Три последние ноты

Волков аккуратно сложил бумаги, засунул папку под мышку и вышел из архива, не прощаясь со спящим Протопоповым. Он чувствовал себя осквернителем могил, который вместо сокровищ нашел лишь доказательство давно совершенного, безнаказанного преступления. Убийство Константина Ларина произошло не на заснеженной набережной и не в темном переулке. Оно произошло в залитом светом репетиционном зале, под звуки аплодисментов самим себе. Они убили его смехом. А теперь его призрак вернулся, чтобы собрать кровавую дань.

Он вышел из театра на улицу. Морозный воздух после архивной духоты ударил в лицо, заставив очнуться. Вечерний Петербург уже зажигал газовые фонари. Снег, выпавший ночью, искрился под их светом, создавая обманчивое ощущение праздника. Мимо проносились пролетки, дамы в мехах спешили в театр, цокали копыта по мерзлой брусчатке. Город жил своей обычной, нервной, лихорадочной жизнью, не подозревая, что в его венах течет яд семнадцатилетней давности.

Волков не поехал на Гороховую. Ему нужно было побыть одному. Переварить. Он зашел в первый попавшийся трактир на Офицерской. Шумное, прокуренное заведение, где пахло кислой капустой, дешевой водкой и мокрыми тулупами. Он сел за липкий столик в углу, заказал у полового полштофа и соленый огурец. Ему нужно было сбить этот привкус архивной пыли и чужого унижения.

Водка обожгла горло, но не принесла тепла. Волков смотрел сквозь мутное, заиндевевшее стекло на прохожих, на их размытые, безликие силуэты. Он думал о Ларине. Что стало с ним после того дня? Старый капельдинер говорил, что он утонул. Это было самое логичное. Растоптанный, уничтоженный, он пошел к единственной, кто мог принять его без всяких прослушиваний – к черной, ледяной воде Невы. Но если он мертв, то кто мстит за него? Брат? Отец? Нет, в письмах говорилось – сирота. Значит, кто-то другой. Друг, который знал о его гениальности и не смог простить миру его гибели. Или…

Волков отогнал эту мысль. Она была слишком безумной, слишком иррациональной. Мертвые не возвращаются. Но тогда почему все это так похоже на месть призрака? Неуловимый, безликий «настройщик», ритуальные убийства, послания, написанные кровью… Все это было не почерком живого мстителя. Это был почерк самой обиды, самой боли, облекшейся в некую деятельную, чудовищную форму.

Он налил вторую стопку. Расследование, которое он вел, перестало быть для него просто работой. Оно превратилось в сложнейшую партитуру, где каждая улика была лишь обертоном, намеком на главную, трагическую тему. И эта тема была ему до боли знакома. Тема поруганного дара. Он, Порфирий Волков, похоронил свой дар сам, сжег его в том же огне, что отнял у него жену и искалечил руку. Он совершил самоубийство как музыкант, чтобы выжить как человек. А Ларин… Ларину не дали даже этого выбора. Его дар убили другие. И теперь этот убитый дар восстал из могилы и начал пожирать своих убийц.

В голове выстроилась четкая, пугающая последовательность. Комиссия. Зобель, Вяземский, Полонский, Клюев. И во главе – Орлов. Мститель шел по этому списку, как по нотам. Он не просто убивал. Он давал посмертное прослушивание. Каждому из них. И теперь они, его судьи, не могли ему отказать. Он был и соискателем, и комиссией, и приговором.

Волков допил водку, расплатился и вышел на улицу. Голова прояснилась, холодный воздух привел мысли в порядок. Хватит рефлексии. Он нашел имя. Он нашел мотив. Теперь нужно было найти человека. Или то, что от него осталось.

Когда он добрался до сыскного отделения на Гороховой, было уже поздно. В коридорах было пусто, лишь в его кабинете горел свет. За столом сидел Смирнов, окруженный бумагами. Вид у него был усталый, но сосредоточенный.

– Порфирий Иванович, – он вскочил при появлении Волкова. – Есть новости. Мы нашли гобоиста. Клюев, Семен Демидович. Живет на Песках, в маленьком флигеле. Я послал к нему урядника. Старик напуган до смерти, заперся и никого не пускает, даже нашего человека. Сидит, как в осаде. С Полонским все в порядке, наши люди дежурят у его квартиры на Караванной. Пока все тихо. Слишком тихо.

– Тишина перед бурей, Аркадий, – Волков снял промокшее пальто и бросил его на стул. Он подошел к столу и положил перед Смирновым папку из архива. – Вот. Читай. Это имя нашего призрака.

Смирнов с недоумением открыл папку. Его глаза забегали по строчкам протокола, по восторженным письмам, по странным нотным листам. Волков видел, как меняется выражение его лица – от профессионального любопытства к искреннему изумлению и, наконец, к тому же холодному пониманию, которое несколько часов назад настигло его самого в пыльном архиве.

– Господи… – прошептал Смирнов, подняв на Волкова потрясенный взгляд. – Константин Ларин… Они… они просто стерли его в порошок.

– Хуже, – сказал Волков, наливая себе стакан чаю из остывшего самовара. Чай был горьким, как и его мысли. – Они сказали гению, что он бездарен. Это все равно что сказать солнцу, что оно не светит. После такого либо в петлю, либо…

Он не закончил фразу.

– Либо ждать семнадцать лет, чтобы вернуться и доказать им обратное, – закончил за него Смирнов. – Вы думаете, он жив?

– Я не знаю, во что думать, – честно признался Волков. – Но у нас есть имя. А это больше, чем было утром. Срочно отправляй депешу в Орловскую губернию. Пусть поднимут все архивы – церковные книги, полицейские записи. Нам нужно знать о нем все. Кто его родители, где он воспитывался, были ли у него друзья, родственники. Каждый, кто мог знать его, кто мог полюбить его музыку настолько, чтобы начать убивать за нее.

– А если… если мстит он сам? – тихо спросил Смирнов.

Волков посмотрел в окно. Снег снова пошел – густой, тяжелый, он падал на город, погребая его под своей молчаливой белизной.

– Если это он сам, Аркадий, то мы ищем не человека. Мы ищем воплощенную боль. И она где-то здесь, рядом. Ходит по этим улицам. Возможно, настраивает кому-то рояль. И ждет подходящего момента, чтобы сыграть следующий аккорд своей симфонии. Нам нужно найти официальные сведения о его судьбе. Что стало с ним после того, как он вышел из театра? Должен же быть хоть какой-то след. Запрос в архив градоначальства. Все происшествия на воде за сентябрь-октябрь тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Все неопознанные тела.

Он говорил, а сам думал о том, что они ищут эхо крика, который прозвучал семнадцать лет назад. Эхо, которое оказалось достаточно сильным, чтобы обрести плоть и начать убивать.