Шёпот в темноте

Глава

ПРОЛОГ. НИКТО НЕ ВЕРИТ В ТИШИНУ

Ноябрь сочился сквозь щели старых окон, как чужая болезнь. Джек стоял на краю крыши и смотрел вниз. Там, на асфальте, меловой контур обнимал пустоту. Час назад здесь лежала женщина. Теперь её везли в морг, а Джек курил и думал о том, что слух — это проклятие. Он всё ещё слышал её крик. Это было невозможно — с его повреждёнными барабанными перепонками, с этим старым, шипящим аппаратом, который висел на левом ухе, как ржавый якорь спасения. Но крик пробивался откуда-то изнутри, из того места, где память хранит звуки, даже когда уши уже не работают. Три года назад взрыв на химзаводе «Дюпон» отнял у него правый слуховой нерв полностью, а левый — почти. Он стоял в двадцати метрах от эпицентра, когда рванул реактор. Врачи вытаскивали осколки из его спины три часа. Потом сказали: «Чудо, что вы живы». Джек тогда ответил: «Чудеса для богатых. А я — бедный и злой». Теперь он носил старый советский аппарат, который шипел как рация на последнем выдохе, и иногда ловил обрывки чужих голосов — громких, отрывистых, как команды на плацу. Но некоторые звуки пробивались сквозь глухоту сами. Крик, например. И шёпот. И хруст снега под ногами убийцы. Эти звуки он слышал кожей, костями, самой старой, животной частью мозга, которая отвечает за страх. — Слезай, Джек, — сказал сержант ОХара снизу. Голос ОХары был басом, и Джек улавливал его лучше других. — Мёртвым не поможешь. А живым наплевать. Джек затушил сигарету о парапет. В темноте отразилось его лицо — сорок два года, шрам над левой бровью от первой пули, глаза, которые видели слишком много, чтобы когда-либо смотреть на мир с надеждой. Он слез с крыши, поправил аппарат, который съехал от резкого движения, и ушёл в дождь. ОХара крикнул что-то вслед, но Джек не стал разбирать. Новое дело ждало его в конторе на Гнилой улице. Старое дело — та женщина на асфальте — теперь было мёртвым, как и она сама. Полиция назвала это самоубийством. Джек знал, что это ложь. Но доказательств не было. Как всегда.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ СЛЫШИТ БОЛИ

Контора Джека помещалась в подвале бывшей пекарни на углу Гнилой улицы и Третьего переулка. Потолок давил, стены пахли дрожжами, мышами и безнадёгой. На двери, прикрученной ржавыми петлями, висела вывеска: «ДЖЕК. ЧАСТНЫЙ СЫЩИК. БЕРУСЬ ЗА ДЕЛА, ОТ КОТОРЫХ ОТКАЗАЛИСЬ ДАЖЕ ПОЛИЦЕЙСКИЕ». Ниже, шариковой ручкой, было приписано: «ИЩУ СВИДЕТЕЛЕЙ С ГРОМКИМИ ГОЛОСАМИ». Шутка, которую никто не понимал. Или понимали, но не смеялись. Джек сидел за столом, положив ноги на рассохшуюся столешницу, и пил виски из горла. Не из стакана — стаканы он бил в приступах ярости, когда аппарат начинал шипеть особенно невыносимо. Перед ним на столе лежало закрытое дело Анны Ковальски — девушки двадцати трёх лет, которую нашли в коллекторе под Седьмой авеню. Горло перерезано от уха до уха, глаза открыты, руки сложены на груди так, будто её кто-то положил, как куклу. Полиция назвала это «разборками сутенёров». Джек знал, что это ложь. Анна звонила ему за час до смерти. Она сказала только три слова: «Это не он». Голос её не дрожал. Она не плакала. Она просто произнесла это спокойно, как констатацию факта. И повесила трубку. Джек прокрутил этот звонок в голове тысячу раз. «Это не он». Не он — кто? Не тот, кого она боялась? Не тот, кто её преследовал? Не тот, кто уже убивал раньше? Он потерял нить. Но иногда нити находят тебя сами. В десять вечера в дверь постучали. Джек не услышал стука — он почувствовал его: половицы дрогнули четыре раза подряд, потом пауза, потом ещё два удара. Нервный стук. Женский. Нет — девичий. Тонкие пальцы, короткие ногти, отчаяние. — Входите! — крикнул он, хотя мог бы просто сказать «открыто». Дверь скрипнула, выпуская облачко сырого воздуха. Вошла девушка. Джек щёлкнул тумблером лампы, наклонил её, чтобы свет не бил в глаза, и осмотрел гостью. Лет двадцать, но выглядит на шестнадцать. Короткие чёрные волосы, кожаная куртка, джинсы, разорванные на коленях. Глаза красные от слёз, но не опухшие — значит, плакала недолго, сдерживалась. Она оглядела комнату: пустые бутылки из-под виски, карта города на стене с красными булавками, доска с фотографиями трупов, старый диван с торчащей пружиной. — Вы мистер Джек? — спросила она. Громко, почти истерично. Джек прочитал по губам — аппарат ловил только шипение. — Он самый. Садитесь. Не предлагаю кофе — у меня только виски. — Мне шестнадцать, — сказала девушка. Джек усмехнулся — не зло, а так, по-стариковски, когда уже всё равно. — Тогда налей себе чаю из крана. Вода холодная, но бесплатная. Что случилось? Девушка села на стул, сжала колени руками так, что побелели костяшки. Посмотрела на него — прямо, смело, как смотрят только те, кому уже нечего терять. — Меня зовут Лена. Мою сестру убили. Полиция сказала — самоубийство. Но это ложь. Она бы никогда не стала этого делать. Она боялась смерти. Даже иголок боялась. Джек поставил бутылку. Внутри что-то щёлкнуло — то самое чувство, которое не зависит от слуха, от возраста, от усталости. Чутьё. Оно проснулось, потянулось, заурчало, как старый кот. — Имя сестры? — Анна. Анна Ковальски. Джек медленно опустил ноги со стола и наклонился вперёд. Мир сузился до этой комнаты, этой девушки и запаха её страха — горького, едкого, как нашатырь. Запах, который он мог бы учуять, даже если бы лишился и носа. — Твоя сестра была проституткой, — сказал он безжалостно. — Её нашли в канализации с перерезанным горлом. Полиция считает, что её убил сутенёр. У тебя есть другие версии? — Он не спрашивал, он требовал. Тоном, который не терпел лжи. Лена не заплакала. Она выпрямилась, расправила плечи и посмотрела Джеку прямо в глаза — в те самые глаза, которые видели пули, кровь и предательство. — У Анны не было сутенёра. Она работала на себя. И она боялась не клиентов. Она боялась одного человека. Полицейского. Тишина в комнате стала плотной, как бетонная плита. Джек наклонился ещё ближе, чтобы не пропустить ни одного слова, ни одного движения губ. — Имя. — Я не знаю. Она говорила — «в погонах». И показывала на живот. Я думала, она боится, что её арестуют. Но теперь я поняла: она боялась, что её убьют. Джек достал блокнот — мятый, в кофейных пятнах, с огрызком карандаша вместо ручки. Записал: «Полицейский. Живот. Знак?» Потом поднял голову. — Лена, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, чтобы она не пропустила ни одного. — Ты знаешь, что ты сейчас делаешь? Ты заявляешь, что полицейский убил твою сестру. Если это окажется правдой, тебя саму убьют. Сначала твою репутацию — назовут лгуньей, психопаткой, шлюхой. Потом тело. Найдут в таком же коллекторе. И никто не приедет. — Я знаю, — ответила Лена. Голос не дрожал. — Но я хочу, чтобы он заплатил. Даже если это будет стоить мне жизни. Джек посмотрел на неё долгим взглядом. Такие глаза он видел раньше — у солдат перед боем, у приговорённых перед казнью, у матерей, которые теряют детей. Глаза людей, которые уже решили умереть, но сначала хотят забрать с собой врага. — Ты где живёшь? — В приюте на Пятой улице. — Не возвращайся туда сегодня. Оставайся здесь. Моя контора — последнее место, где тебя будут искать. Лена кивнула и свернулась калачиком на продавленном диване, поджав ноги и положив голову на грязную подушку. Джек накрыл её своим старым плащом — драный, в пятнах от виски и крови, но тёплый. Потом взял кольт «М1911» со стола, проверил магазин и вышел на улицу. Дождь кончился. Нью-Йорк блестел мокрым стеклом небоскрёбов и горел тысячами огней. Где-то среди этих огней ходил полицейский, который резал горло девушкам. И Джек должен был найти его раньше, чем тот найдёт Лену.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.