Эврика

Как Андрей Михайлович стал писателем

Живёт в нашем городе человек — Андрей Михайлович Комов. По паспорту пенсионер, по ремеслу школьный фотограф, а по внутреннему убеждению — фигура исторического масштаба, до времени не расчехлённая.

Хлеб Андрея Михайловича — выпускные альбомы. Май у него страда: одиннадцатые классы, белые банты, мамы с влажными глазами. Комов ходит вдоль шеренги с лицом Караваджо, которого заставили снимать на паспорт.

— Десятый ряд, не жуём! — командует он. — Девочка с бантом, взгляд в вечность! В веч-ность, я сказал, а не в телефон!

Рассадив выпускников амфитеатром, он отходит, щурится — и страдает. Композиция гениальна, свет ложится, как в Эрмитаже, а ценить некому.

— «Тайная вечеря», — бормочет Андрей Михайлович, — и та пожиже будет.

— Андрей Михалыч, — торопит директриса, — у детей через десять минут физика.

— У Леонардо, — отвечает Комов с достоинством, — физики не было. Потому и Леонардо.

Дети ржут в кулак, директриса вздыхает, а художник внутри Андрея Михайловича тихо плачет. Художнику тесно. Художник ждёт своего часа тридцать восьмой год.

С искусствами Комов накоротке — со всеми сразу. О своём актёрском прошлом говорит сдержанно, как большие мастера: в детском саду на утреннике играл Снежинку — был фурор, овации. С тех пор при любом разговоре о театре он веско вставляет: «Я, как актёр, скажу» — и до сих пор помнит, как держал паузу. Зал замер — а он стоит. Держит.

Тут я обязан предупредить: не подумайте, что Комов — зверь редкий, краснокнижный. Комовых нынче в каждом дворе по экземпляру, а где новостройки — по два. Порода живучая: к искусствам прикосновенны, трудом не запятнаны, славы ждут, как пенсии, — по возрасту положена. Андрей Михайлович среди них даже не худший. Он, скорее, эталон: по нему удобно выставлять остальных.

Фотоаппарат Комов взял в руки ещё в школе — глядя на дворового приятеля Пашку, нынешнего Павла Сергеевича. Пашка снимал — и Комов стал снимать. Пашка после института пошёл в газету — Комов институт тоже окончил, положил диплом в сервант и больше его не тревожил: сперва женился, потом прилёг. Пашка с годами выбился в литераторы, печатается по журналам, стоит на магазинных полках. Комов снимает выпускные альбомы. При встречах он хлопает Павла Сергеевича по плечу и говорит с ностальгической слезой: «Всю жизнь, Паша, я за тобой — след в след». Тот кивает. Спорить с Комовым — занятие пустое: слова входят в него, как гвоздь в воду.

Была, к слову, у Андрея Михайловича и первая проба величия. Лет двадцать назад он открыл для себя плагин к фотошопу: нажимаешь — и снимок делается почти картиной маслом. Комов воспрянул. Месяц штамповал полотна, развесил их в интернете, назвался художником и стал ждать ценителей с кошельками. Не пришёл никто. Зато вышел спор, который Павел Сергеевич запомнил надолго.

— А труд-то твой в чём? — простодушно удивился он тогда.

— Так ты же сам фотошопом пользуешься! — оскорбился Комов в лучших чувствах.

— Пользуюсь, — согласился Павел Сергеевич. — Только я в нём работаю. А ты в нём кнопку жмёшь.

Комов не понял. Он и сейчас этой разницы не понимает, а уж тогда — тем более. Художника не вышло, полотна тихо скончались в интернете, и величие легло обратно в чехол — ждать следующей кнопки.

Следующая проба вышла солиднее. Комов прознал, что средство массовой информации нынче регистрируют на себя, как дачу: бумаг немного, а звучит — как орден. Так на свет явилась «Межгалактическая правда» — сетевое издание со штатом из одного человека, зато с государственным свидетельством. Весь труд составили заявление да кнопка «опубликовать», но визитки Андрей Михайлович заказал немедленно — «Главный редактор Межгалактической правды» — и вручал их с лёгким поклоном, как верительные грамоты. Журналистом он с тех пор числит себя официально, при документе. Читателей у издания не завелось ни одного, ну да разве в читателях счастье, когда есть печать.

Окончательно же расчехлиться величию выпало прошлой осенью.

Зашёл Андрей Михайлович в книжный — зятю на день рождения выбирал что-нибудь недорогое — и аккурат напротив носа — Пашкина книга. Стояла спокойно, никого не трогала. Комов взял её, повертел и почувствовал, как в груди поднимается справедливость.

Почему, собственно, Пашка? Двор — один. Школа — одна. Фотоаппараты были одинаковые, «Смена», по червонцу. А в журналах печатают Пашку, и на полке стоит Пашка, и портрет сзади — Пашкин.

Ночь Комов не спал: ворочался, вздыхал, дважды ходил пить воду. Жена Люся пробормотала из-под одеяла: не сердце ли? «Хуже, — ответил Андрей Михайлович. — Судьба». К утру справедливость отвердела в план — простой и красивый, как всё великое: стать писателем, получить признание и миллион, а трудиться при этом не больше, чем привык, — то есть нисколько. Учиться Комов не любил со школы, работать — с института, зато в себя верил так, как не всякая мать верит в сына.

— Люся, — сказал он за завтраком, — я ухожу в литературу.

— Мусор по дороге вынеси, — сказала Люся. Она за тридцать лет привыкла: муж уже уходил в бизнес, в политику, в целительство и в резьбу по дереву. Из резьбы вернулся быстрее всех — за час, занозив палец.

С планом Комов явился к Павлу Сергеевичу. Сел на кухне, положил на стол кепку и руки и объявил торжественно, как в загсе:

— Дозрел, Паша. Буду писать. Ты мне только азы покажи — остальное, чувствую, во мне уже есть.

— Что — есть? — не понял Павел Сергеевич.

— Всё, — просто ответил Комов и посмотрел на него взглядом человека, внутри которого действительно всё.

Павел Сергеевич, старый добряк, обрадовался: живая душа тянется к слову. Достал блокнот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.