Фокусное расстояние

Глава 1

К полудню на Мариенплац сделалось тридцать четыре в тени, и прохожие сообщали об этом друг другу с таким видом, будто до вчерашнего дня о существовании лета в здешних краях не подозревали.

Крайний стол под каштанами пустовал, наполовину выехав на солнце. Дубовую доску выскоблили добела, она ещё пахла мокрой тряпкой, от прилавка несло брецелем, крупной солью и сладковатой горчицей, а надо всем висел ровный сытый гул, из которого не выпрыгивало ни одного тревожного звука.

— Grüß Gott!

Краснолицый детина в потёртых кожаных штанах на подтяжках вырос сбоку, и рукава белой рубахи трещали на его бицепсах. Шесть литровых кружек висели у него в левой руке так, будто налили в них воздуху.

— Bitte schön. Die Speisekarte.

Карта в тиснёной коже весила как хорошая телефонная книга. Дома за такую вещь отдали бы половину месячной, завели бы под неё отдельную полку и показывали гостям, а тут по ней возили мокрым донышком.

Строчки шли под номерами, в две колонки, мелкой готикой. Светлое, тёмное, пшеничное светлое и пшеничное тёмное отдельными позициями, нефильтрованное, мартовское, майское, козье, двойное, монастырское трёх изводов, копчёное с буковым дымом. Дальше начинались сезонные, за ними бельгийцы и чехи, а под конец такие, про которые подпись сообщала, что варят их в одной обители и разливают раз в году.

Читать названия стало бессмысленно, и глаз побежал по цифрам слева, поскольку цифры хотя бы шли подряд. Сорок, восемьдесят шесть, сто двадцать четыре, и последняя строка на последней странице имела номер сто семьдесят.

На Восточной, в двух трамвайных остановках от студии, цистерну подавали по вторникам и четвергам, очередь занимали с половины восьмого, и вопрос, какого сорта нынче привезли, прозвучал бы там издевательством над людьми. Спорили о другом — разбавили сегодня или пожалели, — определяли на глаз, по тому, как ложится пена, и однажды из-за пены сцепились двое взрослых мужиков с высшим образованием, причём бидон опрокинулся и в выигрыше не остался ни один.

А в Баварии кто-то сел, свёл всё в реестр, пронумеровал, отдал в типографию и обтянул кожей, и лежала теперь кожаная книга перед сытыми людьми, как расписание поездов перед теми, кому никуда не надо. За соседними столами в неё не заглянули.

Пот шёл по хребту непрерывно, рубаха липла к лопаткам, пуговицы полетели одна за другой, и золотой крест на цепи вывалился наружу и звякнул о столешницу.

Куплен он был в девяносто первом у Славика Дудина, державшего в подвале на Малышева пункт приёма цветного металла и по совместительству всё остальное. Цепь потянула восемьдесят граммов, крест сорок, и Славик, покачивая товар на ладони, объяснял его назначение — чтобы человек, встретив тебя вечером в подворотне, за секунду сообразил, стоит ли начинать. Полтора года устройство работало безотказно. В биргартене оно не значило ничего.

Старик за соседним столом, в суконном пиджаке, застёгнутом по такой жаре на все пуговицы, снимал шкурку с белой сосиски — вёл ножом вдоль, поддевал край, отворачивал, — и движение было отработано тысяч десять раз, а импровизировать на одиннадцатой тысяче он не собирался. Жена его с уложенной седой буклей промокала губы крахмальной салфеткой перед тем, как поднести вилку, а не после.

Взгляды у обоих оказались спокойные, водянисто-голубые, и прошли они по распахнутой рубахе, по золоту на мокрой коже, по всей этой анатомической выставке без малейшего возмущения. Бровь у старика поднялась на полмиллиметра и вернулась, резать он не перестал. Дома с подобного взгляда начинался разговор, а иногда и кое-что покрупнее, — в Мюнхене он не означал решительно ничего.

Ближе к кухне стоял стол на дюжину мест, и над ним висела на кованом кронштейне деревянная табличка с выжженным словом. Стол был пуст. Пуст он был с утра, оставался пустым в самую жару, когда люди толклись у прилавка и высматривали свободное место, и никому не пришло в голову к нему подсесть. Часам к двум за него начали собираться пожилые мужчины поодиночке, здороваться с каждым за руку и рассаживаться в неизменном порядке — каждый на своё. Пришедший последним оказался самым старым, сел в торце, и лишь тогда детина двинулся к ним с подносом, ничего не спрашивая.

Дома его назвали бы блатным, и заняли бы его в первые же двадцать минут после открытия. Табличка помогала бы ровно до первой компании, которая читать не умеет и умеет всё остальное.

Тут же, рядом, обедала бригада со стройки — четверо в задубевших от цемента брюках, с бурыми руками, с касками, сложенными горкой на скамье. Они взяли по литру и по паре сосисок, ели молча и быстро, и обслужили их с тем же лицом, с каким обслуживал стариков за столом с табличкой и старика в суконном пиджаке. Никакой разницы в лице у него не обнаружилось, и ничего удивительнее за первую половину дня не случилось.

Женщина в льняном платье выкатила в проход коляску, поглядела на верхушки деревьев, прикинула что-то в уме и передвинула её на полтора метра левее, туда, где тень будет через час. Потом села, развернула бутерброд, достала книжку и устроилась основательно, как устраиваются люди, которым сегодня некуда идти и незачем спешить.

Сосед в кожаных штанах вытащил из плетёной корзины белую редьку, насадил её на короткий стержень и стал крутить, срезая спираль одним лезвием, не отрывая его, и лента выходила всё длиннее, пока не легла на тарелку кольцами. Посолил густо, придавил ладонью, чтобы дала сок, и вся работа заняла у него минуты три, с сосредоточенностью человека, который знает, что второй редьки в корзине нет.

Он поднял голову, кивнул на распахнутый ворот и сказал:

— Heiß, ja?

Согласиться было нетрудно, и на этом всё кончилось — без выяснения, откуда, надолго ли и кем работаешь. Дома за таким вопросом немедленно последовало бы остальное — как звать, чей будешь, не выпьешь ли, а если не выпьешь, то почему. Сосед же спросил про жару, получил ответ про жару и счёл знакомство состоявшимся.

— Entschuldigung, haben Sie schon gewählt?

Официант стоял с блокнотом и ждал, никого не торопя, ничем не советуя и не заглядывая в карту из-за плеча, всей своей неподвижностью выражая готовность принять любой из ста семидесяти ответов, включая заведомо дурацкий.

Копчёное с буковым дымом значилось под номером девяносто один, и палец дошёл до строчки сам. Дальше следовало произнести Rauchbier вслух — с уральским выговором, человеку, который варит, разливает и пьёт его всю жизнь, — и получить вежливый переспрос, за ним второй, а за вторым сочувственное лицо.

— Ein Helles, bitte. — Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Самое простое, светлое.

Карандаш черкнул палочку, официант кивнул и растворился в толпе с тем же выражением, с каким принял бы и сто семидесятый номер.

Литр появился минуту спустя. Стекло толстое, в пупырышках, запотело сразу, пена держала форму и садиться не думала, а первый глоток смыл с нёба уличную пыль ледяной горечью — чистой, без спирта, без мыльной кислоты с привкусом ржавой трубы, к которой дома притерпелись, как терпят климат.

Восемь марок пятьдесят.

По курсу выходило около четырёх с половиной долларов. Столько же составляло месячное жалованье Нины Петровны из фильмофонда — женщины шестидесяти двух лет, в вязаной кофте поверх халата, которая выдавала плёнку под расписку, вела амбарную книгу с тремя графами и не отпускала ни метра сверх лимита даже директору картины. В девяносто втором лимита не стало вместе с плёнкой. Снимать было нечем, вся студия сидела и ждала поставки, которую обещали к осени, а потом к весне, и однажды Нина Петровна вынесла в хозяйственной сумке двенадцать метров срезанной «Свемы» — срезкой они значились по документам, а по существу были обрезки от чужого заказа. Расписки она за них не взяла. Сказала только, чтобы не проявляли на студии, и пошла обратно в свою кладовку, где стояли жестянки, пронумерованные её собственным почерком.

Правая рука согнулась сама, большой палец лёг на кольцо, которого не было, левая ушла под несуществующий объектив, и биргартен послушно распался на кадры. Свет валился сквозь листву пятнами и лежал на лицах кусками, выхватывая скулу, заваливая глазницу в тень, вытаскивая из полумрака одну кисть с ножом и оставляя всё прочее чёрным. Старик с сосиской был готовым портретом из тех, что делают один раз и потом всю жизнь показывают, а краснолицый с шестью кружками шёл репортажем на разворот, и оставалось поймать шаг в верхней точке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.