Убийства на Никольской улице

Вольский развернул газету. Его взгляд сразу выхватил небольшую заметку на третьей полосе, затиснутую между объявлением о гастролях итальянской оперной дивы и рекламой «целебного эликсира от всех недугов». Заголовок, набранный жирным, кричащим шрифтом, резанул по глазам: «ЦВЕТОЧНИК НА НИКОЛЬСКОЙ? ТАИНСТВЕННАЯ СМЕРТЬ В ПОДВОРОТНЕ».

Он пробежал глазами текст. Факты были изложены скупо, но сдобрены таким количеством ядовитых намеков и дешевой мелодрамы, что у Аркадия свело скулы. «Несчастная жертва порока», «зловещий почерк», «полиция в недоумении», «добропорядочные граждане в страхе». И самое главное, чего он так опасался, – упоминание о цветке. «…В руке покойной был зажат диковинный белый цветок, словно последнее подношение от неведомого демона или ангела-мстителя…» Завершалась заметка риторическим вопросом: «Как долго еще тень загадочного убийцы будет омрачать блеск нашей первопрестольной столицы?» Подпись стояла короткая, как выстрел: «С. Клюева».

Вольский скомкал газету. Ярость, холодная и острая, как стилет, пронзила его. Это было не просто нарушение тайны следствия. Это была диверсия. Теперь каждый второй в Москве будет знать ключевую деталь, уникальный почерк убийцы. Это могло спугнуть его, заставить залечь на дно или изменить тактику. Хуже того, это могло породить волну подражателей, безумцев, которые завалят полицию ложными следами. Он чувствовал себя так, словно искусный карточный шулер только что выдернул у него из-под носа главный козырь и показал его всем зевакам за столом.

Не говоря ни слова своему помощнику, он поднялся, взял с вешалки пальто и шляпу и вышел на улицу. Он знал, куда ему нужно идти. Редакция «Московского листка» располагалась здесь же, неподалеку, в одном из оживленных переулков, отходивших от Никольской. Это была территория врага, и он шел туда, чтобы объявить войну.

Редакция встретила его гулом, суетой и запахом хаоса. Воздух, плотный и кислый от свинцовой пыли, типографской краски и дешевого табака, вибрировал от низкого, утробного гула, доносившегося из подвалов, где работали печатные машины. В огромной, прокуренной комнате стояли в беспорядке столы, заваленные горами бумаги, гранками, листами с правками. По полу были разбросаны скомканные листы. Молодые люди в расстегнутых жилетах и с испачканными чернилами пальцами сновали из угла в угол, выкрикивая что-то друг другу. В углу непрерывно и нервно стучал телеграфный аппарат, выбивая на бумажной ленте новости со всего света. Все это напоминало Вольскому не присутственное место, а растревоженный муравейник, где каждый двигался по своей, лишь ему понятной траектории. Порядок, логика и тишина, царившие в его собственном мире, здесь были не просто нарушены – их не существовало в принципе.

– Мне нужна госпожа Клюева, – обратился он к первому попавшемуся сотруднику, вертевшему в руках длинный лист свежего оттиска.

Тот смерил Вольского оценивающим взглядом, задержавшись на добротном пальто и строгом выражении лица.

– Софья Андреевна? А вы, простите, по какому делу? От поклонников с букетами она просила отбиваться тростью, а от судебных приставов – прятать ее в шкафу.

– Я судебный следователь Вольский. По делу об убийстве на Никольской.

Усмешка сползла с лица газетчика. Он кивнул в дальний угол комнаты.

– Вон там, за бумажной горой. Если осмелитесь.

Аркадий двинулся в указанном направлении, лавируя между столами. За самой высокой баррикадой из книг, газетных подшивок и пустых чайных стаканов он увидел ее. Она сидела спиной к нему, склонившись над столом, и что-то быстро писала. На спинке ее стула висел строгий жакет, сама же она была в простой белой блузке с закатанными до локтей рукавами. Каштановые волосы, выбившись из сложной прически, падали на шею непослушными завитками. Она не обернулась на его шаги, словно все ее существо было поглощено работой.

– Софья Андреевна Клюева? – его голос прозвучал в этом шуме неожиданно громко и официально.

Она вздрогнула, резко обернулась, и он впервые увидел ее лицо. Оно не было красивым в классическом, салонном понимании этого слова. Но оно было живым, подвижным, умным. Большие карие глаза смотрели на него с любопытством и легкой насмешкой. На щеке – маленькое чернильное пятнышко. Она была моложе, чем он ожидал, лет двадцати четырех, не более.

– Она самая, – ответила она, и ее голос оказался под стать взгляду – ясным, с легкой ироничной хрипотцой. – А вы, должно быть, и есть тот самый следователь Вольский, который так любит осматривать покойниц на коленях. Мне вас описывали как человека… педантичного.

Вольский проигнорировал укол. Он положил на край ее стола скомканный номер «Листка».

– Это ваше? – спросил он, указывая на заметку.

– Мое, – она не выказала ни смущения, ни страха. – Каждое слово. Неужели нашли грамматическую ошибку? Я буду убита горем.

– Вы понимаете, что вы наделали? – Аркадий с трудом сдерживал гнев. – Вы опубликовали ключевую деталь, известную только следствию и убийце. Вы поставили под угрозу все расследование!

– Ах, вы о цветке? – она легкомысленно махнула рукой, и тонкое запястье мелькнуло из-под рукава блузки. – Помилуйте, господин следователь, какой же это секрет? Об этом шепчется вся Хитровка. Мой информатор сообщил мне об этом через час после того, как вы покинули место происшествия. Ваши полицейские чины болтливы, как сороки, особенно после второй стопки.

Она смотрела на него прямо, без тени подобострастия, и этот взгляд выводил Вольского из себя. Он привык, что с ним говорят либо со страхом, либо с уважением. Она же говорила с ним как с равным, если не свысока.

– Это не меняет сути дела, – отчеканил он. – Я требую, чтобы вы прекратили печатать любые спекуляции на эту тему. Тайна следствия охраняется законом. Я могу возбудить против вас и вашей газеты дело.

Софья Клюева рассмеялась. Смех у нее был негромкий, но искренний.

– Возбуждайте, – сказала она, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. – Пока вы будете составлять свои протоколы и перекладывать бумажки, мы напишем еще три статьи. О том, как доблестные правоохранители вместо поимки убийцы пытаются заткнуть рот прессе. Публике это понравится. Тираж вырастет. Закон – это прекрасный инструмент, господин следователь. Особенно когда он в руках тех, кто пишет заголовки.

Он смотрел на нее и впервые в жизни не знал, что сказать. Его логика, его аргументы, его угрозы – все разбивалось о ее веселый, несокрушимый цинизм. Она не играла по его правилам. У нее были свои.

– Вы не понимаете, – произнес он глуше, меняя тактику. – Речь идет о человеческих жизнях. Убийца на свободе. Он читает вашу газету. Он видит, что стал знаменит. Это может подтолкнуть его к новым преступлениям.

– Или это подтолкнет ваше начальство выделить вам больше людей и средств, чтобы вы его наконец поймали, – парировала она. – Не будьте наивны, господин Вольский. Вы думаете, я написала это ради забавы? Такие дела, как это, имеют свойство тихо умирать в архивах. Особенно когда жертва – «несчастная падшая женщина», на которую всем плевать. Ее спишут на пьяную драку, на несчастный случай, на что угодно, лишь бы не портить статистику. Моя заметка – это гарантия того, что дело не «замнут». Теперь оно на виду. Теперь вы обязаны найти убийцу. Так что, можно сказать, я сделала вашу работу. Можете не благодарить.

Она была невыносима. И она была права. Права в своем циничном понимании того, как работает система. Он почувствовал, как его собственная праведная ярость начинает давать трещину, уступая место горькому осознанию ее правоты.

– Что еще вам известно? – спросил он, понимая, что его визит из акта устрашения превращается в допрос, в котором он сам оказался в роли просителя.

– Больше, чем вам, – она усмехнулась, наслаждаясь своей маленькой победой. Она наклонилась вперед, ее взгляд стал серьезным. – Я ведь не просто так приехала в Москву из Петербурга. Я приехала по слухам.

– По каким слухам?

– А по таким, – она понизила голос, и в ее тоне больше не было иронии, только деловая сосредоточенность. – Что ваша Катенька с Никольской – не первая. И даже не вторая.

Вольский ощутил, как земля, такая твердая и надежная еще минуту назад, едва заметно качнулась у него под ногами. Гудение типографских машин в подвале вдруг показалось ему биением гигантского больного сердца.

– Что вы имеете в виду? – его голос сел.

– Я имею в виду, что за последний год в Москве и ее окрестностях было найдено еще как минимум два тела. Молодые женщины. Обе из «того самого» сословия. И обе… – она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, – с очень странными ботаническими деталями. В одном случае, говорят, это была ветка дикой розы. В другом – фиалки. Но почерк один. Тихая, безмолвная смерть. И этот странный, поэтический жест. Цветок.

– Почему об этом ничего не известно? – прошептал Вольский. – В полицейских сводках ничего подобного не проходило.

– А вот это, господин следователь, самый интересный вопрос, – Софья снова откинулась на спинку стула. – Потому что оба дела были закрыты с невероятной поспешностью. Одно списали на самоубийство от несчастной любви, другое – на тиф. Никаких газетных заметок, никакого шума. Все было сделано очень тихо и аккуратно. Слишком аккуратно. Будто кто-то очень влиятельный не хотел, чтобы эти истории получили огласку. Чтобы кто-то, вроде вас, не начал их складывать вместе и видеть в них систему.

Он молчал, пытаясь осознать услышанное. Если она говорила правду, то его дело обретало совершенно иное, чудовищное измерение. Он имел дело не просто с маньяком, начавшим свою кровавую жатву. Он столкнулся с серией убийств, которую кто-то могущественный и влиятельный старательно скрывал. Его конфликт с Сидоровым в подворотне, его желание списать все на несчастный случай – может, это было не просто ленью и некомпетентностью? Может, это была часть той же системы сокрытия?

– Откуда у вас эти сведения? – наконец спросил он.

– У хорошего журналиста, как и у хорошего следователя, должны быть свои источники, – она загадочно улыбнулась. – Скажем так, у меня есть друг в одном из полицейских архивов. Человек сентиментальный и очень любящий хороший коньяк. Он помнит эти дела. И ему они тоже показались очень странными.

– Имена. Даты. Места. Мне нужно все, что у вас есть.

– А что я получу взамен? – ее глаза снова лукаво блеснули.

– Правду, – просто ответил Вольский. – Вы получите правду, и сможете написать о ней. Когда придет время.

– «Когда придет время»… Звучит так же обнадеживающе, как «когда рак на горе свистнет», – она вздохнула. – Ладно. Я вижу, вы не так безнадежны, как большинство ваших коллег. Вы хотя бы умеете слушать.

Она выдвинула ящик стола, порылась в бумагах и извлекла оттуда небольшой, аккуратно исписанный листок.

– Здесь все, что мне удалось узнать. Имена жертв, примерные даты, места обнаружения. Сведения скудные, почти слухи. Но это начало. Отправная точка. Но учтите, господин Вольский, – она протянула ему листок, но не выпускала его из пальцев, – это улица с двусторонним движением. Я делюсь с вами. Вы делитесь со мной. Эксклюзивное право на публикацию всех подробностей, когда вы его поймаете. Идет?

Он на мгновение заколебался. Вступить в сговор с этой… газетчицей? Делиться с ней информацией, рискуя карьерой? Это противоречило всем его принципам, всему его служебному уставу. Но он посмотрел на листок в ее руке, на эти имена, которые могли стать ключом ко всему, и понял, что у него нет выбора. В этом мутном, лживом городе, где улики скрывают, а дела хоронят в архивах, эта циничная, дерзкая девица могла оказаться его единственным союзником.

– Идет, – сказал он и взял листок.

Ее пальцы на мгновение коснулись его руки. Они были теплыми и сухими.

– Вот и славно, – сказала она, и в ее голосе впервые прозвучали нотки удовлетворения, лишенного иронии. – А теперь, если вы не возражаете, мне нужно написать статью о пожаре на Рогожской заставе. Редактор ждет. Убийцы – это, конечно, интересно, но горящие склады приносят куда больше убытков добропорядочным купцам, а значит, и больше волнуют нашу публику.

Она отвернулась, снова склонившись над своим листом, давая понять, что аудиенция окончена. Вольский постоял еще мгновение, глядя на ее сосредоточенный профиль, на выбившийся локон, и, не прощаясь, повернулся и пошел к выходу.

Он шел сквозь редакционный шум, но больше его не слышал. В ушах у него звучали слова Софьи Клюевой. Он вышел на улицу, в холодный, серый день. В руке он сжимал бесценный листок бумаги. Он пришел сюда, чтобы остановить утечку информации, а уходил с новостью, которая превращала его расследование из загадки в заговор. И он думал о том, что в этом городе, окутанном туманом лжи и лицемерия, свет истины порой пробивается из самых неожиданных источников. Даже со страниц бульварной газеты, напечатанной на дешевой, серой бумаге.