- -
- 100%
- +
Сам А.С. Хомяков был удивительно разнообразным человеком. Его дочь, Мария Алексеевна вспоминала о своем отце так: «А<лексей> С<тепанович> любил всякое состязание (соревнование) словесное, умственное или физическое; он любил и диалектику, споры и с друзьями, и с знакомыми, и с раскольниками на Святой (в Кремле), любил и охоту с борзыми, как природное состязание, любил скачки и верховую езду, игру на биллиарде, в шахматы и с деревенскими соседями в карты в длинные осенние вечера, и фехтование, и стрельбу в цель» (Отдел письменных источников Государственного Исторического Музея). Он был столь многосторонен, что С.Т. Аксаков, говорил о нем, что «из Хомякова можно выкроить десять человек, и каждый будет лучше его».
Во всем этом он был абсолютно неподражаем, обаятелен и запоминаем. Хорошо его знавшие, вспоминали, что основными чертами его характера были простота и веселость.
В «Былом и думах» Герцен (идейный противник славянофильства) писал о Хомякове следующим образом: «ум сильный, подвижной средствами и неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и неутомимо переспорил всю свою жизнь. Боец без устали и отдыха, он бил и колол, нападал и преследовал, осыпал цитатами и остротами»88[1].
Одной из главных тем размышлений А.С. Хомякова, была тема Церкви, смысл которой идеально передает название одной из его работ – «Церковь – одна». Он очень тонко чувствовал отличность Православной Церкви, от католичества и протестантства и много писал об этом. Веру он понимал как общее дело. «Ты понимаешь писание, во сколько творишь дела угодные мудрости в тебе живущей. Но мудрость, живущая в тебе, не есть тебе данная лично, но тебе, как члену Церкви, и дана тебе отчасти, не уничтожая совершенно твою личную ложь, – дана же Церкви в полноте истины и без примеси лжи. Посему не суди Церкви, но повинуйся ей, чтобы не отнялась от тебя мудрость».
Церковный опыт, святоотеческая традиция были главными мерилами церковности в его трудах. Католическому авторитету он противополагает свободу, но свободу основанную не на праве, а на обязанности и единомыслии с Церковью.
Из учения о Церкви А.С. Хомяков выводит и свою антропологию, главным постулатом которой есть утверждение не самодостаточности личности, как таковой. «Отдельная личность, – утверждает А.С. Хомяков, – есть совершенное бессилие и внутренний непримиримый разлад»89[1].
Он говорит о том, что в каждой личности борются два начала: свободы и необходимости. Исходя из такого понимания, он выделяет два типа личности: одни в которых преобладает принцип свободы (иранский тип как он называет), другие в которых господствует принцип необходимости (кушитский). Окончательное раскрытие иранского типа личности, он видит в христианстве.
Основой его гносеологии был постулат о том, что «истина, недоступна для отдельного мышления, доступна только совокупности мышлений, связанных любовью», при чем любовью именно христианской и в Церкви. «Познание божественных истин, пишет А.С. Хомяков, – дано взаимной любви христиан, и не имеет другого блюстителя кроме этой любви».
Таким образом, любой философский или историософский вопрос для А.С. Хомякова был неотъемлемо сопряжен с христианским учением. Это не было случайностью, поскольку сам А.С. Хомяков стремился к построению именно «христианской философии». Все, что он делал он делал с убеждением, что поймут его только потомки. Так еще в 1845 году в письме к Юрию Самарину он писал: «Мы должны знать, что никто из нас не доживет до жатвы и что наш духовный и монашеский труд пашни, посева и полотья есть дело не только русское, но и всемирное». А позже тому же Самарину он напишет такие строки: «Мы передовые; а вот правило, которого в историях нет, но которое в истории несомненно: передовые люди не могут быть двигателями своей эпохи; они движут следующую, потому что современные им люди еще не готовы. Разве к старости иной счастливец доживет до начала проявления своей собственной, долго носимой мысли»…
Не смотря на известное красивое герценовское выражение об одном сердце у западников и славянофилов, нужно сказать, что дальнейшее развитие этих учений с каждым новым поколением все более расходилось во взглядах друг от друга. И камнем преткновения в их взаимоотношениях, пунктом их размежевания явился вопрос о «самобытности» России. Родовая болезнь нашего интеллигентного общества – «европейничанье», неверие в Россию и очарование Европой, прогрессом и революцией все более противополагали друг другу духовных наследников западников и славянофилов.
Великий борец с «европейничаньем». Данилевский Николай Яковлевич. Свою самую известную историософскую книгу «Россия и Европа» Данилевский начал писать с осени 1865 года90[1].
Ф.М. Достоевский писал о книге «Россия и Европа», что она «будущая книга всех русских»91[1].
Основные положения Н.Я. Данилевского: нет единой человеческой истории, а есть череда сменяющих друг друга цивилизаций, проходящих в своей истории детство, зрелость и дряхлость. Все цивилизации реализовывались в какой-нибудь одной из четырех сферах: религиозной, культурной, политической или экономической, и только в славянской, как надеялся Н.Я. Данилевский, осуществится четырехосновных, объединяющий в себе все сферы, культурно-исторический тип.
Большинство дальнейших работ Н.Я. Данилевского92[1] посвящено политическому разбору положения России в мировой политике 70-х годов XIX века. Рассмотрение войн – франко-прусской (1870–1871) и русско-турецкой (1877–1878) – продемонстрированное Н.Я. Данилевским в обширных статьях «Россия и франко-германская война» и «Война за Болгарию» можно признать за образцовое аналитическое исследование геополитических столкновений того времени. Историческая конкретика тем, рассматриваемых в этих статьях Н.Я. Данилевского, возможно не всегда имеет внеисторическое значение, зато сама система взглядов на внешнюю политику России, безусловно, важна и интересна сегодня. Итоговой теоретической работой, возводящей конкретные исторические размышления первых двух работ на уровень сверх исторических обобщений, является статья «Горе победителям» (по мнению Н.Н. Страхова это лучшая политическая статья XIX столетия на русском языке), посвященная все той же теме – «Россия и Европа», их взаимоотношениям.
Приведя резкие исторические доводы в первых двух статьях о враждебности Европы как политического организма в отношении России, Н.Я. Данилевский в своей третьей статье вопрошает: «Не до очевидности ли ясно, что, по крайней мере в политическом отношении, Россия к Европе не принадлежит?».
Антагонизм между Европой и Россией (анти-Европой, как ее называет Н.Я. Данилевский) стоит на совершенно неустранимых, причинах. Он видит три причины такого положения – особенно ярко на примере восточного вопроса. Первая: Россия – самое сильное славянское государство, вокруг которого и группируются другие славянские племена; вторая – это стремление англо-саксов к морскому владычество, в том числе и на азиатском материке, а третья состоит для него в противоположности православия и католицизма, покровителем которого выступала традиционно Франция. Отрицательное же отношение Германии к России он выводит из того постулата, что вообще все могущество Германии зиждется на славянском элементе, частью уничтоженном, частью же подчиненном во времена средневековья. И те, и другие никогда не забывали об этом.
«Антагонизм Европы и России, – писал он, – не только сохранится по-прежнему, но будет все возрастать и возрастать, – по мере возрастания внутренних сил России, по мере пробуждения и уяснения народного сознания, как русского, так и других славянских народов».
Всякий организм, по мнению Н.Я. Данилевского, если он самостоятелен по отношению к своим соседям, то и не может не быть противоположен другим, так как он не слился со своими соседями, а значит, ощутил свою противоположность и самостоятельно самоорганизовался в отдельный мир. Воспринимая Европу как совокупное политическое целое, находящееся рядом с Россией и противоположное ей, он видит антагонизм Европа – анти-Европа как Европа – Россия.
Что же такое Европа в политическом смысле? По Н.Я. Данилевскому, это вся совокупность европейских государств, внутренне осознающих себя как единое политическое целое, которое не всегда видно во внутриевропейских отношениях, когда речь идет об отстаивании сугубо национальных дел. Но политическое единство Европы осязаемо обнаруживается всякий раз, когда ее интересы сталкиваются с интересами России.
Рассматривая печальные последствия Берлинского конгресса 1878 года, Н.Я. Данилевский писал: «Если настоящая война, все ее жертвы, все горе нами перенесенное, все ошибки нами сделанные, все криводушие наших противников и союзников, все оскорбления нами претерпенные – будут иметь своим результатом, что факт этот (факт антагонизма Европы и России – прим. М.С.) достигнет наконец до нашего сознания, станет нашим политическим догматом, то, несмотря на всю горечь испитой нами чаши, мы не напрасно воевали, не напрасно тратили достояние и кровь России. Такой результат был бы драгоценнее всяких материальных приобретений, всякого видимого успеха, даже такого как овладение проливами и водружение креста на куполе святой Софии».
Именно политическим догматом Н.Я. Данилевский хотел видеть осознание русским обществом противоположности и враждебности политических устремлений России и Европы. Только подобное догматизирование способно (по его мнению) сохранить Россию от перманентных неудач в отношениях с Европой. России совершенно не нужно сохранять равновесие сил в Европе, и ее политика должна стать открыто русской, а не «русско-европейскою» или «европейско-русскою».
Россия, по Н.Я. Данилевскому, должна перестать считать себя членом европейской политической системы, поскольку Европа показывает враждебное единство всякий раз, когда дело касается русских интересов. Выход России из европейской политической системы не предполагает разрыва всех дипломатических отношений с европейскими государствами. Н.Я. Данилевский также отнюдь не считал нужным безрассудно нападать на Европу, испытывая военное счастье на полях сражений, а хотел лишь изменения сущности направления русской политики. «Выступить из европейской политической системы, – писал Н.Я. Данилевский, – значит: не принимать к сердцу европейских политических интересов, смотреть на дело как оно есть и не закрывать глаза перед очевидностью, не принимать созданных себе призраков за действительность; где есть враг – там и видеть врага, а не считать его за друга, прибегая ко всевозможным фикциям, чтобы совершить эту метаморфозу, не на деле, конечно, а в собственном своем воображении».
В статье «Несколько слов по поводу конституционных вожделений нашей либеральной прессы» Н.Я. Данилевский касается вопроса о Верховной Власти в России. Осознавая, что все формы власти – монархические, аристократические и демократические – несовершенны и никогда не смогут стать абсолютно идеальными, он выдвигает критерий исторической применимости при решении вопроса о лучшем принципе власти для каждого конкретного народа и государства: «Вопрос о лучшей форме правления для известного государства решается не политическою метафизикой, а историей». При этом, отрицая необходимость и даже возможность введения в России конституции, он видел абсурдную нелепость в идее чистой демократии, предполагающей главным своим политическим догматом Верховную Власть народа в государстве. Отрицая наличие воли у народа для выполнения огромного количества дел государственных, Н.Я. Данилевский считал также, что народное просвещение не способно сделать из народа верховного владыку своего государства, поскольку предметы государствоведения требуют огромных знаний и постоянной практики, чего никакое общеобразовательное просвещение неспособно дать. Основная масса народа просто не имеет свободного от постоянного материального труда времени для серьезного просвещения. А потому в требовании конституции и народного волеизъявления Н.Я. Данилевский не находил ничего, кроме всегдашнего желания нашей интеллигенции перенять европейские политические институты, то есть «поевропейничать».
То же подражательство Н.Я. Данилевский видит и в вопросе о происхождении нашего нигилизма (в одноименной статье). Разбирая работу одного современного ему публициста, преодолевшего в своем сознании нигилизм, Н.Я. Данилевский указал на то, что наш нигилизм – это явление не специально и самобытно наше, а «благоприобретенное», все оттуда – же из Европы. «Самостоятельность наша, – пишет он, – в деле нигилизма оказалась только в одном, – в том, в чем всякая подражательность самостоятельна, именно мы утрировали, а следовательно, и окарикатурили самый нигилизм, точно также как и новейшие методы утрируются и принимают вид, переходя на головы, плечи, талии провинциальных модниц и франтов».
Для Н.Я. Данилевского лучшим доказательством несамостоятельности и подражательности нашего нигилизма явилось то, что он народился на свет как раз во времена реформ Императора Александра II, во время наиширочайших гражданских свобод и государственных перемен. «Какое, – вопрошал Н.Я. Данилевский, – доказательство подражательности, несамобытности, беспочвенности нашего нигилизма может сравниться с этим совпадением?»
Конечно, Н.Я. Данилевский понимал, что нигилизм имел свои корни в русском обществе и прежде всего в сороковые и пятидесятые годы, годы когда западничество выступило с сознательным требованием подражания Европе, вытравляя понемногу все самобытные начала. Русское общество в те времена уже было подготовлено к восприятию любого содержания переносимого из «страны великих чудес»…
Одним из самых рьяных и недобросовестных критиков Н.Я. Данилевского вероятнее всего был В.С. Соловьев, который часто упрекал Н.Я. Данилевского в том, что тот променял «христианский универсализм» на племенной национализм или панславизм. Утверждалось это, конечно, в связи с книгой «Россия и Европа», которую В.С. Соловьев не стеснялся в частной переписке называть «Кораном всех мерзавцев и глупцов»93[1].
Пожалуй никто так не ругал Н.Я. Данилевского как В.С. Соловьев, – именно ругал, потому что назвать как-нибудь иначе оценки, подобные приведенной выше, не представляется возможным. Здесь видна некоторая личная «задетость» В.С. Соловьева, которая быть может легче понимаема после прочтения большой статьи «Владимир Соловьев о православии и католицизме». Статья была опубликована в «Известиях Славянского общества» в марте 1885 года и в ней Н.Я. Данилевский вскрывает не только частную неправоту В.С. Соловьева в отношении Православия, но и делает гораздо более важные выводы о способе мышления и построении доказательств, свойственных В.С. Соловьеву.
Данилевского Н.Я. крайне удивило, что в своих работах В.С. Соловьев предлагает смиренному православному Востоку отказаться от своих византийских корней и повиниться перед римским католичеством. Сам В.С. Соловьев, рассматривая церковную историю, принял безапелляционно сторону римского папизма в вопросе раскола XI столетия, причем сделал это с явными тенденциозностью и схематичностью, свойственной соловьевскому мышлению вообще. «Опыт нам показывает, – пишет Н.Я. Данилевский, – что главный недостаток или порок философствующих умов, то есть метафизически философствующих, есть склонность к симметрическим выводам. При построении мира по логическим законам ума, является схематизм, и в этих логических схемах все так прекрасно укладывается по симметрическим рубрикам, которые, в свою очередь, столь же симметрически подразделяются. Затем находят оправдание этому схематизму в том, что будто бы он ясно проявляется в объективных явлениях мира».
Крайне схематизируя исторический процесс, В.С. Соловьев находит, что от начала человеческой истории Восток всегда противополагался Западу, на что Н.Я. Данилевский разумно возражает, что древний мир (как мы его знаем) представлял из себя только Восток (Египет, Вавилония и т. д.) и в те времена не было никакого Запада, никакой Европы. В дальнейшем своем рассуждении В.С. Соловьев выставляет тезис, что на Востоке человек всегда подчинялся во всем сверхчеловеческой силе, а на Западе человек был всегда самодеятельным существом. Здесь схематизм и симметричность вновь подводят логику В.С. Соловьева, так как он «забывает» о рационалистически настроенном Китае, никогда не заботившемся о сверхъестественных силах, на что и указывает ему Н.Я. Данилевский.
Все эти исторические выкладки делаются В.С. Соловьевым, для того чтобы перейти к излюбленной им теме религиозного объединения и рассуждению о винах восточных церквей перед римскою в деле раскола XI столетия. Н.Я. Данилевский же в своей ответной статье вообще отрицает разделение Церкви, так как «если разуметь под церковью таинственное тело Христово, тело, коего Он глава, и одушевляемое Духом Святым, – а ведь так понимает церковь г. Соловьев, – то ведь тело это есть святой таинственный организм в реальном, а не метафорическом только смысле; а ежели организм, то и индивидуальность – особь особенного высшего порядка. Как же может тело это разделиться, оставаясь живым, сохраняя свою живую индивидуальность? Недопустимость, невозможность этого очевидны». Н.Я. Данилевский настаивает на отпадении западной церкви от Вселенского Православия.
В этой полемике поднимается вопрос и о Filioque. В.С. Соловьев вопрошает: имеет ли оно отношение к букве символа веры или к его содержанию? Н.Я. Данилевский утверждает, что католическое прибавление к Символу Веры является умалением Третьей Ипостаси Святой Троицы, а потому православным должно опасаться неправославных учений римо-католиков. На излюбленный же вопрос всех филокатоликов каким же Вселенскими Соборами осуждено католическое учение о Filioque, – Н.Я. Данилевский убедительно отвечает: на всех Соборах, на которых и был установлен Никео-Цареградский Символ Веры как неприкосновенный и неизменяемый.
Все остальные неправославные учения римского католицизма: непорочное зачатие Пресвятой Девы Марии и непогрешимость папы, говорящего ex cathedra, по Н.Я. Данилевскому происходят из-за неправильного понимания догмата о Церкви, что сначала было выражено «еретическим поступком» (разрывом со Вселенскою Церковью в XI веке), а затем логически было закреплено и «еретическим словом» на Ватиканском соборе, принявшем догмат о непогрешимости пап, оправдывающий уже все прошлое, настоящее и будущее действие римского католицизма.
Резкое неприятие идей В.С. Соловьева (причем излюбленных им идей о соединении католицизма с Православною Церковью) и указание на «подпихивания, подталкивания и перемещения фактов, ради умещения их в схему» обоснованно Н.Я. Данилевским с крайне редким для 80-х годов XIX столетия знанием церковной и византийской истории, что не могло не задеть гордого философа. Дальнейшая борьба с идеями Н.Я. Данилевского еще долго не могла успокоить быстрого на обличение пера В.С. Соловьева. Умерший в 1885 году Николай Яковлевич94[1], к сожалению, не мог уже ничего ответить своему не в меру рьяному и не очень разборчивому в средствах критику.
Западничество все более требовало отказа от русских идеалов, во имя соединения с Европой, оно все более радикализировалось и требовало полного отказа от «почвы», во имя растворения России в западной религиозной или политической проблематике. Одним из противодействующих этому направлению наряду со славянофилами был и крупнейший публицист XIX столетия Михаил Никифорович Катков (1818-1887), без которого экскурс в историю русского консерватизма будет неполным.
Великий страж Империи. Катков Михаил Никифорович. В одной из своих статей Константин Леонтьев предлагал поставить рядом с памятником А.С. Пушкину памятник и Михаилу Никифоровичу Каткову – в знак благодарности и значимости содеянного им для России.
Что же сделал этот человек для России, что можно поставить ему в историческую заслугу?
Во многом именно М.Н. Катков явился тем охранительным деятелем, который не дал в 1863 году (год польского восстания и почти поголовной поддержки его в либерально-революционном стане) повториться ситуации вмешательства Европы в дела России, приведшей в 1853 году к восточной войне. Страна смогла национально консолидироваться вокруг Русского Престола перед лицом польского восстания и реальной опасности раскола Империи. В немалой степени этому способствовала позиция «Московских ведомостей» и лично ее редактора и ведущего публициста М.Н. Каткова.
В 1881 году (год цареубийства) та же публицистическая напряженность статей «Московских ведомостей» и политическое влияние М.Н. Каткова вновь спасли Империю, теперь уже от конституции и ограничения свободы проявления исторического Самодержавия, являвшегося на протяжении веков русской истории волевым двигателем для всех деяний русского государства.
Своей публицистикой М.Н. Катков смог дважды отодвинуть разрушительную бурю, подготовлявшуюся революционными шестидесятниками и конституционными восьмидесятниками. Те же, в свою очередь, отвечали ему ненавистью, хулой и вынашиванием планов его политического крушения и даже убийства.
Освободительно-демократическое общество обрекло М.Н. Каткова на забвение.
Приходит время отдать должное и М.Н. Каткову – издателю журнала «Русский вестник», где был напечатан почти весь корпус русской литературной классики («Война и мир» и «Анна Каренина» графа Л.Н. Толстого, «Преступление и наказание», «Идиот», «Братья Карамазовы» Ф.М. Достоевского, «На ножах» и «Соборяне» Н.С. Лескова, «Накануне», «Отцы и дети», «Дым» И.С. Тургенева, лучшие стихи Ф.И. Тютчева, графа А.К. Толстого, Я.П. Полонского, А.Н. Майкова, А.А. Фета, повести и статьи К.Н. Леонтьева и т. д.); профессору философии Императорского Московского университета; организатору одного из лучших учебных заведений Российской Империи – лицея имени Цесаревича Николая Александровича; редактору-издателю наиболее влиятельной консервативной газеты «Московские ведомости», в которой он почти ежедневно в течение четверти века публиковал свои публицистические статьи, читавшиеся всей Россией.
С 1850-х годов, ведя постоянную публицистическую борьбу со своими оппонентами, М.Н. Катков начал формулировать свое понимание консервативной «охранительной» политики. Истинным прогрессом по его мнению является «улучшение на основании существующего»; историческое развитие государственности – как концентрация власти; особо выделял личное служение монарху.
В 1863-1887 он был редактор-издатель газеты «Московские ведомости», в которой помещал почти ежедневно свои публицистические статьи (после его смерти они были собраны и изданы в 25 огромных томах).
Польское восстание 1863-1864 гг. время становления всеимперской известности публицистических выступлений М.Н. Каткова, против польского сепаратизма (Собрание статей по польскому вопросу. Вып. 1-3. М., 1887) и нигилизма. М.Н. Катков принимает активное участие в реформах Императора Александра II, особенно в области народного просвещения (внедрения классической системы образования, в качестве практического примера основал в 1867 г. Императорский Лицей в память цесаревича Николая)95[1], становясь по выражению современников публицистом не столько газетным, «сколько государственным». В 1882 – Император Александр III за многолетние литературные труды дает ему чин тайного советника.
Все сочувственно отзывавшиеся о деятельности М.Н. Каткова сходились во мнении, что наиболее последовательно в его публицистике выразились вопросы о государственной власти96[1].
Будучи принципиальным противником либерального парламентаризма и конституционализма, М.Н. Катков говорил, что «никто так не ошибается насчет России, как те, которые называют ее демократической страной. Напротив, нет народа, в котором демократические инстинкты были бы слабее, чем в народе русском» и что «в каких бы размерах, силе и форме ни замышляли представительство, оно всегда окажется искусственным и поддельным произведением и всегда будет более закрывать народ с его нуждами. Оно будет выражением не народа, а чуждых ему партий».
В год цареубийства Императора Александра II он писал: «Правительству необходимо сближение с народом, но для этого требуется обратиться к нему непосредственно, а не через представительство какое бы то ни было, узнавать нужды страны прямо от тех, кто их испытывает.… Устроить так, чтобы голос народных потребностей, не фиктивных, а действительных, достигал престола без всякой посторонней примеси – вот задача, достойная правительства самодержавного монарха, вот верный шаг на пути истинного прогресса».
Именно в области государства и Верховной власти, его организующей, М.Н. Катков нашел принципиальное отличие, которое стоит между Западом и Россией.
«Противоположность между нами и Западом, – утверждал он, – в том состоит, что там все основано на договорных отношениях, а у нас на вере. Такое слияние Царя с народом и взаимная их принадлежность друг к другу вели к тому выводу, что всякая царская служба была службой государственной и всякая государственная служба – царской, то же самое были и обязанности».