- -
- 100%
- +
Монах с длинным носом поднялся, подошел ближе. Сел напротив Диего, так что между ними оставался только угол стола.
– Ты Диего де Альмасан?
– Да.
– Сколько тебе лет?
– Семнадцать.
– Где родился?
– В Мадригале. Это на севере, у подножия гор.
– Отец?
– Мигель де Альмасан, идальго. Погиб под Малагой в войне с маврами.
– Мать?
– Умерла от чумы, когда мне было десять.
Монах кивал, сверяясь с какими-то записями, которые держал в руке.
– В монастыре ты три года. До этого жил у дяди, который определил тебя сюда. Дядя умер в прошлом году.
– Да.
– За это время ты ни разу не покидал монастырь?
– Нет.
– Книги читаешь?
– Да.
– Какие?
Диего замялся. Это был опасный вопрос.
– Те, что дают. Псалтырь, Часослов. Еще жития святых. Иногда – летописи.
– Летописи? – монах поднял бровь. – Интересно. И что ты читал в летописях?
– Разное. Про войны, про королей, про чудеса.
– Про чудеса, – повторил монах. – А про ереси?
– Про ереси тоже. Про катаров, про вальденсов.
Монах переглянулся с отцом-ризничим.
– И что ты думаешь о еретиках?
Диего понял, что идет по лезвию ножа. Одно неверное слово – и его собственная история закончится, не успев начаться.
– Я думаю, что они заблуждаются, – сказал он осторожно. – Что они не видят истины. Что их надо наставлять на путь истинный.
– А если не наставляются?
– Тогда… тогда Церковь знает, что делать. Я не смею судить.
Монах усмехнулся – криво, одними губами.
– Осторожен, – сказал он отцу-ризничему. – Очень осторожен. Для семнадцати лет – необычно.
– Я говорил тебе, – ответил тот.
– Да, говорил. – Монах снова повернулся к Диего. – Расскажи о том дне. Об отравлении. Все, что помнишь.
Диего рассказал. Подробно, не упуская деталей. Как попробовал уху и почувствовал странный вкус. Как понял, что что-то не так. Как начал поить людей водой, вызывать рвоту. Как понял, что это белена или красавка.
– Красавка, – перебил монах. – Откуда ты знаешь это слово?
– Из книг, – сказал Диего.
– Из каких книг?
– Я уже говорил отцу-ризничему. Не помню названия. Какая-то старая книга в библиотеке.
– В библиотеке этого монастыря нет книг о ядах, – жестко сказал монах. – Я проверил.
Диего молчал.
– Ты лжешь?
– Нет.
– Тогда откуда?
Диего поднял глаза и посмотрел монаху прямо в лицо.
– Я не знаю, откуда это во мне. Я просто знаю. Как знаю, что дважды два – четыре. Как знаю, что огонь жжется. Это не из книг. Это во мне было всегда.
Монах смотрел на него долго, очень долго. В ризнице было тихо – только свечи потрескивали.
– Ты веришь в Бога? – спросил он наконец.
– Верю.
– В Троицу?
– Верю.
– В непорочное зачатие?
– Верю.
– В то, что Церковь – единственная хранительница истины?
– Верю.
– Тогда объясни мне, – монах подался вперед, – откуда в семнадцатилетнем послушнике, который три года не выходил из монастыря, знания, которых нет ни в одной книге этой обители?
Диего молчал. Он понимал, что любое слово сейчас может стать приговором.
– Я не знаю, – сказал он наконец. – Может быть, это Господь открыл.
Монах откинулся назад.
– Господь, – повторил он. – Господь открыл семнадцатилетнему мальчишке тайны, которых не знают ученые мужи? Зачем?
– Не знаю. Может быть, чтобы я спас тех людей.
– Спас, – кивнул монах. – Двадцать два человека спас. Четырнадцать – нет. Почему не всех?
– Не успел. Или не смог. Я не Бог.
Монах усмехнулся.
– Это точно.
Он встал, прошелся по ризнице, остановился у окна.
– Отец-ризничий сказал, что ты нашел убийцу. Как?
Диего рассказал. Про Переса и Гонсало, про белену, про брата-келаря, про брата-библиотекаря.
– И ты понял, что библиотекарь убийца, еще до того, как он напал на тебя?
– Я подозревал. Он выжил, хотя почти не ел. Он был близок к келарю. Он знал, где что лежит. И он смотрел на меня… странно.
– Странно – это не доказательство.
– Доказательств не было. Было чутье.
Монах повернулся.
– Чутье. Ты веришь в чутье?
– Следователь без чутья – не следователь.
Повисла тишина. Монах смотрел на него, и в глазах его было что-то странное – смесь интереса, подозрения и… уважения?
– Ты знаешь, что бывает с теми, в ком слишком много знаний? – спросил он тихо.
– Сжигают, – ответил Диего так же тихо.
– Да. Сжигают. Если эти знания от дьявола. Но если от Бога…
Он подошел к столу, взял бумагу, которую писал отец-ризничий.
– Здесь отчет о твоем деле. Отец-ризничий ручается за тебя. Говорит, что ты благочестив, смиренен, трудолюбив. Что молишься, не пропускаешь служб, помогаешь братии. Что спас людей не чудом, а знанием. И что убийцу нашел не колдовством, а умом.
Он помолчал.
– Я мог бы забрать тебя в Толедо. Посадить в подвал. Допрашивать с пристрастием. Проверить, откуда у тебя знания. Может быть, ты сам во всем признаешься. А может, и нет. Но времени это займет много. А люди, которые умеют думать, нам нужны.
Он положил бумагу на стол.
– Я забираю тебя в Толедо. Но не в подвал. В канцелярию. Будешь писцом. Будешь учиться. Будешь помогать. А мы посмотрим, что ты за человек.
Диего смотрел на него, не веря своим ушам.
– Это… это не шутка?
– Я не шучу, мальчик. Святой канцелярии нужны грамотные люди. Особенно такие, как ты. Но запомни: если ты ошибешься, если обманешь, если предашь – я лично прослежу, чтобы ты горел медленно. Чтобы хватило времени подумать о грехах, пока дым не задушит. Понял?
Диего сглотнул.
– Понял.
– Собирайся. Выезжаем завтра на рассвете.
Монах вышел.
Диего сидел, смотрел на закрытую дверь и не мог пошевелиться.
– Поздравляю, – сказал отец-ризничий. – Ты прошел проверку.
– Это… это была проверка?
– А ты думал? Конечно. Если бы ты струсил, соврал, начал оправдываться – ты бы сейчас сидел в подвале. А так… Ты говорил правду. Странную, непонятную, но правду. И этого достаточно.
Диего покачал головой.
– А библиотекарь?
– Будет суд. Скорее всего, сожгут. Он убил четырнадцать человек. Даже если у него были причины – это не оправдание.
– Он мстил за сестру.
– Он убил невиновных. Его сестра, если она действительно была невиновна, – это трагедия. Но это не дает права убивать других. Таков закон.
Диего молчал.
– Иди, – сказал отец-ризничий. – Собирайся. Завтра в путь.
Вечером Педро сидел рядом с ним на топчане и ревел в три ручья.
– Ты уезжаешь! – всхлипывал он. – А как же я? А кто меня защитит? Перес с Гонсало меня теперь сожрут!
– Не сожрут, – сказал Диего. – Во-первых, они сами сидят под замком, пока не выяснят, врали они про белену или нет. Во-вторых, ты теперь герой. Ты выжил после отравления. Тебя сам отец-ризничий знает. Кто тебя тронет?
Педро шмыгал носом, но успокаиваться не спешил.
– А ты напишешь мне? Ты же умеешь писать?
– Напишу. Если будет возможность.
– А что ты там будешь делать, в Толедо?
– Работать. Учиться. Смотреть.
– А потом?
Диего посмотрел в окно, где уже темнело небо.
– А потом – посмотрим.
Утром, еще затемно, Диего стоял во дворе с узелком в руке. В узелке были смена белья, кусок хлеба и деревянное распятие, которое дал отец-ризничий.
– На, – сказал монах, протягивая ему небольшой кошель. – На дорогу. Там немного, но хватит.
– Спасибо, отец.
– Не за что. Ты хороший парень, Диего. Странный, но хороший. Не пропадай.
Подъехала повозка. На козлах сидел возница в темном плаще. Внутри уже сидел брат Хуан де Торквемада.
– Садись, – сказал он. – Дорога дальняя.
Диего забрался в повозку. Она тронулась, заскрипела колесами по булыжнику.
Он обернулся. Монастырь Сан-Пабло стоял на холме, серый, суровый, с узкими окнами и высокой колокольней. У ворот маячила фигурка Педро, который махал рукой.
Диего помахал в ответ.
– Не жалеешь? – спросил Торквемада.
– Не знаю, – честно ответил Диего. – Еще не понял.
– Поймешь. Жизнь – длинная штука. Если повезет.
Повозка покатила по пыльной дороге на юг, к Толедо.
Впереди была неизвестность.
Глава 7. Дорога на Толедо
Повозка тряслась по разбитой дороге, и каждый толчок отдавался в теле Диего ноющей болью. Он не привык к долгой езде – монастырская жизнь не баловала верховой ездой или путешествиями. Костяк, казалось, пересчитывал каждый камень на пути.
Торквемада сидел напротив, уткнувшись в книгу. Он читал, не обращая внимания на тряску, лишь изредка поднимал глаза, чтобы бросить взгляд на Диего.
– Терпи, – сказал он, не отрываясь от чтения. – К вечеру будем в Оргасе. Там переночуем.
– А далеко до Толедо? – спросил Диего.
– Три дня, если без приключений. Четыре, если дожди пойдут.
Диего кивнул и уставился в щель между досками, из которой виднелись проплывающие мимо поля.
За окном – вернее, за тем, что заменяло окно в крытой повозке – тянулись бесконечные поля, перемежающиеся рощицами и редкими деревнями. Испания была совсем не такой, как он представлял. Не было ни палящего солнца, ни выжженной земли. Была зелень, прохлада, пасмурное небо.
В его времени по этим местам ездили на поездах и автомобилях. Здесь – только повозки, лошади и пыль. Интересно, сколько времени потребуется, чтобы доехать от Толедо до Мадрида? День? Два?
– О чем думаешь? – спросил Торквемада, не поднимая головы.
– О том, что я ничего не знаю об этом мире, – честно ответил Диего.
– Об этом мире? – Торквемада поднял бровь. – Интересный оборот.
Диего понял, что снова ляпнул лишнее.
– Я хотел сказать – об Испании. Я почти не выезжал из монастыря. А там только стены и книги.
– Книги, – повторил Торквемада. – Ты много читал. Скажи, что ты знаешь о Толедо?
– Столица. Королевский двор. Архиепископ. И… Святая канцелярия.
– И что ты знаешь о Святой канцелярии?
Диего замялся. В его времени об инквизиции знали одно: костры, пытки, мракобесие. Но говорить это вслух было бы самоубийством.
– Очень мало, – сказал он осторожно. – Только то, что она борется с ересью.
– Борется, – кивнул Торквемада. – Это правда. Но не только. Мы ищем истину. Мы отделяем зерна от плевел. Мы спасаем души.
Он отложил книгу и посмотрел на Диего в упор.
– Ты знаешь, что такое ересь?
– Заблуждение в вере.
– Это слишком просто. Ересь – это яд. Она разъедает церковь изнутри. Если пустить ее – она уничтожит все. Государство, веру, души людей. Наш долг – вырезать эту опухоль, пока она не убила тело.
Диего молчал. В голове крутились мысли о том, сколько «опухолей» вырезали в его времени за просто так.
– Ты не согласен? – спросил Торквемада.
– Я не знаю, – ответил Диего. – Я никогда не сталкивался с еретиками.
– Столкнешься. В Толедо их хватает. Тайные иудеи, которые крестились, но в душе остались с Моисеем. Мориски, которые принимают веру, а сами молятся Аллаху. Колдуны, знахари, те, кто шепчет заговоры вместо молитв. Ты удивишься, сколько зла вокруг.
Диего подумал о том, что в его мире знахарей называли народными целителями, а тайных иудеев – жертвами антисемитизма. Но спорить не стал.
– Я буду учиться, – сказал он.
– Будешь, – кивнул Торквемада. – И первое, что ты должен усвоить: мы не палачи. Мы врачи. Мы лечим душу. Иногда лечение болезненно. Иногда оно убивает тело, чтобы спасти душу. Но цель всегда одна – спасение.
Диего кивнул, хотя внутри все сжималось от этих слов.
Он вспомнил брата-библиотекаря. Тот убил четырнадцать человек из мести. Его тоже убьют – во имя спасения души. Где граница?
Повозка качнулась, подпрыгнула на ухабе, и мысли разбились.
К полудню остановились на обочине, у небольшого ручья. Возница распряг лошадей, дал им воды и насыпал овса. Торквемада достал из-под сиденья узелок с едой – хлеб, сыр, вяленое мясо и флягу с водой.
Диего ел молча, чувствуя, как голод отступает. Еда была простой, но сытной – лучше монастырской похлебки.
– Сколько ты пробыл в монастыре? – спросил Торквемада, жуя хлеб.
– Три года.
– И все три года не выходил за стены?
– Нет. Послушникам не положено.
– А что ты делал там, кроме работы и молитвы?
– Читал. Много читал. В монастыре хорошая библиотека.
– Я знаю. Я ее смотрел. Книг по медицине там нет.
Диего промолчал.
– Но ты знал, что делать при отравлении, – продолжал Торквемада. – Ты знал симптомы белены. Ты знал, что надо поить водой и вызывать рвоту. Этому не в Псалтыри учат.
Диего посмотрел ему в глаза.
– Я уже говорил. Не помню, откуда.
– А если я скажу, что не верю?
Диего посмотрел ему в глаза.
– Это ваше право. Но я не могу сказать того, чего не знаю.
Торквемада усмехнулся.
– Упрямый. Это хорошо. Упрямство нужно в нашем деле. Но и гибкость тоже. Ты должен научиться видеть не только то, что перед глазами, но и то, что скрыто.
Он встал, отряхнул рясу.
– Поехали. Надо успеть до темноты.
В Оргас въехали, когда солнце уже клонилось к закату. Городок оказался небольшим – пара улочек, церковь на холме, постоялый двор у дороги. Торквемада уверенно направил возницу к нему.
– Здесь будем ночевать, – сказал он. – Завтра с утра – дальше.
На постоялом дворе пахло дымом, жареным мясом и потом. За длинными столами сидели люди – крестьяне, купцы, пара солдат в потертых куртках. На вошедших монахов покосились, но быстро потеряли интерес.
Торквемада поговорил с хозяином, взял масляный светильник и повел Диего наверх по скрипучей лестнице.
– Будешь спать здесь, – сказал он, открывая дверь в маленькую каморку с двумя лежаками. Внутри пахло сыростью и старой соломой. – Засов изнутри задвинешь. Завтра чуть свет выезжаем.
Диего вошел, огляделся. Комната была тесной, с низким потолком и маленьким окном, выходящим во двор. Дверь закрывалась на тяжелый деревянный брус – именно засов, никаких замков.
Диего вспомнил свои прошлые командировки – гостиницы с пластиковыми карточками, кондиционерами и горячей водой. Здесь – ледяная вода в кувшине, свеча вместо лампы и засов вместо замка. Прогресс, блин.
– Ужин принесут, – сказал Торквемада. – Я буду внизу, читаю. Если что – зови.
Он ушел.
Диего задвинул засов, сел на лежак, прислушался к себе. Тело ныло после дороги, но это была привычная боль – не та, от которой хочется выть. Он откинулся на спину, закрыл глаза.
Три дня до Толедо. А там – новая жизнь. Инквизиция. Святая канцелярия. То, о чем в его мире писали книги ужасов.
Он усмехнулся.
Интересно, что бы сказали коллеги из прокуратуры, если бы узнали? Полковник юстиции Ветров идет служить в инквизицию. Карьера, блин.
В дверь постучали. Вошел мальчишка с подносом – миска похлебки, кусок хлеба, кружка воды. Диего поблагодарил, поел, поставил пустую посуду у двери.
За окном темнело. Где-то внизу шумели люди, слышался смех, звон посуды. Жизнь шла своим чередом.
Диего подошел к окну, посмотрел на темнеющее небо. Звезд еще не было, только серая муть.
Где ты сейчас, Ветров? – подумал он. – В каком времени? В каком теле? И есть ли у тебя шанс вернуться?
Ответа не было.
Утром его разбудил стук в дверь.
– Вставай, – голос Торквемады. – Выезжаем.
Диего вскочил, умылся ледяной водой из кувшина, натянул рясу. Внизу уже ждала повозка, лошади были запряжены, возница сидел на козлах, жевал хлеб.
– Садись, – сказал Торквемада. – В пути поешь.
Они выехали, когда солнце только показалось из-за холмов.
Дорога вилась между полями, лесами, редкими деревнями. Диего смотрел по сторонам и пытался запомнить все – как выглядят люди, как одеты, как говорят. Это была информация, которая могла пригодиться.
В одной деревне видели процессию – крестьяне несли статую Девы Марии, пели псалмы. Торквемада перекрестился, Диего сделал то же.
– Праздник какой-то, – сказал монах. – Или беда. Обычно просят о дожде или об урожае.
В полдень остановились у придорожной таверны. Внутри было людно – купцы, погонщики мулов, пара монахов-францисканцев за дальним столом. Торквемада заказал похлебку и хлеб, они ели молча.
К ним подошел человек в дорожном плаще, поклонился.
– Святой отец, не будете ли так добры благословить?
Торквемада поднял голову, посмотрел на него. Человек был небогатый, судя по одежде – мелкий торговец или ремесленник.
– Подойди, – сказал монах.
Человек подошел, опустился на колено. Торквемада перекрестил его, прочитал короткую молитву.
– Спасибо, святой отец, – человек встал, поклонился и ушел.
Диего смотрел на это и думал о том, как легко здесь люди верят. Как им нужна эта вера, эта защита от мира, который они не понимают.
– Ты смотришь, – сказал Торквемада. – Что видишь?
– Человека, который ищет защиты.
– Ищет, да. А почему он ищет ее у меня, а не у того прохожего?
– Потому что вы – священник. Вы ближе к Богу.
– Ближе, – усмехнулся Торквемада. – Ты так думаешь?
Диего промолчал.
– Я такой же человек, как он, – сказал монах. – Тот же грех, та же плоть. Но люди хотят верить, что кто-то ближе. Что есть посредники между ними и Богом. Это наша ответственность. И наше бремя.
Он доел похлебку, вытер губы.
– Поехали.
К вечеру третьего дня впереди показались стены Толедо.
Город возвышался на холме, окруженный мощными стенами с башнями. Над всем этим господствовала огромная крепость – Алькасар, как объяснил Торквемада. Солнце садилось за город, окрашивая стены в золотисто-красный цвет.
– Красиво, – сказал Диего.
– Да, – кивнул Торквемада. – Это сердце Испании. Здесь бьется ее пульс. И здесь же – самое больное место. Здесь больше всего еретиков, колдунов и врагов веры. Здесь наша работа.
Повозка подъехала к воротам. Стражник узнал Торквемаду, поклонился и пропустил без вопросов.
Они въехали в город.
Узкие улочки, высокие дома, почти смыкающиеся над головой. Крики торговцев, запах жареного мяса, навоза, пряностей. Люди в разноцветных одеждах – богатые купцы, нищие, монахи, солдаты. Диего смотрел во все глаза, пытаясь впитать этот новый мир.
Повозка остановилась у массивного здания с толстыми стенами и узкими окнами.
– Здесь, – сказал Торквемада. – Святая канцелярия. Твой новый дом.
Диего вышел из повозки, поднял голову.
Здание было мрачным, давящим. Казалось, оно источало холод, даже несмотря на теплый вечер.
– Не бойся, – сказал Торквемада. – Стены страшны только снаружи. Внутри – работа. А работа – это всегда просто.
– Я не боюсь, – ответил Диего.
– И правильно. Бойся только Бога. И меня, если подведешь.
Он усмехнулся и пошел к двери.
Диего шагнул следом.
Внутри пахло воском, бумагой и еще чем-то неуловимым – может быть, страхом, который въелся в стены за годы.
Ну что, Ветров, – подумал он. – Добро пожаловать в ад. Или в рай. Посмотрим.
Дверь закрылась за ними с тяжелым стуком.
Глава 8. Первый день
Утро в Толедо началось с колоколов. Их было много – низкие, высокие, далекие и близкие, они перекликались над городом, и казалось, что сам воздух вибрирует от этого звона.
Диего проснулся на жесткой лежанке в маленькой келье, которую ему выделили в здании Святой канцелярии. Комната была даже меньше монастырской – каменный мешок с узким окном под потолком, распятием на стене и соломенным тюфяком на деревянных нарах. Но здесь было чисто и сухо, и это уже было хорошо.
Он сел, потер лицо ладонями. Голова гудела после вчерашнего – слишком много впечатлений, слишком много нового. Толедо, повозка, Торквемада, это мрачное здание…
В дверь постучали.
– Входите, – сказал Диего, но дверь уже открылась. На пороге стоял молодой монах в черной рясе, с гладко выбритым лицом и цепкими глазами.
– Диего де Альмасан? Я брат Франсиско, секретарь канцелярии. Его преподобие брат Торквемада велел проводить тебя. Одевайся и следуй за мной.
Его преподобие. Надо запомнить.
Диего натянул рясу, сунул ноги в сандалии и вышел.
Коридоры Святой канцелярии оказались лабиринтом. Они шли мимо бесконечных дверей, сворачивали то налево, то направо, поднимались по лестницам и снова спускались. Брат Франсиско шагал быстро, не оборачиваясь, и Диего едва поспевал за ним.
– Здесь у нас архивы, – бросил монах, указывая на массивную дверь. – Там хранятся дела за последние сто лет.
– Сто лет? – переспросил Диего.
– Триста, если считать самые старые. Но те внизу, в подвалах. Туда без особого распоряжения не ходят.
Они прошли мимо еще одной двери.
– А здесь?
– Писцы. Твои новые товарищи. Увидишь.
Брат Франсиско толкнул дверь, и Диего вошел.
Это была огромная комната, заставленная столами. За столами сидели люди – монахи, послушники, пара человек в светском платье – и писали. Перья скрипели, бумаги шелестели, в воздухе пахло чернилами и воском. В углу горел камин, несмотря на утро, потому что в комнате было сыро и холодно.
При их появлении несколько голов поднялось, взгляды скрестились на Диего. Кто-то шепнул соседу, тот усмехнулся.
– Садись вон туда, – брат Франсиско указал на пустой стол в углу, рядом с окном. – Сейчас принесут бумаги. Великий инквизитор велел начать с сортировки. Будешь раскладывать доносы по стопкам. Правда, ложь, сомнительные. Понял?
– Понял, – сказал Диего.
– Если что – спрашивай у брата Хиля. Вон тот, с бородой.
Он указал на пожилого монаха за соседним столом и вышел.
Диего сел. Стол был старый, исцарапанный, с чернильными пятнами, въевшимися в дерево. Стул скрипел при каждом движении. Но это было его место.
Минуты через три принесли бумаги. Целую стопку – листов пятьдесят, не меньше. Мальчишка-послушник свалил их на край стола и убежал, даже не взглянув на Диего.
– Не обижайся, – раздался голос слева. – Они тут все занятые. Новеньких не любят, пока не докажешь, что ты не дурак.
Диего повернулся. Говорил тот самый брат Хиль – пожилой монах с окладистой бородой и умными, чуть насмешливыми глазами.
– Я и не обижаюсь, – сказал Диего.
– И правильно. Работай. Вечером поговорим, если силы останутся.
Диего взял верхний лист.
Это был донос на женщину, которая, по словам соседки, «дурно глядит на детей». Никаких подробностей, только обвинение в сглазе.
Он отложил его в левую сторону – «ложь».
Второй лист – торговец жалуется на другого торговца, что тот продает мясо в пятницу.
Сомнительно. Может быть конкуренция. – Диего положил в среднюю стопку.
Третий – крестьянин пишет, что его брат вступил в секту, которая собирается по ночам в лесу.
Диего поморщился. Стандартный набор. Он отправил лист в левую стопку.
Четвертый, пятый, десятый…
Час сменялся часом. Глаза начинали болеть, пальцы перепачкались чернилами, спина затекла. Но Диего продолжал читать, сортировать, откладывать.
– Обед, – объявил кто-то.
За столами зашевелились, люди потянулись к двери. Диего остался сидеть – есть не хотелось, хотелось понять, сколько еще.
– Идем, – брат Хиль тронул его за плечо. – Перерыв. Здесь правило: работаем, потом отдыхаем, потом снова работаем. Иначе к вечеру глаза вытекут.
Диего послушно встал и пошел за всеми.
Трапезная оказалась небольшой, но чистой. Пахло хлебом и похлебкой. Диего взял миску, сел за свободный стол.
К нему тут же подсел брат Хиль.
– Ну как, успеваешь?
– Успеваю.
– И что думаешь о наших бумажках?
Диего пожал плечами.
– Много грязи.
– Это точно. Люди пишут друг на друга всё, что в голову взбредет. Сосед на соседа, жена на мужа, дети на родителей. Иногда читаешь и диву даешься – как люди вообще живут, если столько зла вокруг?
– А что с этим делают?
– Проверяют. Если есть силы и время. Если нет – в архив, до лучших времен. Иногда лежат годами. Иногда всплывают, когда уже все умерли.
Диего молчал, жевал хлеб.
– Ты откуда сам? – спросил Хиль.
– Из монастыря Сан-Пабло. Под Вальядолидом.
– Долго там был?
– Три года.
– А до того?
Диего замялся.
– Сирота. Жил у дяди, потом дядя умер, отправили в монастырь.
Хиль кивнул, но в глазах мелькнуло что-то – недоверие? интерес?
– Ладно, – сказал он. – Доедай и пойдем. Вечером еще успеем поговорить.
После обеда работа продолжилась. Диего разобрал еще две стопки. К вечеру глаза действительно устали так, что буквы начинали плыть.
– Хватит на сегодня, – сказал подошедший брат Франсиско. – Завтра продолжишь.