Мертвые души 2

Чичиков внимательно рассматривал изображение могучего быка, цокал языком и кивал с видом знатока, хотя в животноводстве понимал столько же, сколько в санскрите.— Да-да, внушительно. И дорого, полагаю?— Дорого! — азартно подтвердил Тентетников. — Но это инвестиция! Не трата, а вложение в будущее! Я списывался с одним заводчиком из Дарема. Цены кусаются, но результат окупит всё с лихвой через три-четыре года. Я заложил в смету покупку десяти нетелей и двух племенных быков для начала. Это стало бы ядром нашего стада.

Он перевернул страницу, и его голос стал еще более воодушевленным.— А вот это моя особая страсть! Лейстерская овца!На литографии красовалось животное с удивительно длинной, густой шерстью и характерным римским профилем.— Видите эту шерсть? Она длинная, блестящая, почти без ости. Идеальна для камвольного производства! Англия одевает весь мир в сукно, потому что у них есть лейстеры. А мы? Мы стрижём наших овец, получаем грубую шерсть, годную разве что на войлок. Я мечтал создать тонкорунное овцеводство. Поставлять шерсть прямо на мануфактуры, минуя перекупщиков. Одна такая матка дает шерсти в два раза больше обычной, да еще и ягнят приносит легко, падежа почти нет.

Тентетников говорил быстро, сбивчиво, глаза его горели лихорадочным блеском. Он уже не сидел в кресле, а стоял над сидящим Чичиковым, размахивая книгой как проповедник Библией.— И наконец, лошади. Никакого русского битюга! Для тяжелой работы он хорош, но медлителен и неразворотлив. Я хотел выписать шайров, английских тяжеловозов. Эти гиганты могут тащить любой плуг по самой тяжелой целине, но при этом обладают грацией и умом, которых нет у наших крестьянских кляч. Пара шайров заменила бы целый табунок обычных лошадей на пахоте. Эффективность, Павел Иванович! Во всем должна быть эффективность!

Он захлопнул книгу и посмотрел на Чичикова с торжествующим видом человека, только что раскрывшего главную тайну вселенной.— Понимаете теперь масштаб? Это не просто покупка скота. Это полная перестройка всей экономической модели имения! Новые породы требуют новых условий: улучшенных кормов, чистых конюшен, грамотного ветеринара. Это запуск целого механизма! Крестьяне бы видели результат своего труда, получали бы часть прибыли от продажи мяса и шерсти, их благосостояние росло бы вместе с нашим...

Чичиков слушал этот поток сознания, и в его маленьких глазках отражалось нечто похожее на восхищение, смешанное с холодным расчетом. Он видел перед собой не просто мечтателя, а человека с детально проработанным, хоть и утопическим, бизнес-планом. Планом, который требовал огромных вложений, сложной логистики и, самое главное, неусыпного контроля.

«Какое богатство пропадает», — думал про себя Чичиков, глядя на раскрасневшегося хозяина. «Какой потенциал! Если бы найти подход к этому сумасброду, можно было бы... Нет-нет, сейчас нельзя спугнуть. Нужно подпитывать этот огонь». Вслух же он произнес:— Андрей Иванович, друг мой. Теперь я понимаю, почему ваши идеи называют гениальными. Вы мыслите категориями будущего. Вы смотрите на пять, десять лет вперед, когда другие видят лишь завтрашний день. Ваш проект... он великолепен. И я готов помочь вам всем, чем смогу, чтобы вдохнуть в него жизнь.

Генерал Бетрищев, человек громогласный и прямой, как его армейская выправка, долго хохотал басом, сотрясая стекла в окнах своего кабинета. История, которую наплел ему Чичиков о своем несуществующем дядюшке-крепостнике, показалась генералу верхом комизма.

— Ах ты, шельма! — гремел он, хлопая Павла Ивановича по плечу с такой силой, что тот слегка приседал. — Вот это хватка! Значит, старик требует сначала купить душ для виду? Ха-ха-ха! Ну, купи у меня! Мне не жалко. У меня их, слава богу, за годы эпидемий да рекрутских наборов столько перемерло, что и не сосчитать. Даром отдам, только чтоб твоего дядюшку потешить!

Так, под раскаты генеральского смеха, сделка была заключена. Генерал вызвал приказчика, велел составить списки и выдать Чичикову необходимые бумаги на «мертвые души», совершенно не подозревая об истинных намерениях гостя. Павел Иванович же, спрятав документы во внутренний карман фрака, сиял скромной улыбкой победителя.

Однако на этом миссия Чичикова не закончилась. Узнав о примирении Тентетникова с дочерью (в чем Павел Иванович поспешил взять на себя роль миротворца) и грядущей помолвке, генерал пришел в прекрасное расположение духа.— Это дело надо отметить! — заявил он. — А заодно и родню известить надобно. Поезжай-ка ты, братец Павел Иванович, к моей свояченице, Марфе Петровне Минкиной, в её имение Гороховое. Отвезешь письмо, расскажешь новости. Заодно посмотришь, как люди живут. Ты ведь, я слышал, сам хозяйством интересуешься?

Отказаться было невозможно. На следующее утро, тепло попрощавшись с Тентетниковым (который был так поглощен своими проектами, что едва заметил отъезд друга), Чичиков снова тронулся в путь.

Дорога, однако, оказалась сущим наказанием. Свернув с тракта на проселок, рекомендованный каким-то встречным мужиком, бричка Чицкова вскоре увязла в грязи по самые ступицы. Лошади выбивались из сил, чавкая копытами в черном месиве.— Эх, барин, — философски заметил Селифан, почесывая затылок кнутовищем. — Тут, видать, без трактира не выберемся. Вон там, за леском, дымок вьется. Должно быть, усадьба Петра Петровича Петуха. Он гостей любит, авось не прогонит.

Чичиков, уставший и промокший до нитки, был рад любому пристанищу. Усадьба Петуха встретила их не парадным подъездом, а настоящим нашествием запахов. Казалось, сам воздух здесь состоял из ароматов жареного лука, печеного теста и кипящего бульона.

Сам хозяин, Петр Петрович Петух, являл собой зрелище монументальное. Это был человек необъятных размеров, похожий на гигантский колобок. Когда Чичикова ввели в столовую, Петух сидел за столом... совершенно голый по пояс, повязанный лишь одной салфеткой. Перед ним стоял огромный чугунок со щами, который он опустошал с пугающей скоростью.— А-а! Гости! — проревел он густым басом, ничуть не смущаясь своего вида. — Какая радость! Эй, холуи! Еще поросенка! И гуся тащите! Да живее, черти!

Обед превратился в кошмар для любого человека, следящего за своим здоровьем. Еда прибывала непрерывно: кулебяки, расстегаи, жареные утки, горы блинов со сметаной. Хозяин ел за десятерых, успевая при этом вести беседу, суть которой сводилась исключительно к кулинарии.— Вы грибочки-то попробуйте! Солил сам, по особому рецепту! А вот осетрина! Свежая, вчера еще хвостом била! Не побрезгуйте! — кричал он, запихивая в рот очередной кусок.

Выбраться из этого гастрономического рая оказалось сложнее, чем из дорожной грязи. Чичиков уже начал придумывать предлог для срочного отъезда, ссылаясь на неотложные дела, когда судьба послала ему спасение в лице нового лица.В столовую вошел высокий, стройный молодой человек с красивым, но невыразимо скучающим лицом. Это был Платон Михайлович Платонов, сосед и приятель Петуха.— Опять жуете, Петр Петрович? — лениво протянул он, даже не глядя на стол, ломившийся от яств. — Добрый день, сударь. Я вижу, вы попали в плен к нашему гурману.

Петух только радостно замахал руками:— Садись, Платоша! Садись! Сейчас тебе всего принесут! Человек с дороги голодный!— Благодарю покорно, я завтракал, — все с той же томной апатией отказался Платонов. — Я просто зашел справиться о здоровье вашей супруги. Говорят, она занемогла от излишнего употребления бланманже.

Платонов перевел взгляд на Чичикова, и в его глазах промелькнул слабый огонек интереса.— Позвольте представиться, Платонов. Судя по вашему лицу, вы человек разумный и, вероятно, тоже страдаете от местной тоски зеленой?

Чичиков мгновенно уловил родственную душу. Здесь, в отличие от имения Тентетникова, где царила апатия деятельная, здесь властвовала апатия сонная, полная пресыщения.— Страдаю, батенька, еще как страдаю! — воскликнул Павел Иванович, откладывая вилку с недоеденным пирогом. — Жизнь в провинции, отсутствие движения, светской жизни... Душа просит простора!

Предложение было принято с восторгом. Чичиков готов был ехать куда угодно, лишь бы подальше от бесконечных поросят. Через час они тряслись в тарантасе Платонова, оставляя позади усадьбу Петуха, откуда еще долго доносились призывные вопли хозяина, зовущего всех проезжающих разделить с ним трапезу. Впереди лежала дорога, а рядом сидел спутник, чья скука обещала стать отличным полем для маневров самого искусного собеседника.

— Петр Петрович Петух? — переспросил Платонов, когда их тарантас выехал на более-менее сухой участок дороги. Он произнес это имя с такой интонацией, будто говорил о природном явлении, вроде урагана или весеннего половодья. — О, это местная легенда.

Платонов откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Чичиков весь обратился в слух, предвкушая занятную историю.— Знаменит он, сударь мой, одним единственным талантом, но зато каким... Он — воплощенный пищеварительный процесс. Вся его жизнь, все мысли, всё существование подчинено одной великой цели: есть. Не кушать, заметьте, а именно есть— жадно, много и непрерывно. Для него еда — это не способ поддержания жизни, а сама жизнь.

Платонов приоткрыл один глаз и покосился на Павла Ивановича, проверяя впечатление от своих слов.— Его имение заложено и перезаложено. Доходов нет, мужики разбежались, поля зарастают бурьяном. А ему дела нет! Зачем урожай, если можно продать лес и купить телятины? Зачем чинить крышу, если можно потратить деньги на стерляжью уху?

Он сделал паузу, глядя на унылый пейзаж за окном.— Обед у Петуха — это не трапеза, это священнодействие. Он начинает с кулебяки на пять слоев, переходит к жирным щам из свежей капусты, затем следует молочный поросенок с кашей, после чего наступает черед дичи всех мастей. И всё это запивается квасом, морсами и, конечно, водкой. Но ест он не как обжора. О нет! У него своя философия. Он утверждает, что истинный русский дух проявляется только во время еды. Что за обедом решаются судьбы империй и рождаются гениальные идеи. Правда, я ни разу не видел, чтобы после его обедов кто-то был способен родить хоть какую-нибудь мысль, кроме желания прилечь.

Чичиков слушал, кивая и внутренне посмеиваясь. Образ голого по пояс колобка, поглощающего щи, стоял перед глазами.— Самое забавное, — продолжил Платонов, повысив голос, чтобы перекричать стук колес, — что он искренне считает себя хлебосольным хозяином и благодетелем. Он свято верит, что оказывает вам высочайшую честь, позволяя объедаться до полусмерти на его кухне. Отказаться невозможно. Если вы скажете «я сыт», он решит, что вы смертельно оскорблены его угощением, и будет кормить вас насильно. Единственный способ выжить — сослаться на внезапную болезнь желудка и упасть в обморок. Я обычно так и делаю.

— А супруга его? — поинтересовался Чичиков, вспомнив упоминание о бланманже.— Ах, Прасковья Федоровна... Она — полная противоположность. Худая, бледная, вечно страдающая мигренями. Её удел — диетическое питание и легкие десерты. Говорят, она вышла за него по молодости, прельстившись его громким голосом и уверенностью, но теперь лишь тихо увядает в углу, пока её супруг ведет свою гастрономическую баталию. Они — идеальный пример дисгармонии. Он — плоть, она — тень.

Тарантас подпрыгнул на кочке, и Платонов поморщился.— Знаете, Павел Иванович, иногда мне кажется, что Петух — это не человек, а какой-то аллегорический персонаж. Живое воплощение русского загула, бессмысленного и беспощадного. Он проедает свое будущее, живет в долг ради минутного удовольствия, и ничто в мире не может заставить его изменить свой путь. Это своего рода трагическая мощь... Хотя, признаться, наблюдать за ним со стороны весьма забавно.

Чичиков задумчиво погладил подбородок. В отличие от апатичного Тентетникова, который тратил энергию на бесплодные мечты, Петух тратил её с первобытной, животной страстью. Один коптил небо, другой сжигал его в огне своей утробы. Оба были бесполезны для дела, но оба представляли собой великолепный материал для наблюдателя. Или для человека, умеющего извлекать выгоду из чужих слабостей.

— К его страсти? — Платонов издал тихий, сухой смешок, похожий на шелест старой бумаги. Он достал табакерку и неторопливо заложил понюшку табака, словно давая понять, что разговор предстоит долгий и не из приятных. — Она не относится к ней, Павел Иванович. Она её претерпевает.

Платонов помолчал, глядя куда-то в серую даль полей, размытых дождями.— Представьте себе жизнь рядом с постоянно действующим вулканом. Вы знаете, что он может проснуться в любую минуту, и этот грохот, эта лава — всё это не имеет к вам никакого отношения, но оно определяет ваше существование. Прасковья Фёдоровна живёт в состоянии вечной, тихой обороны от этого гастрономического извержения.

Он убрал табакерку и продолжил, понизив голос:— Её мир — это крошечный островок аскетизма посреди океана обжорства. Пока Пётр Петрович громогласно рассуждает о достоинствах жирной свинины, она глотает отвар ромашки от мигрени. Когда стол ломится от пирогов, ей подают блюдце с бланманже или желе из ягод. Говорят, у неё есть специальная повариха-француженка, которая готовит для неё эти диетические яства. Для Петра Петровича любая еда без мяса и жира — оскорбление национального достоинства, поэтому он просто игнорирует эту сторону жизни жены, как игнорируют чудачество больного родственника.

Чичиков живо представил себе эту картину: огромный, багровый от еды Петух во главе стола и где-то в тени, в углу, бледная тень женщины с чашкой бульона.— Но ведь это... должно быть невыносимо скучно? — предположил Чичиков.— Скука? — переспросил Платонов, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на живой интерес. — О, вы не понимаете. Это не скука. Это форма медленного угасания. Её отношение к его страсти — это молчаливый протест. Протест тела, которое отказывается принимать участие в этом безумном празднике живота. У неё свои маленькие радости: новый рецепт желе, вышивка, чтение французских романов. Она выстроила вокруг себя стену из мигреней и диет, чтобы не видеть и не слышать того пира, который беспрерывно идёт в её собственном доме.

Он вздохнул.— Иногда мне кажется, что она ненавидит еду. Любую еду. Потому что для неё еда — это он. Его ненасытность, его эгоизм, его полное поглощение всего сущего ради одного примитивного инстинкта. Каждый кусок, который он отправляет в рот, — это ещё один гвоздь в крышку гроба их брака. Она видит, как состояние тает, имение рушится, а он лишь требует стерлядей. И её молчание... это самое страшное. В нём больше осуждения, чем в самом громком крике.

Тарантас снова подпрыгнул, и Платонова качнуло.— Знаете, в чём главная трагедия Прасковьи Фёдоровны? — тихо добавил он. — В том, что она понимает всю бессмысленность своего сопротивления. Вулкан всегда будет извергаться. Пётр Петрович никогда не изменится. А она так и останется этой бледной, худой тенью, существующей вопреки всему этому изобилию. Они — идеальный символ разоряющегося дворянства: он проедает последнее, а она тихо умирает от голода среди несметных запасов.

Чичиков слушал эту исповедь с профессиональным вниманием. Он видел перед собой не просто скучающего барина, а тонкого наблюдателя человеческих душ. «А ведь наш Платоша не так прост, как кажется», — подумал он. «Его апатия — это броня, защищающая от пошлости окружающего мира». Вслух же он сказал:— Печальная история. Какая дисгармония...— Дисгармония — это основа бытия, — философски заключил Платонов, снова прикрывая глаза. — Особенно в наших краях.