ночи, горячее, страстное тело Фатимы, ее вскрики. Кажется, это было в каком-то далеком, давным-давно отлетевшем прошлом: в последнее время он и вправду как будто забыл о ней… Ему представилось, как он мог бы сейчас сорвать с нее одежды, завладеть ею, ему увиделись ее твердеющие в любви розовые соски-виноградины. Тело затопила жаркая волна.
В дверях появился вампир. Идрис, кивнув ему: за мной, вышел из-под подполья в полуподвал своего дома и легко, словно в нем проснулся двадцатилетний юноша, вбежал по ступенькам в гостиную. Фатимы там не оказалось, не было ее ни в кухне, и ни в ванной.
Идрис вопросительно посмотрел на вампира.
– Надо смотреть наверху… – заученно ответил Халиф.
Идрис стал медленно подниматься на второй этаж и у самой лестничной клетки оцепенел: из одной из спален доносился тающий голосок жены и воркующие мужские голоса.
Глаза Идриса зло полыхнули, обеими руками он вцепился в деревянные перила, белые от напряжения пальцы, казалось, сжимали не эти деревянные поручни, а душили кипевшую внутри ярость.
Но вот, словно пересилив себя, он посмотрел на вампира, стоявшего двумя ступеньками ниже:
– Ее можешь взять, остальных в темницу… К евреям! – спустившись в полуподвал, он поставил напротив красной двери кресло и, развалившись в нем, стал ждать.
Сверху донесся женский визг и мужские крики. А через минуту к ногам его скатились с лестницы двое мужчин. Безбровые. Следом, держа за шею трепыхавшуюся Фатиму, спустился к Идрису вампир.
– Ты сам во всем виноват! Ты Сатана! Ты продался Сатане! – кричала Фатима.
Безбровые умоляюще ползали в ногах Идриса, тянулись целовать его ноги:
– Не губи, Светлейший!
– Пощади! Ради детей пощади!
– Она сама нас затащила!..
– Она угрожала нам!
Идрис брезгливо отпихнул их ногой и махнул вампиру. Тот рванул на Фатиме легкую блузку. Она стала отбиваться, кричать, угрожать, что расскажет всем про красную дверь, но вампир, сбросив ее на ступеньки, разорвал на ней надорванную прозрачную блузу, наклонившись к ней, передними резцами срезал на груди кожу, углубив языком рану, стал лакать кровь.
Хлюпающий звук жутко стегал тишину полуподвала. Фатима неподвижно лежала под Халифом, закатив к потолку неподвижные остекленевшие глаза.
Двое безбровых оцепенело отползали в сторону.