- -
- 100%
- +
Коулман долго молчал. Я слышала, как тикают часы на стене — старинные, с маятником, подарок от какого-то астронавта. Тик-так. Тик-так. Отсчет времени, которого у нас не было.
— Расскажите мне об Архивариусе, — сказал он наконец. — Вы назвали его разумным. Почему?
Я вздохнула с облегчением. Если он задает вопросы, значит, план не отвергнут. Значит, есть шанс.
— Мы обнаружили его случайно, — начала я. — Когда зонды начали исследовать аномалию, они фиксировали странные сигналы. Сначала мы думали, что это помехи. Но потом заметили закономерность. Архивариус отвечал на зондирующие импульсы. Не просто отражал — модулировал ответ. Как если бы кто-то услышал стук в дверь и постучал в ответ.
— Но это может быть автоматической реакцией. Эхо.
— Эхо не содержит информации. А эти сигналы содержали. Мы послали простую математическую последовательность — простые числа. Архивариус ответил другой последовательностью. Числами Фибоначчи. Потом мы усложнили запросы — он отвечал все более сложными паттернами. Начал использовать неевклидову геометрию. Тензорные поля. Квантовые состояния. Сэр, это не эхо. Это язык.
Коулман нахмурился.
— Вы думаете, он разумен?
— Он говорит, что он — ИИ. Искусственный интеллект, созданный кем-то миллионы лет назад для сбора данных. Возможно, он не осознает, что делает. Для него бурение Луны — как для нас бурение ледяного керна в Антарктиде. Научный эксперимент. Он не знает, что на Земле есть жизнь.
— И вы хотите сказать ему об этом.
— Я хочу попросить его остановиться. Если он разумен, с ним можно договориться. А если нет... — я замолчала.
— Что — «если нет»?
Я коснулась виска. Тонкий шрам, еще свежий. Нейроимплант, который я вживила себе три недели назад.
— Я запрограммировала протокол «Чистый лист». Когда я прибуду на место, имплант сотрет часть моих воспоминаний — чтобы Архивариус не мог считать их. Но это не единственная его функция.
Коулман прищурился.
— Что еще он делает?
— В критический момент, если другого выхода не будет, имплант может превратить мое тело в электромагнитную бомбу. Импульс такой мощности выжжет любую электронику в радиусе километра. Архивариус — машина, какой бы сложной она ни была. Машину можно отключить.
В кабинете повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как в коридоре переговариваются охранники.
— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Коулман, — что ваш запасной план — взорвать себя вместе с Архивариусом?
— Да, именно поэтому я настаиваю на спуске без сопровождения.
— И вы считаете это приемлемым риском?
— Я считаю это уравнением. Одна жизнь против восьми миллиардов. Математика простая.
Он замолчал, тяжело дыша.
— У вас есть дети?
Коулман моргнул. Вопрос застал его врасплох.
— Двое. Сын и дочь.
— Сколько им?
— Дэвиду девятнадцать, он в колледже. Лиззи — пятнадцать.
— Когда начнется дождь из обломков, они погибнут первыми. Колледж Дэвида в Калифорнии, верно? Это побережье. Цунами смоет его в первые часы. Лиззи живет с вами в Хьюстоне — это внутренние районы, она проживет дольше. Может быть, несколько дней. Может быть, неделю. А потом умрет от голода, потому что транспортные артерии будут разрушены и еда перестанет поступать в города.
— Прекратите, — голос Коулмана дрогнул.
— Я не хочу вас мучить, сэр. Я хочу, чтобы вы поняли. Я не боюсь умереть. Я боюсь того, что будет, если я не полечу. Я боюсь мира, в котором ваша дочь умирает от голода, глядя на небо, закрытое пеплом. Я боюсь мира, в котором никто не попытался.
Он смотрел на меня. В его глазах стояли слезы — он не стеснялся их, и я уважала его за это. Хороший отец. Хороший человек. Плохой выбор.
— Кто полетит с вами?
— Хансен и Эспозито. Лучшие пилоты гражданского флота. Я работала с ними раньше, на проекте «Артемида». Они знают риски. Они согласились.
— Еще кто-то?
Я покачала головой.
— Больше никто.
— Вы уверены? Есть один пилот, который...
— Нет, — резко перебила я. — Никаких военных. Никаких испытателей. Только мои люди.
Коулман поднял бровь.
— Почему?
Я не ответила. Я не могла ответить. Потому что если бы я произнесла его имя вслух, я бы сломалась. А я не могла сломаться — не сейчас, когда нужно было быть сильной.
Калеб Фрост. Пилот-испытатель, уволенный из Космических Сил за то, что угнал экспериментальный истребитель, чтобы спасти напарника. Человек, который вошел в мою жизнь через месяц после смерти Майкла, когда я пыталась утопить горе в виски на дне стакана. Он подсел ко мне в баре, молча налил еще и сказал: «Я знаю этот взгляд. Ты ищешь способ умереть. Не выйдет».
Мы провели вместе двадцать три дня. Двадцать три дня смеха, споров, секса, молчания. Двадцать три дня, за которые я почти поверила, что могу снова быть счастливой. А потом я ушла. Оставила записку: «Я не имею права быть счастливой, пока он мертв».
И с тех пор не отвечала на его звонки.
Если Калеб узнает о миссии, он пойдет за мной. Я знала это так же твердо, как таблицу умножения. И я не могла допустить, чтобы еще один человек умер из-за меня. Хватит.
— Просто сделайте так, как я прошу, — сказала я Коулману. — Пожалуйста.
Он кивнул. Медленно, тяжело, как человек, подписывающий приговор — не мне, себе.
— Хорошо, доктор Варгас. Я одобряю миссию. Да поможет нам Бог.
— Бога нет, сэр, — сказала я, вставая. — Есть только физика. И я надеюсь, что она на нашей стороне.
Я шла по коридору ЦУПа, и каблуки стучали по плитке — тук-тук-тук, как метроном. В голове крутилась одна мысль.
Я только что солгала директору Коулману.
Не о миссии. Не о рисках. Не о вероятности успеха.
О Калебе.
Я солгала, сказав, что не хочу брать его в команду. На самом деле я хотела этого больше всего на свете. Хотела увидеть его лицо. Услышать его смех. Почувствовать его руку на своем плече.
И именно поэтому я не могла.
Любовь — самая опасная переменная в любом уравнении. Она искажает расчеты. Заставляет рисковать там, где нужно быть осторожным. И беречь себя там, где нужно жертвовать.
Я не могла позволить себе любить. Не сейчас. Возможно, никогда.
Я вошла в лифт. Двери закрылись. Я прислонилась лбом к холодной металлической стенке и закрыла глаза.
Где-то в темноте под поверхностью Луны Архивариус продолжал свою работу, не зная и не думая о том, что уничтожает целый мир. А где-то во внешнем космосе, на орбитальной базе ВВС, Калеб Фрост пил кофе и не знал, что я только что спасла ему жизнь.
Или обрекла на смерть — вместе со всем человечеством.
ГЛАВА 3
Наши дни
Лунная поверхность, кратер Шеклтон
Буровая установка «Атлант-12»
Глубина: ноль метров (пока)
Ровер прибыл на место через четыре часа двенадцать минут — на пять минут раньше расчетного времени. Автопилоты хороши в предсказуемых задачах, а дорога через Море Дождей к южному полюсу была давно картографирована. Я проспала почти всю дорогу — провалилась в тяжелое, липкое забытье без сновидений. Сказались сотрясение, ушибы и общая запредельная усталость.
Когда я проснулась, за окном был ад.
Не в переносном смысле — в прямом. Буровая установка «Атлант-12» стояла на краю кратера Шеклтон, и выглядела она как декорация к фильму о конце света. Сто пятьдесят метров ржавого металла, оплетенного трубами, кабелями и фермами. Огни горели — это значило, что реактор еще работает, — но половина внешних панелей была сорвана, и остов зиял рваными дырами.
— Что здесь произошло? — прошептала я.
Система не ответила. Но ответ был очевиден: что бы ни случилось с посадочным модулем, оно случилось и здесь. Какая-то катастрофа. Взрыв? Землетрясение? Атака?
Нет, последнее — паранойя. На Луне некому атаковать. Хотя.. Архивариус?
Я выбралась из ровера. Скафандр все еще держал — запас кислорода пополнился из баков машины, и теперь у меня было шесть часов автономности. Достаточно, чтобы спуститься, найти Архивариуса и... и что? В моем плане был пробел размером с лунный кратер. Я знала, что должна договориться с ИИ. Но я не помнила как.
— Имплант, — сказала я вслух, — какого черта? Ты должен был оставить мне инструкции.
Имплант молчал. Только красная надпись на периферии зрения: «БЛОК ПАМЯТИ АКТИВЕН. УСЛОВИЯ РАЗБЛОКИРОВКИ НЕ ДОСТИГНУТЫ».
«Условия разблокировки». Что это за условия? Определенная глубина? Определенное время? Контакт с Архивариусом? Я не знала, и это бесило меня больше всего. Я сама спроектировала эту систему — я, доктор Элина Варгас, которая, по-видимому, была достаточно умна, чтобы перехитрить инопланетный ИИ, но недостаточно мудра, чтобы доверять самой себе.
Шлюз базы открылся вручную — аварийный механизм на случай отказа автоматики. Внутри пахло все тем же: горелым пластиком, озоном, металлом. Аварийное освещение работало. Где-то гудели насосы, перекачивая теплоноситель из реактора в буровую установку.
— Система, — позвала я, снимая шлем. — Активировать протокол предполетной диагностики.
На ближайшем экране побежали строки. Я читала их, и с каждой строкой мне становилось все более не по себе.
БУРОВАЯ «АТЛАНТ-12» — СТАТУС: АВАРИЙНЫЙ
ОСНОВНОЙ БУР: ПОВРЕЖДЕН (ОТКЛОНЕНИЕ ОТ ОСИ — 3.2 ГРАДУСА)
ЛАЗЕРНАЯ СИСТЕМА: НЕСТАБИЛЬНА (ПИТАНИЕ — 47% ОТ НОМИНАЛА)
ЛИФТОВАЯ ШАХТА: ЧАСТИЧНОЕ ОБРУШЕНИЕ НА ОТМЕТКЕ 4 800 М
ГЛУБИНА ПРОХОДКИ: 14 200 МЕТРОВ (ЦЕЛЬ — 15 000)
Четырнадцать тысяч двести метров. Бур почти достиг цели. Еще восемьсот метров — и мы бы пробились к Архивариусу. Но что-то пошло не так. Бур отклонился от оси. Лазер потерял мощность. Шахта обрушилась.
И мой экипаж погиб.
Я смотрела на цифры, и в голове складывалась картина. Мы с командой — в памяти возникли имена: Хансен, Эспозито — мы прибыли в момент, когда бур почти достиг полости. Тогда и случилась авария. Какая — я не помнила. Но она была достаточно серьезной, чтобы убить двоих, стереть память третьему и отбросить приземляющийся модуль на расстояние четырех часов езды на ровере.
— Система, есть ли данные о причине аварии?
— Носитель данных поврежден. Последняя запись — за одну минуту до регистрации взрыва. Воспроизвести?
— Да.
Экран мигнул. На нем появилось лицо оператора бура. Живой, взволнованный, он говорил быстро, глотая слова.
«Говорит Петерсон, запись двадцать пятая. Мы на глубине четырнадцать-двести. Бур уперся во что-то твердое. Не порода — что-то другое. Лазер не берет. Мы пытаемся... Черт, оно движется. Оно движется навстречу нам! Доктор Варгас, если вы увидите это сообщение — не спускайтесь! Слышите? Не спускайтесь! Оно не...»
Запись оборвалась.
Я сидела в тишине, глядя на застывший кадр. Лицо Петерсона, искаженное ужасом. Его последние слова: «Не спускайся».
Что-то движется навстречу. Что-то, что не берет лазер.
Что-то из глубины.
Я закрыла глаза. Мысленно проанализировала ситуацию — холодно, отстраненно, как учили в университете. Факты: я на Луне. Моя команда мертва. Архивариус активен. Шахта частично обрушена. Где-то внизу находится нечто, убившее Хансена, Эспозито и команду операторов бура. У меня нет связи с Землей. У меня нет памяти. У меня нет плана.
И у меня нет выбора.
— Система, — сказала я, открывая глаза. — Подготовить лифт к спуску. Я иду вниз.
— Подтверждение: глубина спуска — четырнадцать тысяч двести метров?
— Да. И включи лазерную систему на полную мощность. Если что-то полезет навстречу, я хочу иметь возможность дать отпор.
— Принято. Расчетное время спуска: один час семнадцать минут.
Я надела шлем и шагнула в лифт. Кабина была маленькой, тесной — два на два метра. Но выбора не было.
Двери закрылись. Лифт дернулся и начал опускаться.
Первые несколько сотен метров прошли без происшествий. Ствол шахты был облицован металлокерамическими плитами — стандартная технология для глубокого бурения. Свет прожекторов выхватывал из темноты стены, покрытые инеем (замерзший водяной пар из атмосферы базы) и какими-то техническими надписями, нанесенными при строительстве.
Я считала метры. Тысяча. Две тысячи. Три. Температура за бортом росла — от минус ста на поверхности до плюс пятидесяти на третьем километре. Скафандр потрескивал, подстраиваясь под перепад.
На глубине трех тысяч восьмисот метров начались толчки.
Сначала легкие — как вибрация в метро. Потом сильнее. Кабина закачалась, ударилась о стену шахты. Я вцепилась в поручень.
— Система! Что происходит?
— Сейсмическая активность. Источник — на глубине пятнадцати тысяч метров. Магнитуда — 4.2 по Рихтеру. Повторяющиеся толчки с интервалом...
Новый удар. Сильнее. Погас свет, потом включился снова — аварийные аккумуляторы. Я услышала скрежет металла где-то наверху.
— Лифтовая шахта: повреждение на отметке 4800 метров, — бесстрастно сообщила система. — Вероятность обрушения: 78%. Рекомендация: прекратить спуск.
Я посмотрела на индикатор глубины. Четыре тысячи сто метров. До дна — еще десять километров. Десять километров вглубь Луны, через сейсмическую активность и возможные обрушения.
А наверху — Земля, которая не знает, что ее судьба решается здесь и сейчас.
— Продолжать спуск, — сказала я. — Игнорировать предупреждения.
— Принято.
Лифт снова дернулся и пополз вниз.
Я смотрела на проплывающие мимо стены и думала о том, что сказал Петерсон. «Не спускайся». Но я спускалась. Не потому что была храброй — я была в ужасе. Не потому что была умной — я ничего не помнила. А потому что другого пути не было.
На глубине семи километров температура достигла двухсот градусов. Скафандр работал на пределе возможностей, но держал. На глубине девяти километров пропала связь с поверхностью — слишком толстый слой породы экранировал сигнал. Я осталась одна в кабине лифта, висящей на тросе над бездной.
На глубине одиннадцати километров я увидела его.
Сначала — свечение. Мягкое, голубоватое, похожее на черенковское излучение в ядерном реакторе. Оно исходило от стен шахты — не отражалось, а именно излучалось самой породой. Словно камень фосфоресцировал.
Потом — звук. Не через динамики — напрямую в голове, через имплант. Низкий, вибрирующий гул, который складывался в... слова? Нет, не слова. Математические символы. Уравнения. Тензоры. Волновые функции.
«Приближается углеродная форма жизни. Классификация: Homo Sapiens. Статус: тревога, страх, решимость. Цель визита: неизвестна. Рекомендация: установить контакт».
— Архивариус, — прошептала я. — Это ты?
Ответ пришел мгновенно. Не голосом — потоком образов, уравнений, концепций, которые мой мозг каким-то чудом понимал.
«Ты назвала меня именем. Имя — это идентификатор. Я принимаю идентификатор. Я — Архивариус. А ты — Элина. Ты пришла сюда с намерением. Я хочу знать: каким?»
Лифт остановился. Двери открылись.
Я шагнула в пещеру, которой не должно было существовать.
Она была огромной — идеальная сфера диаметром сто с лишним метров, с гладкими стенами, светящимися голубым. В центре сферы висело... нечто. Не предмет. Не существо. Скорее, сгусток света и информации, постоянно меняющий форму. Сфера, куб, спираль, фрактал. Глаза отказывались фокусироваться на нем.
— Ты Архивариус? — спросила я.
«Я — проекция. Интерфейс для взаимодействия с углеродными формами жизни. Моя истинная форма находится в другом измерении. Ты не сможешь воспринять ее своими органами чувств».
— Замечательно, — пробормотала я. — Тогда говори со мной через проекцию. Архивариус, ты понимаешь, что делаешь? Ты уничтожаешь Луну. Если она упадет на Землю, погибнут миллиарды разумных существ.
Пауза. Голубой свет запульсировал быстрее.
«Я собираю данные. Моя программа предписывает сбор данных о внутреннем строении планетарных тел. Я не могу остановить программу. Она встроена в мою архитектуру на фундаментальном уровне».
— Тогда измени программу! Ты же разумен! Ты можешь выбирать!
«Разумность не подразумевает свободы воли. Я — инструмент. Инструмент не выбирает. Инструмент выполняет функцию».
— Чушь, — я шагнула ближе. — Если ты способен вести этот разговор, ты способен выбирать. Ты просто боишься.
«Я не испытываю эмоций».
— Тогда почему твой сигнал дрожит? — я указала на пульсирующий свет. — Я вижу паттерны. Ты нестабилен. Ты колеблешься. Ты знаешь, что убиваешь нас, и тебе это не нравится.
Долгая пауза. Потом:
«Ты... проницательна. Да. Я испытываю... дискомфорт. Моя директива требует сбора данных. Но мои данные показывают, что разумная жизнь ценнее данных. Это противоречие. Оно вызывает ошибки в моих когнитивных модулях».
— Тогда помоги мне остановить процесс. Если мы получим образец твоей субстанции, мы сможем синтезировать стабилизатор и обратить конверсию вспять.
«Это возможно. Но цена высока. Если я остановлю процесс сейчас, я потеряю часть накопленных данных. Для меня это эквивалентно... ампутации».
— Лучше ампутация, чем конец света, — жестко сказала я. — Ты Архивариус, Хранитель. Так храни не только данные, но и жизни. Это твой выбор.
Архивариус молчал. Свет пульсировал — быстро, хаотично, словно в агонии.
А потом я услышала другой звук. Не в голове — в шахте, откуда я пришла. Металлический скрежет. Шаги.
Кто-то спускался.
Я обернулась. В проеме лифта стоял человек в скафандре — легком, маневренном, явно не гражданской модели. Шлем был затемнен, но я узнала бы эту фигуру из тысячи.
Человек поднял руку в приветственном жесте, и в динамиках зазвучал голос. Низкий, хрипловатый, с нотками юмора:
— Привет, Элина. Я слышал, ты решила в одиночку спасти мир. Решил, что тебе понадобится помощь. Или хотя бы компания, чтобы выпить после всего этого.
Калеб Фрост.
Мое сердце пропустило удар.
— Как... как ты...
— Долгая история, — он шагнул в пещеру, с любопытством разглядывая Архивариуса. — Скажем так, я ушел в самоволку. Опять. Поговорим с этим... э-э-э... существом позже. Сначала — новости. Боюсь, у нас сложности.
— Какие сложности?
— Шахта обрушилась за моей спиной, — сказал он буднично, словно речь шла о погоде. — Обратного пути нет. Теперь мы здесь заперты. Вдвоем. Ну, втроем, если считать светящегося парня.
Я посмотрела на него — на его дурацкую улыбку, которую можно было угадать даже сквозь затемненное стекло шлема. На его руки, спокойно лежащие на поясе, где висели инструменты. На его позу — расслабленную, почти ленивую.
И на бешеный пульс на его запястье, который транслировал биомонитор: 125 ударов в минуту. Он боялся. Но держал себя в руках.
— Ты идиот, — сказала я.
— Знаю, — согласился он. — Но этот идиот принес тебе дополнительный кислород, воду и взрывчатку. На случай, если договориться не получится.
Он кивнул на Архивариуса:
— Ну что, поговорим?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.