Тысяча и одна ложь. Лампа Магрибинца.

На каждой плите был вырезан знак.

Я присел и посмотрел на первый ряд. Пять плит, пять знаков. Змея. Рыба. Серп. Глаз. Ладонь.

Серп. Луна.

Второй ряд, насколько доставал свет: дерево, волнистые черты, ещё одна змея, звезда, птица. Третий ряд терялся в полутьме, но и там были волнистые черты.

«Спи, сынок. Луна над крышей».

Я нашёл на полу камешек, маленький, с орех, и бросил его на плиту с рыбой, соседнюю с луной. Камешек стукнул и остался лежать. Ничего не случилось. Слишком лёгкий. Плита, наверное, срабатывает на вес человека.

Я выдохнул и тихонько, почти про себя, запел:

— Спи, сынок. Луна над крышей...

И шагнул на серп.

Плита подо мной чуть дрогнула. Щёлкнуло что-то глубоко внизу. Я замер, стоя на одной ноге. Плита держала.

— Две воды — в один арык...

Второй ряд. Волнистые черты, вторая с края. Шаг. Держит.

Третий ряд. Я поднял светильник. Змея, звезда, волны, птица, глаз. Волны посередине.

— ...в один арык.

Шаг. Держит.

И тут Бакшиш, которому надоело сидеть у меня за пазухой в темноте и тишине, высунул голову, увидел впереди, в свете огонька, что-то, что ему понравилось, и прыгнул.

Он приземлился на соседнюю плиту. На змею.

Плита ушла вниз. Не рухнула, а просто беззвучно провалилась, как люк, и под ней была чернота. Бакшиш заверещал, взмахнул лапами и полетел в эту черноту.

Я не думал. Я не успел подумать. Я выбросил руку, упал на колени на своей плите с волнами, светильник выпал из другой руки и покатился, и я схватил что-то пушистое и длинное. Хвост.

Бакшиш висел над дырой вниз головой, и визжал, и извивался, и пытался укусить мою руку. Я тянул. Где-то далеко внизу, в черноте, долго, очень долго падало что-то, что сорвалось вместе с плитой, и наконец плеснуло. Вода. Глубоко.

Я вытащил Бакшиша и прижал к себе. Он трясся и визжал мне в ухо.

Светильник лежал на краю моей плиты, на боку. Масло вытекало, но фитиль горел. Я подобрал его, дрожащими пальцами поправил фитиль. Масла осталось на донышке.

— Ещё раз, — сказал я Бакшишу хрипло, — и я тебя сам туда брошу. Понял?

Бакшиш залез ко мне за пазуху, свернулся в комок и больше не высовывался.

Я встал. Колени тряслись. Я запел снова, с того места, где остановился, и голос у меня тоже дрожал:

— Над водой звезда повисла...

Четвёртый ряд. Звезда. Шаг.

— Птица спит...

Пятый ряд. Птица, галочка с точкой. Шаг.

— ...гора молчит.

Шестой ряд. Треугольник. Шаг.

— А в отцовской медной лампе огонёк до дня горит.

Седьмой ряд. Язычок пламени. Шаг.

И я стоял на краю зала, перед проходом, а позади меня в свете дрожащего огонька лежали тридцать пять плит, и одна из них зияла чёрной дырой.

Спасибо, Мустафа, подумал я. Спасибо, что пел жене колыбельные.

Проход за полом песни вёл вниз, по ступеням, в коридор. И в коридоре был звук.

Я услышал его ещё на ступенях. Мерный, глухой, тяжёлый. Тум. Тум. Тум. Как будто где-то за стеной работала огромная мельница. И под ним шум воды.

Коридор был прямой и довольно широкий, в два человеческих роста. По обе стороны в стенах были ниши, в каждой нише стояла фигура. Высокая, в человеческий рост, тёмная, металлическая. Бронзовые воины. В шлемах, в чешуйчатых доспехах, с лицами, на которых время стёрло черты. Каждый держал в руках кривой клинок.

Я сделал шаг, и первый воин справа ударил.

Клинок со свистом пронёсся поперёк коридора, на высоте груди, и ушёл обратно в нишу. Воин вернулся в прежнюю позу. Через два удара сердца — снова. Свист, клинок, возврат. Тум. Тум.

Я стоял и смотрел.

Я жонглировал с двенадцати лет. Три мяча, потом четыре, потом ножи, потом горящие факелы. Жонглирование — это ритм. Ты не следишь за каждым мячом, ты чувствуешь такт и попадаешь в паузы.

Здесь был такт. Мерный, как стук мельницы. Где-то за стеной вода вращала колесо, колесо вращало кулачки, кулачки дёргали рычаги, и рычаги махали руками бронзовых воинов. Тупая, древняя,безупречная машина. Она не знала, кто идёт. Она просто махала.

Воинов было восемь. По четыре с каждой стороны. Они били по очереди, с небольшим сдвигом, как клавиши под пальцами пианиста. Я смотрел долго, пока не поймал рисунок. Раз, и два, и три, и четыре. Правый, левый, правый, левый. Между ударами — пауза в один вдох.

Я прошёл первого. Второго. Третьего. Проскальзывал в паузу и замирал в безопасной зоне между нишами, пока следующий клинок проносился передо мной.

Четвёртый бил неровно.

Я не заметил этого, пока не шагнул. Его механизм, наверное, износился за века, и он опаздывал. Совсем чуть-чуть, на половину удара. Я шагнул в паузу, которой не было, и клинок полоснул меня по левому предплечью.

Боль была острая, горячая, и я услышал, как рвётся ткань рукава. Я рванулся вперёд, мимо пятого, мимо шестого, седьмого, восьмого, не считая, на одном страхе, и вывалился в конец коридора, на ступени, ведущие вверх.

По руке текла кровь. Порез был неглубокий, но длинный. Я зажал его ладонью, сел на ступеньку и посидел немного, пока не перестали трястись руки. Потом оторвал полосу от подола рубахи и перевязал.

Масла в светильнике почти не осталось.

А наверху, над ступенями, был свет.

Я поднялся по ступеням и вошёл в сад.

Сначала я просто стоял. Долго, может быть, минуту, может, больше. Смотрел и не мог сдвинуться с места.

Это была огромная пещера. Настолько огромная, что я не видел её дальнего края, он терялся в сиянии. Свод уходил вверх, как купол собора. И с этого свода вниз падал свет.

Настоящий дневной свет. Столбами. Откуда-то сверху, из каких-то невидимых отверстий, прорезанных в толще горы, в пещеру падали лучи, и каждый луч попадал на зеркало. Огромные круглые зеркала из полированной бронзы стояли на треногах по всей пещере, наклонённые под разными углами, и отражали свет дальше, друг другу, в стороны, вниз, вверх. Лучи перекрещивались, дробились, дрожали. Весь воздух в пещере был пропитан золотым светом, как вода мёдом.

А в свете стояли деревья.

Бронзовые. С толстыми стволами, покрытыми насечками, как кора. С ветвями, раскинутыми во все стороны. На ветвях листья, тонкие, как бумага, и они чуть шевелились от сквозняка и звенели, тихо-тихо, как далёкие колокольчики. А между листьями висели плоды.

Красные. Синие. Зелёные. Белые. Бирюзовые.

Камни.

Огромные, с грецкий орех, с кулак. Красные, как вино на просвет, это, наверное, и есть те лалы, о которых говорили ювелиры на базаре. Синие, глубокие, как вечернее небо, с золотыми искрами внутри: лазурит. Зелёные, прозрачные, как вода в горном озере. Жемчуг гроздьями, как виноград. Бирюза. Каждый висел на тонкой нити, и когда свет падал на него, он вспыхивал, и по стенам пещеры бежали цветные зайчики.

Под деревьями по каменному полу бежала вода. Узкие каналы, выложенные камнем, журчали, сливались и расходились. Та самая вода, что крутила колесо за стеной и махала руками бронзовых воинов.

А на ветвях сидели птицы. Бронзовые, маленькие, с раскрытыми клювами. Когда сквозняк проходил по пещере, птицы пели. Тихо, тонко, чисто. Свистели, как свистят глиняные свистульки на базаре, только нежнее.

Я стоял у входа и думал, что никто мне не поверит.

Потом подумал, что, если бы у меня была камера, это был бы лучший выпуск в истории канала. И сразу подумал, что всё равно никто бы не поверил. Сказали бы: графика.

Бакшиш высунул голову из-за пазухи, посмотрел на деревья и издал звук, какого я от него ещё не слышал: тихий, восхищённый стон.

— Нет, — сказал я ему. — Нельзя. Слышишь? Ничего нельзя.

«Не трогай ничего, кроме лампы». Я видел, что камни висят на нитях. Видел, что нити уходят вверх, в ветви, и дальше, внутрь стволов. Я не знал, что там, внутри, но догадывался: такие же рычаги, как у воинов. Такие же кулачки.

Я пошёл по саду. Осторожно, по дорожке между каналами, стараясь не задевать ветки.

Лампа стояла в самом конце.

В дальней стене пещеры была ниша, большая, высокая, обрамлённая резьбой. Над нишей — та же шестиконечная звезда в круге. В нише, на каменном постаменте, стояла лампа.

Простая медная лампа с носиком и ручкой, закрученной в петлю. Не золотая, не драгоценная, ничем не украшенная. Одна среди всего этого сияния, как нищий на свадьбе.

И она горела.

Маленький ровный огонёк на кончике фитиля. Я подошёл вплотную и смотрел на него, и волосы у меня на затылке медленно вставали дыбом.

Лампа горит несколько часов, если в неё налить масла. Полдня, если лампа большая. Эта лампа была маленькая. Сколько лет эта пещера была закрыта? Абу-ль-Касим говорил, дед построил её «до моего рождения». Пятьдесят лет назад? Сто? Кто-то должен был прийти сюда сегодня утром, или вчера, и налить в неё масло. Кто-то, кто прошёл по полу песни, мимо бронзовых воинов, через шепчущий зал. Или пришёл другой дорогой.

Я огляделся. Сад сиял, звенел и пел. Никого не было.

Я снова посмотрел на лампу. И увидел вмятину.

На боку, под ручкой. Округлую вмятину, похожую на след от большого пальца, будто кто-то когда-то сжал горячую медь.

Я знал эту вмятину. Я держал её в руках десять дней назад, в торговом куполе в Бухаре, под камерой, и объяснял семистам тысячам подписчиков, почему лампа тёплая и почему она поёт. Я перевернул её тогда и показал донышко. На горлышке была гравировка, строчка вязи, стёртая, как на старой монете.

На горлышке этой лампы была гравировка. Строчка вязи, стёртая, как на старой монете.

Та же. Буква в букву, насколько я мог судить, не умея читать.

«Ты свою ещё не потёр».

Я стоял перед нишей, и мне было холодно, как в зимнюю ночь. Холоднее, чем в шепчущем зале. Холоднее, чем когда воин полоснул меня по руке.

Совпадение, сказал я себе. Лампы делали по одному образцу. Сотнями. Тысячами. Вмятины на медных лампах бывают у всех, потому что медь мягкая. Гравировка у всех одинаковая, потому что это стандартная надпись, благословение или имя мастерской. Апофения. Мозг ищет знакомое. Ты устал, ты ранен, у тебя шок.

Я протянул руку и взял лампу.

Она была тёплая. Не горячая, а тёплая, как живая. От огонька. Конечно, от огонька.

Мой глиняный светильник совсем догорел, фитиль шипел в сухом донышке. Я задул его и сунул за пояс. Медную лампу я держал за ручку, и огонёк на её носике горел ровно, не дрожа.

Ничего не случилось. Никакой гром не грянул, никакая дверь не захлопнулась. Сад сиял, птицы пели.

Я выдохнул и повернулся, чтобы идти обратно.

И в этот момент Бакшиш выпрыгнул у меня из-за пазухи.

Я не успел. Он пролетел над каналом, вцепился в ветку ближайшего дерева, взлетел по ней, как по лестнице, и сорвал с неё большой красный камень, горящий, как уголь.

Нить лопнула с тонким звоном.

Где-то внутри ствола щёлкнуло.

Потом внизу, под ногами, глубоко в горе, что-то тяжело ухнуло. Пол вздрогнул. Каналы, по которым текла вода, вдруг вздулись, и вода хлынула через край. Со свода посыпалась мелкая каменная крошка. Одно из бронзовых зеркал, стоявшее у входа, медленно наклонилось и рухнуло с оглушительным звоном, и свет в пещере дрогнул и потускнел. За стеной, где работало колесо, стук стал чаще. Тум-тум-тум-тум.

Бакшиш свалился с дерева мне на плечо, вцепился мне в волосы и замер. Щёки у него были раздутые, как будто он набил их урюком.

Я побежал.

Через сад, по воде, уже заливавшей дорожки, скользя, оступаясь. Птицы на ветвях свистели пронзительно, все разом, на разные голоса, как стая испуганных скворцов. Вниз по ступеням, в коридор воинов.

Воины махали быстрее. Колесо за стеной, подгоняемое водой, раскрутилось, и клинки мелькали теперь чаще, почти без пауз. Я остановился на нижней ступени, и такт вбивался мне в голову: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Вода текла по коридору мне по щиколотки.

Раз. Я прыгнул. Мимо первого, мимо второго. Четвёртый, неровный, опаздывающий — теперь он бил почти в такт, и я проскочил. Пятый. Клинок свистнул у самого уха. Шестой, седьмой. Восьмой рассёк воздух у меня за спиной, и я услышал, как он звякнул о камень.

Ступени наверх. Пол песни.

Вода заливала и его. Она шла по плитам тонкой плёнкой, и знаки под ней расплывались. Я встал на краю, на плите с пламенем, и запел. Вслух, громко, уже не шёпотом. В обратном порядке, задом наперёд, так что песня рассыпалась на куски:

— Огонь! Гора! Птица! Звезда! — Шаг, шаг, шаг, шаг. — Вода! Вода! — Мимо чёрной дыры, где раньше была змея. — Луна!

Шепчущий зал. Ветер снаружи, видно, поднялся, и голоса больше не шептали. Они кричали. Выли, стонали, ревели «уходи!» и «вор!» на древнем языке, со всех сторон, и огонёк лампы у меня в руке рвался и трепетал, и я бежал, прикрывая его ладонью.

Бронзовая дверь. Круглая комната. Лаз.

Я лёг в лаз с лампой в вытянутой руке и пополз вверх. За мной, сзади, из комнаты, в лаз затекала вода, холодная, как лёд, она подтекала под живот и под колени, и я полз быстрее. Раз-два. Локоть. Колено. Лампа. Двести. Двести десять.

Впереди, в конце лаза, появился свет. Жёлтый, дрожащий, тёплый. Факел.

Я подполз к самому концу. Дыра выходила в каменную комнатку под плитой, и над дырой, с факелом в руке, на коленях, стоял Абу-ль-Касим. Лицо у него было мокрое от пота и красное от огня. Глаза горели.

Он смотрел не на меня. Он смотрел на лампу.

— Дай лампу, сынок, — сказал он ласково и протянул руку.