Речки

Они деловито и неустанно таскали в своё жильё подобранные на улице бесхозные пушинки, конский волос и мягкую шерсть, валявшуюся без дела около собачьей конуры, для оборудования уютного гнездышка. Ранним утром очередная пара, чинно рассевшись на ветках, близко расположенных к скворечнику, устраивала небольшой по продолжительности концерт и, исполнив несколько незамысловатых песен, отправлялась на поиски своего завтрака.

– Кочубей, – объявил в конце марта Земляк, стараясь не показать внутреннего довольного волнения, – завтра у нас начинаются школьные каникулы.

– Ура-а-а! – закричал тот торжествующе. – Теперь-то от души повеселимся.

Стёпка хоть и не ходил ещё в школу, но как манны небесной ждал каникул, когда собирались весной почти все дети их небольшого островка, состоящего из десяти домов. В каждой семье насчитывалось три, а то и четыре подрастающего ребёнка. Вся эта орава, отпущенная на каникулы или ожидающая своего времени для похода в школу, ежедневно собиралась на выгоне (ровные площадки, будто специально оборудованные природой для детских увеселительных игр).

Утром, как только чуточку пригреет солнышко, хозяйки выгоняли овец со двора, передавая их детям, которые обязаны были за ними присматривать. Делать это было не хлопотно, овцы паслись на южном склоне оврага, где снег уже сошёл, и не могли никуда уйти. Овраг одной стороной упирался в разливающуюся речку, другой в лес, ещё полный снега; внизу шумела малая толика вскрывшейся небольшой части оврага, а вверху играли дети. Так получалось, что уйти овцам было просто некуда, и они, подолгу не задерживаясь на одном месте, паслись самостоятельно, ограждённые естественным природным затвором, передвигаясь по замкнутому кругу, с каждым днём расширяемому снеготаянием.

Первыми на пригретые поляны, а было их целых четыре штуки около пятидесяти метров в длину, приходили дошколята и затевали свои игры, затем подтягивались нагулявшиеся накануне ночью, более взрослые.

– Надо сегодня начать с «лунок», – предложил Пискун, желая продемонстрировать новую палку, затейные вырезы на которой ему сделал отец.

– Почему в лунки? – возразил старший из них Донец. – Давайте начнём в салочки.

Однако поддержали его тоже не все, и только после недолгих препираний сошлись на компромиссном решении – перехватить палку. Подбросив её невысоко вверх, Донец схватил её поперёк и, перевернув стоймя, предложил: – Я за, а кто против, берись выше. Перебирая по очереди сжатые кулаки на палке, определилось «за», то есть тот, кто последним смог удержать палку в руке, причём последний имел право выбить её у него картузом.

– Теперь выбираем, кому за стукалкой бегать, – продолжил Димка, – кто с носка закинет палку ближе всех, тот и водит.

В игре бегающий за палочкой мог её поймать, и тогда отбивающий и водящий менялись местами. Ещё в момент удара водящий мог попасть в маленький круг, сделанный в виде лунки. Как правило, им становился последний, неудачно отбивший палочку. Эта игра вскоре им наскучила, потому как азарта в ней было явно маловато.

– Теперь лунки, – снова напомнил о себе Пискун, почти безошибочно определив, что энтузиазма у всех поубавилось.

Дети согласились. Суть игры состояла в следующем: в центре круга делалась лунка, куда помещался небольшой резиновый мяч, на равном расстоянии от неё находились игроки, держа палки в своих индивидуальных лунках. Мяч выбивался из круга, и водящий обязан был вернуть его, не касаясь руками. Все внимательно следили друг за другом, и напряжение достигало своей высшей кульминации тогда, когда водящий начинал приближаться к кругу. Непременно находился смельчак, желающий выбить у него мяч, однако игроки, как только ударивший поднимал свою палку, незаметно занимали его лунку. Вернуться назад он уже не мог и спешно начинал искать освободившееся место, но и водящий тоже не дремал. Начинал водить тот, которому не хватило лунки.

Споры и крики набирали такой накал, которому могли бы позавидовать даже соревнующиеся олимпийские чемпионы.

– Идите к костру, – позвала добровольная повариха Маня, – картошка уже поспела.

Все расселись вокруг костра за импровизированный общий стол, куда ещё утром каждый принёс взятые из дома продукты. В общую кучу складывались бутерброды, яйца, солёные огурцы и хлеб, каждый мог взять то, что ему особо приглянулось. Горячая картошка быстро разошлась по рукам и, круто посоленная, мгновенно исчезала в проголодавшихся ртах.

– Всё, мелюзга, закругляйтесь, – скомандовал Кирюша, один из сыновей тети Поли, у которой на высоких грушевых деревьях росло по осени много спелых плодов, и находилось немало охотников полакомиться ими из многих присутствующих здесь мальчишек, – идите к нам, будем играть в лапту.

Эта игра так увлекала не только детей, но и взрослых, что никто не замечал, как летит время. Перед игрой участники делились на две по возможности равные команды, по школе зная слабые и сильные стороны друг друга. Почти каждый понимал, что если неправильно команды подобрать, то увлечённой игры не получится, и обе стороны быстро потеряют к ней интерес.

По жребию одна команда становилась водящей, а другая нападающей. У нападавшей команды был маленький мяч, который следовало отбивать в сторону водящей. Мяч били по очереди, если он улетал далеко, то бивший мог в одиночку или с теми, кто неудачно ударил, сбегать до определённой черты и вернуться назад, вновь получив право бить в порядке очереди. Водящие имели право ловить мяч голыми руками или подставить картуз. Если это им удавалось, то команды менялись местами. Отскочившим от земли мячом можно было салить нападающего игрока, и если он не смог в обратную пересалить, то игра продолжалась без изменений.

Увлеченно играли почти до захода солнца, и уставшие пригоняли домой овец.

– Сегодня молочный кулеш на ужин, – встречала радостно мать и усаживала всех за стол. Кулеш был вкусным, но не очень сытным, и за один присест дети опорожняли весь чугунок.

Однажды Стёпка так нагрузился кулешом, что его живот стал круглым, будто барабан, обтянутый кожей, и было очень трудно дышать.

– Ты скажи несколько раз, – посоветовала мама, видя его мучения, – дай Бог мне проваляться, чтобы так больше не наедаться.

Следуя совету матери, он усердно стал шептать нужные слова, но это не очень-то помогло, пока, мучаясь животом, он не забылся в неспокойном сне. А утром всё как-то само собой прошло.

Иногда старшие, не зная, как себя развлечь, а больше от безделья, чем за надобностью, подбивали младших на драку между собой. Захар, здоровенный детина, окончивший школу в прошлом году и учившийся в городском ГИТУ (в среде учащихся расшифровывалась эта аббревиатура очень просто – тупой подался учиться в город), подбивал детей на драку.

– Давай, Ванька, покажи, что ты не слабак и не робкого десятка.

Ванька, сын охотника, который всегда брал его с собой зайцев гонять, был рослым и очень подвижным. Кочубей, будучи сверстником, не раз сходился с ним в драке. Ванька был труслив, но задирист, его коронка не отличалась секретом, известна всем – ударить несколько раз и смотреть. Если противник не сопротивляется, он налетал на него, будто петух. Если же встречал отпор, то быстро отбегал, а при отсутствии свидетелей смело бросался наутёк.

– Тут мне и драться то особо не с кем, – решил сразу же запугать присутствующих воинственный пацан, – почти запросто любого одолею.

Стоявшие в кругу ждали нападения, кто безропотно и обречённо, а кто с ответной агрессией. Ванька наскакивал на каждого, пытаясь непременно разбить нос. Кочубей не стал ждать атаки, а сам бросился вперёд на желающего покрасоваться Ваньку, резко выбросив два прямых удара, угодивших в ненавистное и задиристое лицо. Тот так опешил, что даже сдачи не подумал дать. Вытирая рукавом обильно текущую из носа кровь, явно струсив, но стараясь не показать вида, пригрозил:

– Ну, погоди, Кочубей, только попадись мне, я тебя ещё не так разукрашу.

– Иди, иди, художник, – беззлобно ответил соперник, – потренируйся сначала.

Ближе к вечеру Стёпка заторопился к соседям, где дядя Петя по прозвищу Батя должен гнать самогон, и ему не хотелось упустить возможность посидеть у костра и послушать нескончаемые рассказы о воинских подвигах.

Служил Батя в кавалерии и, по слухам, был неплохим бойцом, о чём свидетельствовали ордена, висевшие на гимнастёрке, которую надевал весной в День Победы. Жену свою он привёз в родительский деревянный дом, для прохлады покрытый снаружи и изнутри штукатуркой. Девушке особо выбирать было не из кого – многих парней и мужиков забрала война, а других крепко любящая свой народ власть отправила в холодные сибирские края, дав в руки кайло, добывать для неё красивую, сытую жизнь. Забрал он молодую жену из подмосковного небольшого городка, куда по дороге домой заехал к однополчанину. Гуляли, вспоминали погибших друзей и клялись не забывать ни их, лежащих в чужой земле, ни своей боевой дружбы. К ним в гостеприимном веселье присоединились девушки, одна из которых понравилась бравому кавалеристу. Получилось, что женился он в радостно пьяном угаре, встретившись с первой подвернувшей девушкой и покувыркавшись в её койке почти неделю, а затем, чуть протрезвев, предложил руку и сердце.

– Пойдешь за меня? – спросил утром, после очередной буйно проведённой ночи.

– Пойду, – недолго думая, согласилась она.

Привёз он её домой на радость старенькой матери, которая все глаза проглядела, ожидая его с войны.

– Ну, Сашка, – говорил не раз он, целуя свою жену, – теперь заживём, война кончилась, сад молодой посадим, скотину купим.

– Да, да, Петенька, – безропотно соглашалась она, натерпевшись страху и отчаяния в голодные военные годы.

Жена ему досталась мужиковатого склада, сильная и работящая. Звали её Сашей, она могла ходить в одиночку за сохой и была влюблена в лихого бывшего кавалериста без памяти.

Зажили они своим домом, завели большое и крепкое хозяйство, произвели на свет трёх сыновей и одну дочку.

Кочубей часто играл с их детьми и знал всю подноготную соседской жизни. К добротному их дому были присоединены, огороженные с трёх сторон от завистливо наблюдательного взгляда соседей, хозяйственные постройки. В одной стороне хранилось сено для скотины, а в другой – сама скотина от молодняка до взрослых особей. Третья сторона использовалась для приготовления самогона под небольшим навесом, четвёртой служила стена дома, на которой были развешаны хозяйские инструменты, тазы и объёмистые кастрюли.

У третьей стены, к радости хозяина, лежала на двух больших и плоских камнях двухсотлитровая бочка с квадратным вырезом посередине. В неё засыпалась крупно нарезанная сахарная свёкла, частью со своего приусадебного участка, частью украдкой принесённая с колхозного поля. В свеклу добавлялась тёплая вода вместе с дрожжами, которые, отбирая из свеклы сахар, превращали его в бражку, являющуюся основным материалом для самогона.

Когда процесс заканчивался под зорким наблюдением и к удовольствию хозяина, к бочке приставлялся змеевик, наподобие длинного корыта с двумя загнутыми трубами.

Задача детей была поддерживать слабый огонь, разведённый под бочкой.

– Смотрите, огольцы, – так любил дядя Петя называть своё и чужое подрастающее поколение, – не переборщите с огнём, который должен равномерно гореть, – наставительно разъяснял он. – Если огня будет много, может вместо самогона барда пойти, а если мало, то до утра здесь загорать будем.

Поджидая терпеливо, когда из змеевика потечёт самогон, дядя Петя рассказывал огольцам о своём детстве и о существующих ранее порядках до революции. Был он неплохим рассказчиком, и они, раскрыв рот, ловя каждое слово, с удовольствием слушали.

Не раз Кочубей был свидетелем того, как дядя Петя, самогону напившись, жаловался своей матери:

– Не могу больше, – размазывая по щекам пьяные слёзы, – достало всё, мы из этой нищеты никогда не выберемся.

– Да ты ещё нищеты-то не видал – укоряла его престарелая мать, сгорбленная годами почти до самой земли.

– Уйди, – ревел, зверея, сын от этих справедливых слов матери, – убью.

Видя пьяный разгул мужа, рослая жена его молча брала в охапку детей и вместе со свекровью пряталась в доме, где жил Кочубей, и часто оставалась ночевать. Дети только радовались соседям и устраивали потешные игры, иногда с успехом копируя взрослых. Видя их забавы, те умилялись похожести очередной копии, узнавая в них свою или соседскую жизнь, и с удовольствием смеялись.

Протрезвев, хмурый Пётр утром выводил из стойла коня и молча, пряча глаза, отправлялся пасти колхозное стадо.

– Власть эта грёбаная продыху не даёт, – хрипел он в другой раз, изрядно приложившись к большому, называемому в народе «губастому стакану», – то им кур бесплатно подавай, то яйца, то налог за яблони плати, то за землю, когда только нажрутся.

– Терпеть надо, Петя, терпеть, – пыталась успокоить его жена.

– Да что я, раб, что ли, – резонно возражал он жене, – сколько же терпеть надо? Когда мы по Европе освободителями шли, видал, как там люди чисто, опрятно да сытно живут.

– Ой, Петя, не буянь ты так, – пугалась Александра, – не дай Бог, услышит кто да и стуканёт властям.

– Да пусть стучат, – горячился он.

– Эх, жизнь, да разве это жизнь, сосед соседа боится, прячемся друг от друга, поговорить не с кем, да разве за эту жизнь мы воевали? – В сердцах, громко ругаясь и на чём свет, кляня неудачную жизнь, оставлял жену и шёл в хозяйские постройки, где был припрятан самогон.

Однажды утром с большого похмелья он, перегоняя стадо, заприметил свою старшую дочь, возвращающуюся домой из города, где работала на фабрике по изготовлению валенок. С мгновенно перекосившимся от злобной ярости лицом, наезжая разгорячённой лошадью, со всего плеча, будто скотину, хлестанул взрослую девку вдоль спины. Та, охнув, присела и накрыла руками голову.

– Запорю стерву, – орал он, раз за разом со свистом опуская кнут на согнутый девичий стан.

– Стой. Я тебя сейчас так хлестану, не посмотрю, что командиром был, – попёр на него подручный, с которым на пару пасли колхозное стадо, наезжая на него своим конём и хватая лошадь за удила.

Увидев заступника, Пётр как-то сразу сник и, ни к кому не обращаясь, произнёс:

– Слушок прошёл, будто гуляет в городе с парнями, кабы в подоле не принесла.

– Пусть гуляет, – возразил подручный, – это её жизнь, как судьбой назначено, так и будет.

В этот день дочь, молча собрав свои нехитрые пожитки, никому ничего не сказав, навсегда ушла из родительского дома.

Когда в очередной раз он варил самогон, дети, радуясь горящим дровам, испекли картошку и только собрались её отведать, были немало удивлены предложению снять пробу.

– Ну что, мужички-огольцы, попробовать не хотите? – обратился к ним дядя Петя, проглатывая образовавшуюся во рту обильную слюну. – Под картошечку, да с зелёным лучком, вкусненько, поди, будет.

Стесняясь предложения, но не желая ударить лицом в грязь, рисуясь друг перед другом, не отказались.

– Наливай, – решился Кочубей и, взяв кружку в руки, залпом выпил. Тёплый самогон с душным отвратительным запахом обжёг все внутренности, голова закружилась, и тело стало неузнаваемо тяжёлым.

Поперхнувшись, закашлялся, сквозь навернувшиеся слёзы еле выдавил из себя:

– Дрянь какая-то, ничего вкусного в ней нет.

– Ты водичкой запей, и всё нормально будет, – засмеявшись и явно довольный собою, посоветовал хозяин.

Его дети по очереди приложились к кружке и тоже не получили ожидаемого удовольствия, которое щедро было обещано. Кочубей выпил из чисто познавательного интереса, ему давно хотелось проверить слова пьяного соседа, протрезвевшего после очередного самогонного возлияния и утром обычно говорящего в оправдание своим поступкам хорошим или плохим:

– Хоть убейте меня, хоть зарежьте – ничего не помню.

Через некоторое время ноги Стёпки налились свинцовой тяжестью и, сделавшись ватными, отказывались слушаться. Держась за стену, а по её окончанию за забор своего дома, он ушёл к себе в сенцы и упал в тонкую соломенную подстилку для коровы, давно превратившуюся в труху, забывшись в беспокойном и долгом сне.

Утром мать, узнав о подробностях соседского угощения и устроив ему изрядную головомойку, попросила сынишку:

– Ты, Стёпка, от самогонки подальше держись, зло это страшное.

– Я больше не буду, противная она, – пообещал мальчуган, рассказав матери причину своего эксперимента.

Когда в очередной раз сосед попытался оправдаться за прошедшую пьянку, Стёпка постарался его опередить:

– Не ври, – встав перед Батей в решительную позу и по-боевому широко расставив для твёрдой устойчивости свои маленькие ноги, – всё ты помнишь.

– А ты почём знаешь? – опешил бывший кавалерист. Тогда Кочубей рассказал ему о своём эксперименте, главным героем и невольным участником которого стал ничего не подозревающий взрослый дядька.

– А кто меня два месяца назад своей вонючей самогонкой угощал?

Вытаращив от удивления глаза, оценивающим взглядом внимательно и долго посмотрев на стоящего перед ним решительного мальчишку и покачав головой, сосед молча удалился.

– Смотри, отец, – изрядно набравшись, часто обращался Батя к своему старому и больному родителю, сетуя на проблемную жизнь в поисках нужного ответа, – ты в единоличном хозяйстве ранее трудился, разве так было?

Отец, лёжа на печи, не подавал голоса и не встревал в разговор, готовясь не сегодня так завтра отойти в мир иной, откуда ещё никто не возвращался, чтобы подтвердить поповские небылицы о сытной загробной жизни. Хотя многие знающие дельные грамотеи убеждали население, будто есть рай небесный с омолаживающими яблоками и ад с чертенятами.

– Человек хозяином себя чувствовал, хлеборобом, – не получая ответа, надрывался пьяный сынок.

Изрядно состарившийся его папаша, ранее работающий в различных городах по найму, приехал к сыну совсем недавно, войдя в дом со словами: «Приехал я к тебе, Петруха ты мой, помирать, чай, не долго мне куковать на этой грешной земле осталось». Пытавшегося было возразить сына оборвал резко: «Будя чепуху-то молоть, я себя знаю, – и немного помолчав, добавил, – сырая землица зовёт…»

Его подрастающие внуки со страхом смотрели на лежащего на печи старенького деда, пугались, страшась перед ожиданием неминуемой смерти. Прожил он не более полугода и умер в ненастный осенний день. Его родня, уже мысленно давно готовая к этому событию, приняла его смерть как должное и, чуть погоревав, быстро забыла, занятая насущными проблемами. Сосед с каждым годом всё больше и больше прикладывался к бутылке.

– Убьёт, – ужаснулся Кочубей в другой раз, когда увидел, как еле державшийся на ногах пьяный Батя замахнулся ломом на родную мать, сгорбленную от старости и ревматизма старушку, мелким семенящим шагом пытавшуюся убежать от своего сына. – Когда же ты сдохнешь, стерва, – хрипел он, догнав упавшую женщину, затем с силой ударил ломом рядом с ней по земле, – ведь находишь злые и обидные слова, чтобы меня ущемить да раззадорить?

– Да я и так молчу, молчу, – лепетала насмерть перепуганная мамаша.

– Молчи, знай, держи свой зловредный рот на замке, целее будешь, – поднял он угрожающий тяжёлый лом на плечо и, грузно переваливаясь с ноги на ногу, будто гусак впереди своего стада, зашагал к дому.

Однажды старший брат Кочубея, зайдя к нему за топором, свой куда-то задевался, увидел соседа, болтающегося в петле. Не растерявшись, забежал к ним в дом и схватив нож, лежащий на столе, перепугав до смерти присутствующих женщин, перерезал верёвку. Посиневший конник кулем рухнул в сенцах на землю. Выскочившие за ним бабы, увидев обездвиженное тело, принялись голосить, будто по покойнику. Однако Пётр оказался живучим, он сначала натужно вздохнул, сипло втянув в себя воздух, а затем часто-часто задышал, заходясь кашлем и покрываясь сизо-бордовым цветом.

– Видимо, срок мой ещё не пришёл, – встал он на дрожащие колени, а затем, опираясь на брата, приподнялся в полный рост. Отныне старый вояка, получивший изрядный нагоняй от матери и жены, зарёкся больше не пить.

– Всё, брошу, надоела, будь она проклята.

– Ну, вот и хорошо, – поддержали его довольные женщины.

Несколько месяцев к самогону он не прикасался, твёрдо держа данное слово, но в зимнюю стужу, похоронив насильно, против его воли введённого в колхоз отца, безрадостно закончившего жизненный путь на этой грешной земле, снова запил.

– Ты, Колька, уже значительно вырос, уже вон и выше родителей вымахал, – после очередного запоя отца часто подзуживала сына отчаявшаяся мать, – пора бы тебе с ним по-мужски разобраться.

Отца своего он уже не очень боялся, физически окрепший молодой организм требовал выхода, однако, чувствуя в себе созревшую силу, старался сдерживать иногда приходящие порывы в нравоучительных действиях к своему постаревшему родителю. Ничего плохого отец ему не делал, разве что иногда доставал своими нравоучительными беседами. Обидно было только за женщин, которых тот в пьяном угаре материл на чём свет стоит и грозился физически проучить, но далее угроз дело никогда не доходило.

– Только ты теперь моё заступничество, – в очередной раз жаловалась мать, – только ты сможешь его окоротить, совсем терпения моего больше уже не стало.

Как вода точит камень, так и вечное жалобное нытьё матери взяло верх над разумом. Однажды, выпив с угощавшим его родителем небольшую дозу самогона, не сдержался и избил его, изукрасив в синяки всю физиономию.

Мать тихо радовалась содеянному покровительству любимым сынком, а он с этого дня стал бояться разве что огласки перед соседями, которые однозначно будут его сторониться, будто нелюдя.

«Отблагодарил сынок, так отблагодарил, – равнодушно думал бывший сабельный рубака, – за мой труд для него, за новую избу и за яркую чехословацкую «Яву» с коляской, отданную в качестве подарка к очередному дню рождения».

Загнав стыд и совесть в самый дальний угол своей подлой душонки, его сынок продолжал жить, тихо радуясь одержанной победе. Отец просто перестал его замечать, окончательно поняв, какого упыря воспитал с молчаливого согласия матери, даже не попытавшейся осудить действия своего созревшего чада, и однажды сказал, как отрезал, за хорошо обдуманной ненадобностью:

– Живи как знаешь, но не жена ты мне более.

Они продолжали существовать вместе, будто добропорядочные соседи, стараясь не замечать друг друга и не говорить обычных слов приветствия, обедали тоже порознь. Каждый готовил себе еду, уединившись в своей жизненной скорлупе.

По истечении двух с небольшим лет лошадь привезла его мёртвого в санях. Ездил он в гости к своей родне в соседнюю деревню и, изрядно перебрав горячительного напитка, любовно называемого в народе «чудотворцем» собственного производства, крепким, аж до вышибания слезы при употреблении, в дороге замёрз.

Скирда

Кочубею хорошо запомнился первый трудовой день с родителями и старшим братом. В тот день мама разбудила всех рано, когда за окном лишь забрезжил рассвет. Гремя кастрюлями у печки, она ласково попросила:

– Вставайте, дети! Сегодня всей деревней идём скирдовать. Умывайтесь и садитесь завтракать, – озаряясь улыбкой во всё лицо, добавила, – вас ждут тёртики со смородиновым чаем.

От призывных слов матери Стёпка, сладко потянувшись, проснулся и заспешил к столу. Вся семья была уже в сборе, предвкушая вкусную еду. Тёртики мама готовила из картошки с мукой, обжаренными в подсолнечном масле, ещё их называли картофельными лепешками, и горячими подавала на стол.

– Куда раньше старших, – сердясь, проговорил отец и ловко ударил, как ему казалось, несильно, сестрёнку в лоб деревянной ложкой, которой собирался хлебать тюрю, отдельно для него приготовленную (квас с накрошенным хлебом, круто заправленный зелёным луком и варёным яйцом).

Она негромко заплакала, слёзы от обиды градом покатились по лицу. Немного расшалившиеся дети разом притихли, продолжая есть молча. Кочубей, жалея сестру, подумал: «Зачем надо было ложкой бить, можно просто сказать, как в подобных случаях делает мама, – обиды нет, а результат всегда налицо».

– Нинка, хватит мокроту разводить, – решительно распорядился отец, – ты остаёшься дома смотреть за маленьким братом и убираться по хозяйству.

Поев картофельных лепёшек и запив их вкусным чаем с толчёной смородиной, Стёпка стал собираться в поле, гордясь и робея оттого, что ему предстоит сегодня скирдовать. Накануне отец пообещал взять его с собой и научить ездить на лошади, тянущей волокуши.

Колхозники собирались у кромки поля. Скошенная накануне вика лежала в валках и, несколько раз перевернутая, подсохшая, ждала уборки.

– Пожалуй, начнем, – призвала к действию бригадир Валька Воробьёва, привыкшая не только командовать, но и помыкать людьми, будто своей собственностью.