- -
- 100%
- +
Ключ в подвале
Дождь в Ленинграде в конце октября – это не погода, а состояние материи. Он не льет с неба, а стоит в воздухе, густой, мелкой взвесью, пропитывающей все насквозь: серый асфальт двора, желтоватый кирпич стен, ватную подкладку милицейской шинели. Он стирает границы между предметами, превращая мир в акварельный рисунок, размытый небрежной кистью. Капитан Павел Сергеевич Туманов стоял под кроной оголенного клена у входа в общежитие и чувствовал, как эта влажная мгла медленно просачивается сквозь кожу, достигая костей, вызывая знакомую, глухую ломоту в коленях. Он смотрел на массивное, серо-желтое здание, похожее на гигантский, промокший гребень, и думал о том, что некоторые места притягивают к себе несчастья, как воронки. Это была не интуиция сыщика, а скорее усталое знание человека, который слишком много лет смотрел на последствия человеческих поступков.
Его вызвали на место полчаса назад. Сообщили о теле в подвале. Студентка, предположительно, упала, ударилась головой. Возможно, несчастный случай. Начальство в телефонной трубке бурчало что-то про «бытовуху» и «девчонок, которые вечно шалят в темноте». Но машину прислали. И его, Туманова, тоже прислали. Не потому что он лучший, а потому что он был дежурным, и потому что ему, с его репутацией педанта, можно было поручить такую скучную, малозначительную бумажную волокиту.
Он затянулся последней затяжкой «Беломора», бросил окурок в черную лужу у своих ног, где тот с легким шипением сгинул, выпустив последний клубок серого дыма. Потом поправил фуражку, натянул ее чуть глубже на лоб, будто готовясь не к осмотру места происшествия, а к нырянию в мутную воду, и тяжелой, неспешной походкой направился к подъезду.
Внутри пахло. Пахло так, как может пахнуть только старое студенческое общежитие: дешевым борщом, впитавшимся в штукатурку за десятилетия, хлоркой для мытья полов с приторным оттенком «Саниты», пылью, влажной шерстью и чем-то еще – сладковатым, гнилостным, как запах забытых в ящике стола яблок. Этот запах ударил в ноздри плотной, почти осязаемой волной. Туманов на мгновение задержал дыхание, привыкая. В вестибюле, под висящей на цепи тусклой лампочкой, его уже ждал молодой лейтенант в идеально отутюженной форме – Виктор Колесников, его новый помощник, которого в отделе уже прозвали «Колеса» за рвение и желание «катиться» по службе.
– Товарищ капитан, – отчеканил Колесников, и в его голосе слышалась неподдельная, юношеская значимость момента. – Тело в подвале. Девушка. Предварительно – Родионова Ольга, аспирантка исторического. Дежурная на вахте вызвала «скорую», но те только констатировали.
– Кто нашел? – спросил Туманов, не глядя на него, снимая перчатку и проводя пальцем по поверхности стола дежурной. Палец оставил четкую борозду в толстом слое пыли.
– Сама дежурная, Валентина Степановна. Говорит, студентка попросила ключ от подвала часа два назад. Мол, нужны старые конспекты из хозяйственной комнаты. Потом забыла. А когда Валентина Степановна пошла закрывать подвал на ночь – обнаружила.
– Ключ попросила, – без интонации повторил Туманов. – А от подвала ключ где?
– Вот тут, на кольце, – Колесников показал на массивное железное кольцо, висевшее на гвозде за стойкой дежурной. На нем болталось с десяток ключей разной величины, похожих на орудия пыток из средневекового замка. – Все на месте.
Туманов кивнул и направился к узкой, неприметной двери в глубине вестибюля, рядом с зарешеченным окном, за которым виднелся темный провал лестницы. Дверь была обитая черным дерматином, прорванным в нескольких местах, из дыр торчала желтая вата. Она стояла приоткрытой. Из-за нее веяло холодом и тем самым сладковатым запахом тления, теперь уже без примеси борща.
Подвал не был подвалом в полном смысле. Это был низкий полуэтаж, техэтаж, где сходились в жутком переплетении трубы отопления и водопровода, где на кирпичных стенах цвели узоры белой и рыжей плесени, а по цементному полу, неровному, со следами старой стяжки, было разбросано старое барахло: сломанные стулья, свернутые ковры, груды пожелтевших газет, связанных бечевкой. Свет сюда проникал только от одной голой лампочки без плафона, висящей на длинном, протертом шнуре. Она раскачивалась от сквозняка, и от этого движущегося островка желтого света по стенам и потолку плясали огромные, рваные тени, оживляя уродливые очертания хлама.
Тело лежало в конце короткого коридора, между двумя массивными чугунными трубами, покрытыми слоем серебристой краски и черными потеками ржавчины. Девушка. На вид – двадцать пять, не больше. Лежала на боку, подогнув ноги, в изящном, светлом плаще, который теперь в нескольких местах пропитался темным, почти черным на этом свету. Ее светлые волосы растрепались и слиплись на виске от той же темноты. Рядом с головой – чугунный ребристый радиатор, выкрашенный в тот же серебристый цвет. На нем четко читалось темное, влажное пятно. Сцена была настолько классической, так идеально вписывалась в версию о нелепой случайности, что у Туманова внутри все сжалось в холодный, твердый комок. Слишком идеально. Слишком… правильно.
Он присел на корточки, стараясь не задеть лужу крови, уже начавшую подсыхать по краям, превращаясь в липкую, бурую пленку. Близко пахло железом, сыростью и вдруг уловимым, едва проступающим через всю эту вонь, дорогим французским одеколоном. Девушка была красивой. Даже сейчас, с закатившимися глазами и полуоткрытым ртом, в котором застыло выражение не столько ужаса, сколько глубочайшего, ошеломляющего недоумения. Она как будто не верила в то, что с ней произошло.
Туманов осмотрел пол вокруг. Никаких следов борьбы. Ни обрывков ткани на грубых краях труб, ни следов скольжения. Она упала здесь, ударилась и больше не встала. Его взгляд скользнул по ее рукам, сжатым в кулаки. Правая была прижата к груди, левая – выброшена вперед, будто в последний миг она пыталась за что-то ухватиться. Пальцы левой руки были сжаты неестественно плотно, даже в окоченении.
– Колесников, – тихо позвал Туманов.
– Я здесь, товарищ капитан.
– Освещение.
Лейтенант направил сюда мощный фонарь «Луч». Луч света, белый и резкий, ворвался в желтоватую муть подвала, выхватывая детали. Пылинки закружились в нем, как в кинотеатре. Свет упал на сжатый кулак. И Туманов увидел. Между пальцами, из-под них, выступал кусочек металла. Темного, покрытого рыжими наплывами ржавчины.
– Разожми.
Колесников, натянув перчатку, осторожно взял холодную, жесткую кисть. Пальцы поддавались с трудом, с тихим, сухим хрустом. Что-то упало на цементный пол, звякнув тускло и негромко. Туманов подобрал предмет.
Это был ключ. Старый, тяжелый, проржавевший до основания. Такой ключ мог открывать разве что амбар или подвал вековой давности. Его бородка была причудливой, сложной формы. Ручка – массивное железное кольцо. На кольце, стираясь, но еще читаясь, была выбита цифра: 412.
Туманов перевернул ключ в руках. Он был холодным, шершавым, с острыми краями ржавчины, впивающимися в кожу ладони. Этот ключ не имел никакого отношения к хозяйственной комнате с конспектами. Он был предметом из другого времени, из другой истории.
– Комната четыреста двенадцать, – сказал он вслух, больше для себя.
– В этом общежитии? – спросил Колесников.
– Надо проверить. Но это не все. Освети стену. Там, за трубой.
Луч фонаря пополз по кирпичной кладке, покрытой толстым слоем белой, облупившейся побелки. Тени затрепетали. И тогда они увидели. На стене, на уровне человеческого роста, кто-то написал мелом. Не углем, не краской, а обычным белым школьным мелом, который оставлял неяркий, но четкий след на грязной поверхности. Надпись была аккуратной, выведенной ровным, почти каллиграфическим почерком:
"ТЫ МОГЛА СКАЗАТЬ ПРАВДУ."
Туманов замер. Шесть слов. Шесть простых слов, которые превращали эту унылую, бытовую сцену в нечто иное. В послание. В приговор. Воздух в подвале, и без того холодный, словно сгустился еще больше. Он чувствовал, как мурашки побежали по его спине, но не от страха, а от знакомого, охотничьего возбуждения. Вот она. Первая ниточка. Первый сбой в идеальной картине мира, который он ненавидел всей душой.
– Что это? – прошептал Колесников. В его голосе уже не было прежней уверенности, лишь замешательство. – Кошмар какой-то. Маньяк?
– Маньяки редко пишут с грамматическими ошибками, – сухо заметил Туманов, хотя в надписи не было ни одной ошибки. – И не оставляют таких ключей. Это не маньяк. Это что-то другое. Сфотографировал все? Отпечатки на трубах, на этом хламе?
– Да, товарищ капитан. Врачи уже все осмотрели. Прямых признаков насилия нет, кроме удара головой.
– Прямых, – повторил Туманов. Он медленно поднялся, кости в коленях прохрустели. Он снова посмотрел на ключ в своей руке, потом на надпись, потом на бледное лицо Ольги Родионовой. «Ты могла сказать правду». Кому? О чем? Когда?
Он вышел из подвала в вестибюль, где уже собралась небольшая толпа: несколько бледных, испуганных студентов в домашних халатах и тапочках, две пожилые женщины – уборщицы, и дежурная – Валентина Степановна. Она сидела на своем стуле за стойкой, подложив под щеку сморщенную ладонь, и смотрела в одну точку. В ее глазах не было страха, лишь глубокая, неподвижная скорбь и усталость. Такая усталость, которая накапливается годами, как пыль на книжных полках.
Туманов подошел к ней, достал блокнот.
– Валентина Степановна, вам нужно дать показания.
Она медленно кивнула, не меняя позы.
– Она пришла за ключом. Оля. Ольга Родионова. Я ее знала. Она… она была хорошая девочка. Активная. Умная.
– Что именно она сказала?
– Сказала: «Валентина Степановна, дайте ключ от подвала, пожалуйста. Надо старые конспекты забрать, для диссертации». Я удивилась. Спросила, какие конспекты могут быть в подвале. Она улыбнулась, сказала: «Там, в хозяйственной, целая папка лежит, я еще первокурсницей занесла, теперь пригодилось». Я… я не стала перечить. Она была такая убедительная. Всегда все знала. Дала ключ.
– С подвала ключ один?
– Один. Вот этот, – она ткнула пальцем в кольцо на стене.
– А она вернула его вам?
– Нет. Я потом… когда пошла закрывать, думала, она забыла в двери. Но дверь была приоткрыта, ключа не было. А она… она уже лежала.
– Вы слышали что-нибудь? Крики? Шум?
Женщина покачала головой. Ее седые волосы, собранные в тугой узел, не шелохнулись. – Подвал глухой. И дверь тяжелая. Там ничего не слышно. Только трубы гудят.
– А комната четыреста двенадцать? – Туманов вытащил из кармана ржавый ключ, положил его на стойку перед ней. – Что это за комната? Где ключ от нее?
Лицо Валентины Степановны изменилось. Не дрогнуло, а именно изменилось. Оно как будто окаменело еще больше, стянулось, спряталось вглубь себя. Ее взгляд скользнул по ключу, и в нем мелькнуло что-то острое, живое – узнавание, смешанное с таким страхом, что Туманов внутренне насторожился.
– Комната четыреста двенадцать, – проговорила она медленно, растягивая слова, будто они были сделаны из тягучего, липкого материала. – Она… она на четвертом этаже. В правом крыле. Она заперта. Давно.
– Почему?
– Там… там несколько лет назад жила студентка. Потом… ее не стало. Комнату опечатали, потом просто закрыли. Никто там не живет. Ключ… ключ должен быть в управлении хозяйства института. Этот… не знаю. Такого я не видела.
Она солгала. Туманов понял это с первой секунды. Не потому что она была плохой актрисой, а потому что в ее голосе появилась та самая фальшивая нота, тот самый чрезмерный контроль, которые всегда сопровождают ложь. Она знала этот ключ. И комната 412 была для нее не просто запертым помещением.
– Спасибо, – сказал он, ничего не показывая, и положил ключ обратно в карман. – Колесников, организуй опрос всех, кто видел сегодня Родионову, кто с ней общался. Особенно – из ее окружения. Я поднимусь на четвертый этаж.
Колесников хотел что-то сказать, вероятно, предложить сопроводить, но увидел лицо капитана и только кивнул. Туманов направился к лестнице.
Подниматься было тяжело. Широкие лестничные марши с коричневым, истертым кафелем, чугунные витые поручни, холодные и шершавые под рукой. Стены были выкрашены в два цвета: снизу – грязно-коричневая масляная краска, исчерченная на высоте плеча, сверху – выцветший, больной бежевый тон. На этих стенах, как на полотне, была записана вся история здания: жирные пятна у выключателей, потертости от сумок, полустертые карандашные номера телефонов, неприличные слова, замазанные, но проступающие, как шрамы. На третьем этаже он остановился, чтобы перевести дух. Из-за одной из дверей доносилось тихое шипение патефона, играла какая-то задумчивая, печальная мелодия на виниле. Из другой – запах жареного лука и звук ссоры, приглушенный стеной. Жизнь. Обычная, шумная, бестолковая жизнь, которая уже текла мимо мертвой девушки в подвале, как вода обтекает камень.
Четвертый этаж правого крыла оказался другим. Здесь было тише. И холоднее. Окна в длинном, прямом как стрела коридоре смотрели не на улицу, а в узкий, десятиметровый колодец, образованный такими же крыльями здания. Сейчас, в вечерних сумерках, этот колодец был заполнен густым, синеватым сумраком. Напротив, в других окнах, уже зажигались желтые квадратики света, и в них, как в кукольных домиках, двигались тени людей. Здесь же, в этом крыле, горело лишь несколько ламп. Воздух пахнул пылью и старым деревом.
Туманов медленно шел по коридору, считая номера. 408… 410… И вот она. 412. Дверь ничем не отличалась от других: та же темная, поцарапанная филенчатая древесина, тот же глазок, тот же номер, выбитый на жестяной табличке, покрытой потускневшей эмалью. Но на этой двери не было ни щели под порогом, из которой обычно струится свет, ни звуков из-за нее. Она была мертва. И она была заперта. На двери висел современный, тугий висячий замок «Геркулес», новенький, блестящий на фоне обшарпанной краски. Тот, что должны были выдать в управлении хозяйства.
Туманов достал из кармана ржавый ключ. Он был в два раза больше скважины в этом замке. Старый ключ явно подходил к врезному замку, который когда-то стоял здесь. Он осмотрел дверь. Да, рядом с новым замком, почти заплывшая краской, виднелась заделанная деревянной пробкой щель – след от старой скважины. Его ключ отпирал эту дверь пять, семь, десять лет назад. Кто-то вынул его, сохранил, а теперь положил в руку умирающей Ольге. Зачем? Чтобы указать? Чтобы напомнить?
Он приложил ладонь к холодной поверхности двери. Древесина отдавала ледяным холодом. За этой дверью была комната, в которой «не стало» студентки несколько лет назад. Это была вторая ниточка. Две смерти, связанные одним местом. Одним ключом.
Туманов спустился вниз. Он прошел мимо оцепеневшего Колесникова, который что-то записывал со слов испуганной девушки в розовом халате, вышел на улицу. Дождь не прекращался. Он встал под тот же клен, достал портсигар, снова закурил. В голове, методично, как шестеренки в исправном механизме, складывалась первичная картина. Успешная, активная девушка. Идет в подвал за чем-то, что, вероятно, не существует. Там ее настигает смерть. В руке – ключ от комнаты с плохой историей. На стене – упрек в том, что она не сказала правду. Что это, если не месть? Месть за ту, «не ставшую» студентку из комнаты 412? Но какая связь? Ольга Родионова – аспирантка, комсомолка, у нее все впереди. Что она могла знать, могла скрывать?
Он бросил второй окурок, раздавил его каблуком в грязи и решил. Начальство будет давить, требовать закрыть дело как несчастный случай. Надпись спишут на хулиганство, ключ – на странное совпадение. Но он не мог. Не мог, потому что эта картина была кривой. Потому что ложь, любая ложь, была для него тем самым хаосом, который убил его жену. Когда врачи разводили руками, говорили «не повезло», а на самом деле просто не хотели копаться в сложных анализах, искать редкие диагнозы. Ложь убивала. Медленно, тихо, но верно.
Он сел в служебную «Волгу», велел водителю ехать не в отдел, а в архив городского ГУВД. Ночь обещала быть долгой.
Архив находился в подвале старого здания на Литейном. Здесь пахло по-другому: пылью, но не живой, а мертвой, осевшей; клеем от папок; чернилами и тисненой кожей переплетов. Дежурный архивный служака, пожилой мужчина в жилетке поверх тельняшки, недовольно заворчал, получив служебную записку от Туманова, но покорно повел его в глубь хранилища. Стеллажи уходили в темноту, как улочки мертвого города.
– Что ищем, товарищ капитан?
– Дело. Несчастный случай. Или самоубийство. Студентка. Ленинградский институт. Общежитие номер, – Туманов назвал номер. – Года… предположительно, начало семидесятых. Комната 412.
Служака что-то пробормотал себе под нос, полез по шаткой лесенке к верхним полкам. Через десять минут он спустился, держа в руках тонкую, невзрачную папку из синего картона. На обложке белыми чернилами было выведено: «Дело № 147-72. Калинина Анна Петровна. 1953-1972 гг. Ст. 105 (доведение до самоубийства?) Закрыто за отсутствием состава преступления.»
Ст. 105. Доведение до самоубийства. Вопросительный знак. И – закрыто.
Туманов взял папку. Она была легкой, почти невесомой. Как и жизнь, которая в ней описывалась. Он нашел свободный стол под лампой с зеленым абажуром, сел, открыл обложку.
Первым шел бланк констатации смерти. Фотография. Девочка. Совсем девочка, с гладко зачесанными волосами, большими, светлыми глазами, смотрящими прямо в объектив с наивной серьезностью. Анна Калинина. Дата рождения, дата смерти – промежуток в девятнадцать лет. Место смерти: двор студенческого общежития, падение с высоты четвертого этажа. Предположительная причина – самоубийство на почве личных пережинений (тоска по дому, неудачи в учебе).
Далее – краткие, сухие показания свидетелей. Одногруппники. Соседи по общежитию. Все как один говорили: девушка была замкнутой, странной, ни с кем не дружила, часто плакала. В ночь происшествия якобы слышали, как она вышла в коридор. Больше никто не видел. Утром нашли.
Были показания коменданта – той самой Валентины Степановны. Она подтверждала: девушка была тихой, проблем не создавала. И была показания дежурной по этажу – некоей Ольги Родионовой, студентки второго курса, которая утверждала, что видела Анну вечером, та выглядела подавленной, говорила что-то о том, что «все надоело». Запись была аккуратная, грамотная, выверенная.
Следователь, ведший дело, составил заключение: состав преступления отсутствует. Доведения не установлено. Рекомендовано закрыть. И дело было закрыто. Подписи, печати. Все чисто. Гладко. Словно воду стеклом вытерли.
Но Туманов вглядывался в строки. В эту одинаковость показаний. В эту неестественную согласованность. Все знали, что она была «странной». Все слышали, но не видели. И везде, в качестве человека, который «все знал» и «всем руководил», фигурировала фамилия Родионова. Ольга Родионова. Та самая, что сейчас лежала в подвале с ключом в руке.
Он закрыл папку. Сидел неподвижно, глядя на зеленый абажур лампы, от которого на стол падал ровный, мягкий круг света. За окном архива хлюпали колеса редких машин по мокрому асфальту. В голове звенела тишина, та самая, густая, ватная, в которой слышно только биение собственного сердца.
«Ты могла сказать правду».
Ольга могла. Но не сказала. Пять лет назад. Она дала те показания, которые помогли быстро и тихо закрыть дело о смерти девушки из комнаты 412. А теперь кто-то пришел и напомнил ей об этом. Жестоко, окончательно.
Туманов потянулся за следующей пачкой бумаг – приложениями к делу. Фотофиксация места падения. Снимки были черно-белыми, зернистыми. Асфальт двора, очерченный мелом контур тела, странно маленький, скомканный. Окно на четвертом этаже – то самое, в конце коридора? Или из комнаты? В протоколе было указано: «окно общего коридора правого крыла». Значит, не из комнаты. Она вышла и прыгнула? Или ее вывели?
Он листал дальше. Опись вещей. Ничего особенного. Книги, тетради, одежда. И в самом конце, на отдельном листке, приколотом канцелярской кнопкой, запись, сделанная позже, другим почерком: «По устному распоряжению начальника отдела, личные вещи гр-ки Калининой А.П. (за исключением учебной литературы) переданы на хранение в подсобное помещение подвала общежития, в связи с отсутствием родственников, готовых забрать. 15.12.1972».
Подсобное помещение подвала. Туда, куда сегодня пошла Ольга Родионова за «старыми конспектами».
Туманов медленно откинулся на спинку стула. Она пошла туда не за конспектами. Она пошла туда, где хранились вещи той девушки. Зачем? Боялась чего-то? Вспомнила? Или кто-то ее вызвал туда, пообещав показать что-то, напомнить?
Он снова открыл папку, нашел список свидетелей. Фамилии, имена. Родионова Ольга. Михеева Светлана. Глушкова Ирина. Еще несколько. Он выписал их в свой блокнот. Эти люди, тогдашние студенты, были живы. Они давали показания. И теперь одна из них мертва. Получила свою страшную расплату.
Капитан Туманов поднялся. Его тело ныло от усталости, в глазах стояла песчаная тяжесть недосыпа. Но внутри горел холодный, ясный огонь. Дело, которое ему пытались подсунуть как «бытовуху», оказалось входом в темный колодец прошлого. Колодец, полный невысказанных слов, лжи и, возможно, нераскрытого убийства.
Он вернул папку служащему, вышел на улицу. Дождь почти прекратился, превратился в легкую, колючую изморось. Город тонул в ночном мареве, огни фонарей расплывались в сыром воздухе, как масляные пятна. Туманов достал из кармана ржавый ключ. Он лежал на его ладони, тяжелый, холодный, зловещий. Ключ от комнаты, где началась эта история. Ключ, который кто-то вложил в руку мертвой девушке, как метку, как обвинение.
Он сжал ключ в кулаке, ощущая, как его острые грани впиваются в кожу. Нет, это не конец. Это только начало. И он, Павел Сергеевич Туманов, одержимый порядком и ненавидящий ложь, будет копать. До самого конца. Пока не найдет ту самую правду, которую не сказала Ольга Родионова. И которую, возможно, не сказали еще многие.
Пыльное дело № 72-412
Следующий день начался с вызова к начальству. Кабинет подполковника Гордеева располагался на третьем этаже, и его окна выходили в тот же унылый, вечно влажный двор, что и окна архива, только с другой стороны. Воздух здесь пахнул по-другому: дорогим, казенным табаком «Казбек», воском для паркета и подспудным, едва уловимым запахом страха – того страха, который исходит от младших чинов, ожидающих здесь разноса.
Туманов стоял по стойке смирно, глядя в пятно на стене за спиной Гордеева, где когда-то, видимо, висела картина или портрет, а теперь остался лишь прямоугольник чуть более светлых обоев. Подполковник, грузный мужчина с лицом заправского хозяйственника, медленно читал его рапорт о выезде в общежитие. Читал, шумно сопя, и время от времени покрякивал.
– Туманов, – наконец произнес он, откладывая бумагу. – Объясни мне. Объясни, как уважаемый, опытный сотрудник, вместо того чтобы оформить очевидный несчастный случай, начинает рыскать по архивам, поднимать пыль десятилетней давности и строить конспирологические теории на основе какого-то ржавого железа и надписи на стене, которую любой хулиган мог нацарапать?
Голос у Гордеева был спокойный, даже усталый, но в этой усталости сквозила стальная пружина. Туманов знал этот тон. Это был тон человека, который хочет закрыть вопрос, не вникая в суть.
– Товарищ подполковник, совокупность фактов вызывает вопросы, – начал Туманов, глядя все в ту же точку. – Наличие ключа от конкретной, запертой комнаты в руке погибшей. Надпись, прямо указывающая на сокрытие правды. Связь погибшей с более ранним делом, которое…
– Которое было закрыто в установленном порядке за отсутствием состава преступления! – Гордеев ударил ладонью по столу, и стеклянная пресс-папье подпрыгнула. – Ты что, хочешь сказать, что предыдущее следствие было некомпетентным? Что мы все тут слепые? Дело пятилетней давности, Туманов! Пять лет! Все уже забыто, все уже умерло! А ты туда лезешь с… с ключом! – Он выдохнул, снял очки, протер их платком. – Слушай. Есть тело. Есть версия – поскользнулась, ударилась. Все чисто. Нет признаков насилия. Никаких посторонних следов. Надпись – да, странно, но это не наше. Пусть оперативники из уголовного розыска по окрестным школам малолетних гопников поищут. А ты займись оформлением. И не выдумывай.
– Но комната 412… – попытался вставить Туманов.
– Какая, к черту, комната?! – голос Гордеева снова набрал силу. – Комната заперта! И будет заперта! Ты что, хочешь вскрывать ее? На каком основании? По тому, что какой-то псих оставил на стене послание? У нас план, Туманов! План по раскрытию! А не по выкапыванию дохлых кошек из-под фундамента! Закрывай это дело. Оформляй как несчастный случай. И точка. Это приказ.