Дом на Перепутье

ГЛАВА 9

* * *

– ВАСИЛИСА —

Спускаясь с чердака, я почувствовала, как у меня подгибаются колени. И дело было не только во встрече с призраком-затворницей. Мой желудок, до поры до времени вежливо молчавший, вдруг напомнил о себе громким и недвусмысленным урчанием.

– Следующий пункт – северная кладовка, – объявил Батискаф, уже направляясь вниз по лестнице. – Но сначала заскочим на кухню. Чтобы войти во владения Гаспара, нужен пропуск.

Мы зашли на кухню, и меня тут же окутало благоухание, от которого закружилась голова.

Марта, стоя прямо на печи, что-то помешивала в крохотном котелке (но я уже знала, что потом он увеличится до огромных размеров).

Из котелка тянуло ароматными травами и чем-то грибным. А из недр самой печи исходил божественный запах свежей выпечки – сладкий, сдобный, с ноткой ванили и корицы.

Я чуть не расплакалась от голода и внезапно нахлынувшего уюта.

– А где Акакий? – спросила я, озираясь. Его костяной фигуры на привычном месте у печи не наблюдалось.

– Ушёл в сад, – буркнула Марта, не отрываясь от своего варева. – Говорит, воздух сегодня какой-то непоэтичный. Вот, возьми, это для Гаспара, – она кивнула на стол, где стояла небольшая глиняная миска.

Я налила в неё томатный сок из привезённой пачки, с тоской посмотрела на котелок, в котором пока ещё варился обед, и последовала за Батискафом, который уже нетерпеливо подёргивал хвостом у двери.

Северная кладовка оказалась именно тем местом, куда, судя по всему, столетиями сваливали всё, что было жалко выбросить, но уже невозможно использовать.

Сломанные стулья с тремя ножками, какие-то ржавые железяки неясного назначения, пустые банки, бутылки, горы коробок.

Воздух здесь был густым и спёртым, пахнущим пылью, затхлостью и чем-то ещё… едким, будто кто-то основательно здесь обделался.

Единственная лампочка под потолком мерцала, как предсмертная агония светляка, отбрасывая прыгающие тени на груды хлама.

Полезного здесь не было ровным счётом ничего.

– И где твой Гаспар? – спросила я, морщась от едкого амбре.

– Не мой он, – проворчал кот с отвращением. – Гас! Гаспа-а-а-ар!

В ответ нам была тишина.

– Выходи, подлый трус! – рявкнул котейка.

И снова тишина, нарушаемая лишь треском лампочки.

Но вдруг прямо у меня за спиной раздался звук, тонкий, но пронзительный, словно кто-то провёл металлом по стеклу. А за ним раздался мужской голос. Голос, в котором клокотали страсти, обиды и вся мировая скорбь, пропущенные через усилитель и искажённые до ультразвуковых частот.

– О, скольких унижений претерпел я, дабы сей миг настал! Явился ли ты, о, мой палач, дабы усугубить мои муки, или же ты спаситель мой, и ниспослан небесами, дабы стать прощением моим?

Я аж подпрыгнула на месте, едва не выронив миску с соком. Звук был настолько резким и неприятным, что захотелось зажать уши.

Батискаф зашипел, вздыбив шерсть, и проревел, заглушая этот аудио-кошмар:

– Дурья твоя башка, Гаспар! Ты оглушить нас решил! Говори нормально! Перед тобой ХОЗЯЙКА!

И тут я почувствовала, как на моё плечо опустилось что-то маленькое, тёплое и… пушистое. Очень осторожно, почти невесомо.

– Ну, здравствуй… – сказал тот же голос, но теперь он звучал нормально, даже приятно, баритон с лёгкой, томной хрипотцой.

Я медленно, очень медленно повернула голову. И подумала, что, видимо, желание кричать и чувство ужаса будет сопровождать каждое моё новое знакомство в этом доме.

На моём плече сидела летучая мышь.

Но какая!

Шёрстка у мыши была ухоженного дымчато-серебристого оттенка, большие уши изящно заострены, а на мордочке, несмотря на всю жуткую звериную специфику, читалось выражение умудрённой, слегка усталой меланхолии.

В крошечных глазах-бусинках горел интеллект и, как мне показалось, нескончаемая драма.

Я сглотнула и прошептала:

– И вам… э-э-э… здрасте…

– Гаспар, к вашим услугам, сударыня, – вежливо кивнул он головой. Его взгляд упал на миску в моих руках, и в глазах вспыхнул неподдельный интерес. – А я, если не ошибаюсь, вижу долгожданный нектар? Тот самый, что усмиряет жар в крови и просветляет разум?

– Кхм… томатный сок? – уточнила я, протягивая миску.

– Именно так простецы называют сей божественный эликсир, – с достоинством согласился Гаспар, ловко спустившись с моего плеча на край миски и принявшись пить крошечными, но удивительно аккуратными глотками.

– Он всегда такой? – тихо спросила я у Батискафа.

Кот, уже успокоившийся, фыркнул:

– Обычно просто ворчит. И пакостит. Этот запах его рук дело. Утверждает, что это «парфюм затворничества».

– Это аромат несвободы! – поправил его Гаспар, не отрываясь от сока. – Аромат тлена, что пожирает надежду!

Он закончил пить, довольно быстро вылакал всю миску, обтёр мордочку лапкой и взглянул на меня с новым интересом.

– Итак, вы та самая, кому суждено вырвать сей приют из цепких лап забвения? Ваше имя?

– Похоже на то… Василиса я… – ответила летучей мыши, глядя на окружающий нас апокалиптический беспорядок. – Гаспар, мне кажется, нам нужно обсудить вопрос вентиляции. И, возможно, принести сюда несколько десятков мусорных пакетов.

Он тяжело вздохнул, и в этой грусти было столько театральности, что позавидовал бы любой актер.

– Увы, сударыня. Порядок – это враг вдохновения. Но для вас… я, пожалуй, готов поразмыслить над этим предложением. После второй миски нектара.

Я посмотрела на Батискафа, который уже вылизывал лапу с видом того, кто выполнил свой долг. Потом на Гаспара, снова погружавшегося в созерцание собственной трагической судьбы. Поняла, что мне надо поесть. На переговоры я сейчас не готова.

Мы покинули кладовку, оставив Гаспара наедине с его «ароматом затворничества» и драматическими монологами.

На кухне нас встретило благоухание, от которого у меня закружилась голова, и предательски заурчал живот.

Марта с важным видом помешивала в котелке суп, пахнущий грибами, мясом и травами, а из печи доносился божественный запах горячей выпечки.

– Ну что, познакомились? – бросила она нам, не отрываясь от своего занятия.

– Можно сказать и так, – пробормотала я, с тоской глядя на котелок. – Марта, а можно узнать, как скоро будет обед? Ужас просто, как есть хочется.

Домовая на мгновение замерла, затем её морщинистое лицо расплылось в улыбке.

– Уже почти всё! Как раз Акакий вернётся. Придёт свои кости у печки греть.

И, правда, скелет после её слов сразу вошёл на кухню.

Увидев меня, он меланхолично скрипнул:

– Холодно сегодня… Сквозняки отовсюду…

И сел на своё привычное место. Начал греть костяные руки у огня.

– Зато сейчас согреешься супом, – сказала я, чувствуя, как на меня накатывает странная, почти семейная теплота, несмотря на всю абсурдность ситуации. – И… э-э-э… Гаспара позовём?

– Не надо… – проворчал Батискаф, но я уже возвращалась в кладовку.

– Гаспар, пообедаешь с нами?

Летучая мышь, устроившаяся на моём плече, издала нечто среднее между фырканьем и вздохом.

– Питаться в обществе? Сие есть удел простых смертных. Но… раз уж вы настаиваете, сударыня, я не стану противиться воле Хозяйки.

Батискаф выглядел недовольным.

Обед вышел сюрреалистичным и на удивление уютным.

Мы уселись за огромный стол: я, кот, которому налили сметаны и он сразу подобрел, скелет, который вдыхал аромат супа и приговаривал, что он «впитывает энергетическую сущность пищи», и летучая мышь, с аристократическими манерами прихлёбывавшая томатный сок из своей личной крошечной миски.

Как же вкусно пахло от супа.

Это был дух осени, дикости и домашнего очага. Его основа глубочайший, наваристый бульон, который томился бы часами, но с магией домовой был сварен довольно быстро.

В его аромат и вкус вплетались землистые ноты свежесобранных лесных грибов – опят и смолистая свежесть соснового тимьяна.

Зачерпнула ложкой суп, отправила в рот и почувствовала… Ммм… Кусок нежного мяса таял во рту. Грибы, упругие отдали бульону свой лесной дух. Лук растворился в кремовой нежности. Каждая ложка – это текстурная симфония: наваристый бульон, сочное мясо, вкусные опята. Это еда, которая согревала изнутри, наполняя животным, первобытным комфортом.

А потом была выпечка. Только что из печи. Я ещё никогда не хмелела и не пьянела от хлебного аромата. Это было истинное волшебство!

Корочка булочки хрустящая, золотисто-коричневая, с трещинкой, из которой тянулся тонкий пар. Но внутри… Внутри нежная, пористая мякоть, воздушная и сладкая, и ягоды вишни.

Откуда?

Марта на мой вопрос лишь подмигнула.

У неё свои секреты. И запасы.

Хруст. Тепло. Сладкая кислинка.

А ещё чай…

Мне кажется, я никогда так вкусно не обедала. Похвалила домовую, она расплылась в улыбке от удовольствия. И нет-нет, но мне показалось, что она вдруг стала чуть моложе?

Домовушка суетилась, улыбалась на похвалу и беззлобно ворчала на Батискафа, что он слишком громко чавкает.

И в этой нелепой, тёплой кутерьме я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя… на своём месте.

– Ну что, – сказала я, когда последняя ложка супа была съедена (или, в случае Акакия, энергетически усвоена) и от выпечки не осталось ни крошки. – Пора приниматься за дела. Обещала же я начать с твоей комнаты, – кивнула я Батискафу.

Кот тут же оживился, его хвост взметнулся вверх.

– Наконец-то! Ты всё запомнила?

– Я всё помню, – улыбнулась я. – А для тебя, Гаспар, тоже место выделим. Только давай не в кладовке, а в нормальном помещении.

Но он упёрся. Он уселся на спинку стула, приняв драматическую позу.

– Нет! – провозгласил мышь, и его тонкий голос задрожал от надрыва. – Я не покину своего убежища! Ни за что! Пусть никто не вздумает мой дом трогать!

– Но там же невозможно дышать! – попыталась я возразить. – И там один хлам!

– Каждая вещица там – это частица меня! – парировал Гаспар, прижимая лапки к груди. – Пыльные газеты – летописи моих разочарований! Сломанная табуретка – символ пошатнувшихся надежд! А пустой пузырёк из-под… э-э-э… неважно – это память о былой радости! Это не хлам, сударыня! Это всё моя боль, моя надежда и моя любовь!

Я ничего не поняла. Совершенно. Какая связь между сломанным стулом и любовью, я не могла даже представить. Но глядя на его искренне возмущённую мордочку, поняла, что сейчас сил спорить с ещё одной эксцентричной личностью, у меня пока нет. Я сдалась.

– Ладно, ладно, – подняла я руки в знак капитуляции. – Твой дом – твоя крепость. Но вентиляцию я туда всё же проведу. Это не обсуждается.

Гаспар тяжело вздохнул, словно я потребовала от него отрубить себе крыло.

– Что ж… Если на то воля Хозяйки… Я потерплю… присутствие вентиляции.

Батискаф, наблюдавший за этой сценой, фыркнул:

– Какой же ты дурак. Пошли, Василиса, мои апартаменты будешь отмывать. Я буду следить, чтобы ты всё-всё очистила… Я же не мышь летучая, которая живёт в грязи.

Я кивнула и усмехнулась. Гаспар же состроил ещё более жуткую рожицу в сторону Батискафа.

Запах еды, тепло печи и даже это безумное общество сделали своё дело.

Я устала, была слегка ошарашена, но чертовски… жива.

И у меня был план. Сначала надо сотворить Батискафу его кошачий рай, а то он мне жизни тут не даст. Потом – генеральная уборка всего остального. А там, глядишь, и вообще жизнь заиграет всеми красками…

ГЛАВА 10

* * *

– ВАСИЛИСА —

Если бы мне ещё неделю назад сказали, что я буду вручную отмывать спальню для говорящего кота в доме, который больше внутри, чем снаружи, я бы, наверное, предложила собеседнику срочно обратиться к специалисту.

Но сейчас это была моя суровая реальность.

Комната, выбранная Батискафом, была просторной, но выглядела как декорация к фильму ужасов после нашествия полтергейста.

Я закатала рукава и принялась за дело.

Первым делом взялась за мебель.

Тумбочки, столики и кресла оказались на удивление очень тяжёлыми, будто их начиняли свинцом для солидности.

Вытащив одну из тумбочек в коридор, я услышала одобрительный возглас:

– Так, эту точно на уничтожение. От неё пахнет какой-то гадостью, – прокомментировал Батискаф, восседая на комоде и наблюдая за мной как строгий прораб.

– А ты бы мне помог! – проворчала я, потирая поясницу.

– Я и так помогаю! Морально поддерживаю! – заявил он, с лёгкостью перепрыгнув на спинку кресла, которое я с трудом тащила.

Кресло от этого стало ещё тяжелее.

Диван, шкаф и кровать пришлось оставить на месте, они явно весили как мамонты, я даже проверять не буду.

Затем настал черёд штор.

Они были из плотного бархата и, кажется, не снимались со времён царя Гороха.

Забравшись на шаткую стремянку, я прикоснулась к ткани, чтобы начать снимать с гардины и…

Это была ошибка.

Шторы вместе с основной гардиной рухнули на пол.

И на меня обрушилась туча пыли такой плотности, что я на секунду ослепла и вдобавок задохнулась.

Я закашлялась, захлебнулась пылью, и стремянка подозрительно качнулась.

Инстинктивно вцепилась в тюль, и он, с глухим треском оторвавшись от другого, более тонкого карниза, мягко опустил меня на пол, как парашют.

Из облака пыли донёсся одобрительный голос:

– Неплохо! Теперь ты выглядишь как привидение, которое выиграло в борьбе за звание самого грязного. Продолжай в том же духе, Василиса!

Отряхнувшись и мысленно послав кота в его же будущий домик, я добралась до кровати.

Сорвала с него покрывало, я ахнула.

Матрас был испещрён загадочными зелёными пятнами, словно здесь ночевал инопланетянин с очень сильным насморком и поносом.

– Батискаф, что это? – показала я на пятна.

– О, – кот подошёл, понюхал и брезгливо сморщился. – Самому любопытно. Видимо, кто-то из неупокоенных призраков резвился. Но не Эмма, это точно. Не волнуйся, – добавил он, заметив мой ужас. – Как комнату отмоешь, я магией кровать и этот матрас на атомы разберу. Ты мне всё равно всё новое купишь.

– А сразу не можешь это сделать? На атомы разобрать? – взмолилась я, представляя, сколько сил уйдёт на отмывание этого арт-объекта.

– Нет, – ответил кот с непоколебимой серьёзностью профессора, объясняющего основы мироздания. – Тут тебе придётся ручками. Дом тогда оценит твои жертвы. А так не получится.

Он фыркнул, глядя на мою кислую моську.

– Думаешь, почему мы пыль эту до сих пор не убрали? Магия вещь серьёзная, Василиса. Так что давай, не халтурь, работай-работай! Мой будущий домик ждёт меня!

Я сдула прядь волос с потного лба, начала смывать пыль и посмотрела на ведро с тёмной, как мои мысли, водой.

Затем я взяла ещё два ведра.

«Жертвы», сказал он?

Что ж, сейчас дом получит жертвоприношение в виде моих сломанных ногтей и ноющих костей.

Я окунула тряпку в воду с таким решительным видом, будто собиралась не пыль вытирать, а штурмовать замок.

Первая же полка шкафа, которую я протёрла, открыла миру древесину такого насыщенного цвета, что я на мгновение застыла в восхищении.

– Ага, – прокомментировал Батискаф. – Красное дерево. Я же говорил, что у меня вкус есть. Только оттирай аккуратнее, это же моё наследство!

Я продолжила, и скоро комната наполнилась звуками моей борьбы: шуршание тряпки, плеск воды и мои собственные ворчливые комментарии.

– Так… А это что за липкое пятно?..

– Да кто уже помнит? Отмывай, давай! – рявкнул кот.

Я вытирала пыль с картин, и на одной из них проступил портрет сурового мужчины с усами. Батискаф мельком взглянул и заявил:

– Дядя Осении. Скучный был мужчина. Говорил только о налогах на эфирные поставки. Снимай. Мы его Гаспару отдадим.

К полуночи я была мокрая, грязная и смертельно уставшая.

Но комната уже не напоминала пыльное нечто.

Она напоминала… комнату.

Пока ещё грязную, но с потенциалом.

Окна тоже были грязные.

Я попыталась их отмыть, но только размазала пыль, копоть, грязь.

Точнее, собрала самую большую грязь.

– Ну что? – я выпрямилась, упираясь руками в поясницу. – Как тебе? Уже что-то, да?

Батискаф, обходивший владения, критически осмотрел комнату.

– Уже приемлемо, – снисходительно произнёс он. – Для первого раза. Завтра продолжим. А теперь, – его взгляд стал томным, – поговорим о сметане. Героический труд требует достойной награды! Я заслужил, а то так трудился, так трудился…

Я даже обалдела от его слов.

Стояла посреди комнаты, вся в пыли, паутине, поту.

Руки горели, спина ныла, а в волосах, кажется, завелась отдельная популяция пылевых клещей, основавшая собственное государство.

Я чувствовала себя так, будто проиграла в бою без правил швабре и проиграла с разгромным счётом.

Батискаф, глядя на меня, дёрнул ушками.

– Знаешь, – сказал он, глядя на меня с таким выражением, будто я была чем-то, что кот принёс в дом и теперь сильно об этом жалел. – Тебе бы не мешало пойти и отмыться. От тебя пахнет затхлостью, потом и отчаянием. И выглядишь ты как чудовище из самого тёмного мира.

Я лишь бессильно вздохнула.

Сил спорить, да и просто ворчать, у меня не осталось.

Все резервы красноречия ушли на переговоры с грязью.

– И вообще, – продолжил кот, с лёгкостью спрыгивая с полки шкафа и грациозно подходя ко мне, – я сам ужасно устал. Контролировать твои телодвижения, дело энергозатратное. Меня срочно надо подкрепить. Сметанкой. Жирненькой.

Он ткнулся мордой в мою грязную штанину.

– Ну? Сколько можно тебе намекать? Дай мне сметаны!

– Ладно, ладно, – прохрипела я. – Сейчас… Только вот один вопрос…

Я обвела рукой всё ещё довольно жутковатую комнату.

– У тебя хоть чуточку почище стало, а вот как же я спать буду? Моя комната, если ты не забыл, выглядит как декорация к фильму «Пыль: Начало». На кровати там слой истории толщиной в десять пальцев.

Батискаф задумался.

Я даже увидела, как шевелятся вибриссы на его умной морде.

Потом он почесал себя лапкой за ухом, и его взгляд упал на тот самый, покрытый зелёными пятнами матрас, прислонённый к стене.

– А! – воскликнул он, как будто нашёл выход из положения. – Возьми этот матрас, пока я его не развеял на атомы, и утащи в свою комнату. Поспи пока на нём. А завтра, как домоешь мой апартаменты до блеска, начнёшь заниматься своей спальней. Всё логично.

Я с отвращением посмотрела на матрас.

Он стоял у стены, как улика с места преступления инопланетянина-неудачника.

От него исходил запах старого погреба и несбывшихся надежд.

– Вот сам на нём и спи, – выдавила я. – А я… я на своей кровати… пыльной и затхлой…

Меня передёрнуло.

– Блин, какая жёсткая жесть. Я даже представить не могу, что там могло завестись под таким слоем истории. Может, там уже цивилизация клопов-мутантов диссертацию написала?

Батискаф фыркнул.

– Не драматизируй. Клопов в этом доме не водится. Их ещё мой пра-пра-прадед по материнской линии вывел. Слишком суетные. А вот серебряные черви-книгоеды… – он замолчал, увидев моё выражение лица. – Впрочем, неважно. Итак, твой выбор: зелёный, но целый матрас или роскошная, но кишащая неизвестностью кровать?