Купеческая жена

Глава 7

* * *

— Анастасия —

Я влетела в спальню мужа с таким боевым настроем, что, казалось, сейчас горы сверну и даже океан переплыву.

Мачеха? Да плевать.

Разорение? Разберёмся!

Корсет? Не-е-ет, никогда не надену.

Я – хозяйка этого дома! И я...

... замерла на пороге.

Воин лежал в постели.

Огромный медведь, который ещё вчера сидел в кресле, крутил нож и отпускал мрачные шуточки, сейчас был бледнее простыней, на которых лежал.

Мужчина метался на подушках, губы его потрескались, на лбу выступила испарина, и он тихо, едва слышно, стонал.

Этот мужчина, судя по всему, вообще не привык жаловаться. Но если уж он стонал, значит, дело было дрянь.

— Прошка! – рявкнула, переходя на профессиональный тон, которым я в операционной разгоняла медсестёр, если они начинали паниковать. – Что стряслось?

Прошка метался вокруг кровати с полотенцем и тазиком.

Повернулся ко мне и, бух! Прямо на колени рухнул, и тазом об пол ударил, вся вода расплескалась.

Полный пестец. У меня даже челюсть отвисла.

— Сударыня-а-а! – взвыл он, и глаза его горючими слезами наполнились. – Пред рассветом его благородию худо стало-о-а! Позвал меня и приказал, чтоб я докторусов вызвал. Так я гонца и отправил, а они всё не едуть и не едуть!

— Встань, – приказала я, – и не вой.

Прошка вскочил.

Я подошла к кровати, сорвала одеяло.

Господи!

Жар от Воина шёл такой, что на нём можно яичницу жарить.

Лицо у него было бело-серое, пот лился градом, дыхание было тяжёлое и прерывистое.

Я положила руку ему на лоб. Чёрт! Он горел!

— Инфекция, сука! – выдохнула сокрушённо. – Ох, мать честная!

Я знала эти симптомы, видела их сотни раз. После ранений и операций, когда что-то шло не так, когда организм сдавался, и бактерии начинали свой чёрный танец.

Если ничего не сделать, то он умрёт.

Если не сегодня, то завтра точно. А может и через три дня, но всё равно умрёт в жутких мучениях.

А я вдовой становиться не намерена. Не в этой жизни уж точно.

Я подозвала Дуню и сказала ей, что нужно срочно принести. Не просто срочно, а ураганом. Одна нога здесь, другая там и обратно!

Дуняша убежала исполнять моё поручение.

И я уже открыла было рот, чтобы Прошке распоряжение дать, как вдруг…

Двери со стуком распахнулись.

— Мы спешили, как могли! – раздалось за спиной. – Мы приехали!

Я обернулась и увидела, что в дверях стояли трое.

А в спальню графа уже заглядывали любопытные слуги, и, кажется, мачехина морда там промелькнула.

Пока на всех плевать.

Доктора пожаловали и это главное. Ведь у них есть лекарства!

Мужики крепкие, господа благородные. Одеты были хорошо, в сюртуки, галстуки и сапоги у всех начищены.

Лица умные, да важные. Такие лица бывают у людей, которые привыкли, что их слушают и боятся.

Местные коллеги, мать их.

Первый был высокий, худой, с бакенбардами. Лет тридцати пяти. В руках у него был чёрный саквояж из хорошей кожи и с блестящей латунной пряжкой.

Второй поплотнее телом и низкий. У него была бородка клинышком и масленые глазки. Лет ему под сорок. Саквояж у него был поменьше, но тоже добротный.

Третий был молодой, лет тридцати или меньше, с аккуратной причёской и нервным тиком под левым глазом. Он теребил свой саквояж, как ребёнок игрушку.

Три доктора, три спасителя отечественной медицины. М-да...

Я глядела на них, и в глубине души шевелилось смутное беспокойство, нехорошее такое. Это у меня врачебное, интуитивное.

— Сударыня, – произнёс высокий. – Позвольте представиться, Берестов Фёдор Иванович, доктор высшей категории. А это мои коллеги. Смирнов Пётр Андреевич и Кузьмин Василий Григорьевич.

Они поклонились, и я им кивнула.

— Михайлова Анастасия Аркадьевна, – тоже представилась. – Супруга графа.

— Нам надлежит осмотреть больного, – продолжил Берестов, не глядя на меня. – Будьте так любезны, покиньте комнату.

— Чего? – не поняла я.

— Негоже сударыне, хоть и жене, видеть, как муж страдает телом и как его лечить будут, – пояснил Смирнов, тот, что с бородкой. – Женские нервы, сами понимаете.

А Кузьмин, который молодой, добавил, даже не глядя в мою сторону:

— Женский ум, он как комар – звону много, а проку мало. Женщинам бы кружева и сплетни плести, а не в мужские дела лезть.

Я замерла. Вот это да-а-а. Нет, я, конечно, ожидала, что в девятнадцатом веке с правами женщин не ахти, но, чтобы так в лицо графине грубили? Ну это они могучи, конечно.

— Господа, – произнесла очень спокойным, но уверенным и властным голосом. – Я понимаю ваше беспокойство о моих нервах, но позвольте напомнить, что я дала клятву у алтаря. И в горе и радости, в болезни и здравии, и вы не смеете меня прогнать от моего мужа.

Доктора переглянулись.

— Сударыня, – начал было Берестов.

— Я остаюсь, – отрезала ледяным тоном.

Они помолчали, а потом махнули на меня рукой, мол, делайте, что хотите, барыня, только под руки нам не лезьте.

Я мысленно выдохнула, и не пожалела, что осталась! Потому что эти горе-докторусы, эти спасители отечественной медицины, такое начали!

Первый, который Берестов, открыл свой роскошный саквояж, и я сразу заглянула внутрь. Ну интересно же, чем они тут лечат.

И увидела баночки, коробочки, шкатулки со всяким, бинты и банку стеклянную с пиявками.

Боже мой, чёрные и скользкие пиявки, извивающиеся в тесной банке.

— Полагаю, необходимо очистить кровь, – проговорил Берестов с важностью.

Он и достал эту банку с пиявками.

— Поставим пиявок на веки. Отток крови от глаз полезен и снимет воспаление.

Я остолбенела.

Он собрался прицепить пиявок прямо на веки Воина?

На воспаленные, гноящиеся глаза во время инфекции?!

Их вещество разжижает кровь, а при инфекции это может привести к тому, что заражение распространится быстрее!

А если пиявки грязные?

А где гарантия, что эта банка стерильна и пиявки медицинские, а не из местного болота?

Тогда они занесут ещё и новую инфекцию!

И на веки?! На веки, Карл!

— Не надо пиявок! – рявкнула я. – Это приказ!

Берестов посмотрел на меня как на идиотку.

Второй, Смирнов, тем временем достал из своего саквояжа что-то длинное и с наконечником.

Клизму.

— Серьёзно? Клизму?! – воскликнула я в панике.

— Организм надобно очистить, сударыня. Будет дурной аромат, я предупреждаю, – изрёк он, поглаживая резиновое чудовище. – Из графа требуется вывести дурные соки. Клизма – это лучшее средство от любой хвори, поверьте мне, я знаю.

Я закрыла глаза.

Клизма при инфекции, лихорадке и обезвоживании?

Клизма вымоет из организма остатки жидкости и полезных веществ! И ослабит и без того ослабленное тело!

Это не лечение, это, мать их за ногу, убийство!

— Клизму тоже запрещаю, – прошипела сквозь стиснутые от злости зубы и с силой сала руки в кулаки. Так и хотелось зарядить этим бездарям хук справа и хук слева.

Смирнов обиженно поджал губы, а третий, Кузьмин, вообще не полез в саквояж.

Он подошёл к кровати, посмотрел на Воина, длинно вздохнул и повернулся ко мне с таким лицом, будто собрался сообщить, что я уже вдова.

— Сударыня, – начал он важно. – Стоит подумать о душе графа. Советую вам священника вызвать. Да побыстрее.

То есть, эти трое уже похоронили Воина.

Они даже не начали лечить, а уже готовили его к отходу в мир иной.

Вот тут меня и прорвало.

— Во-о-он! – заорала я так, что с люстры посыпалась пыль.

Доктора отшатнулись.

— Вон отсюда! – продолжила я, набирая обороты. – Бездари! Потенциальные убийцы! Пиявки? Клизмы? Священник?! Да вы издеваетесь?! Человек при смерти, а вы ему пиявок на глаза вешаете?! Вы его добить хотите?!

— Сударыня, да как вы смеете... – начал было Берестов.

— Я смею всё! – перебила я. – Я его жена! И не позволю вам его угробить! Убирайтесь вон, пока я вас сама пиявками и клизмами не накормила!

Доктора переглянулись. Собрали свои саквояжи и попятились к двери.

— Мы пришлём счёт, уже не надейтесь, что мы бесплатно прокатились, – процедил Берестов на пороге. – Мы такой путь проделали, помочь хотели...

— Идите вы со своим счётом! – рявкнула им вслед.

Дверь за ними закрылась.

Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и чувствовала, как во мне клокочет такая злость, что хоть святых выноси.

— Сударыня... – пискнул Прошка из угла.

— Молчи, – прошипела я.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите, – разрешила я.

Это была Дуняша, и не одна. С ней пришли ещё две девки, тащили большие корзины, тазы и вёдра с горячей водой.

— Всё, как вы велели, сударыня, – сказала Дуняша, ставя корзины на пол. — Травы, вода.

Я выдохнула.

Вот теперь можно начинать лечить.

* * *

Я подошла к корзинам и принялась перебирать содержимое.

Ромашка. Календула. Тысячелистник. Шалфей. Зверобой. Дубовая кора. Чеснок. Мёд. Ещё несколько бутылей не совсем чистого и совсем не медицинского, но сойдёт.

Девятнадцатый век, мать его.

Нет антибиотиков, нет ничего. Нет даже обычного, самого простейшего препарата, который откроют ещё так не скоро.

Что у нас есть? Народная медицина, да травы. И мои знания.

Я быстро прокручивала в голове варианты.

Бактериальная инфекция, значит, нужно убить бактерии.

Чеснок – это природный антибиотик. Он убивает много видов бактерий, но он токсичен в больших дозах.

Мёд – это тоже антибактериальное средство, плюс он хорошо заживляет.

Сильное противовоспалительное – это ромашка, а календула – антисептик. Тысячелистник снимает воспаление.

Ещё для дезинфекции можно взять раствор Менделеева, да и для компрессов он хорош.

И понадобится просто вода, точнее много воды, чтобы сбить жар и не допустить обезвоживания.

Я вспомнила, что было в девятнадцатом веке из лекарств.

Кора хинного дерева от малярии. А ещё одно очень известное обезболивающее. Много чего было, но антибиотиков нет.

Значит, будем использовать то, что есть. Это травы, мёд, чеснок, и надежду.

— Значит так, – начала я, поворачиваясь к Дуняше, Прошке и ещё двум другим девушкам, – никого сюда не впускать, если я не прикажу. Коли надо, так мужиков мощных поставьте у двери, чтобы охраняли. Это мой приказ.

Девушки закивали.

— Дуня, ты остаёшься, будешь мне помогать. Прошка, ты тоже рядом.

— Ох, сударыня, – пробормотала Дуняша, глядя на меня с тревогой. – Вы даже не поели...

— Дуня, – проговорила я твёрдым тоном. – Мне кусок в глотку не полезет! Надо Воина спасать!

Я подошла к кровати и снова сжала руки в кулаки.

Воин метался в жару, его губы шевелились, будто он с кем-то спорил.

— Тихо, – прошептала я, беря его за руку. – Тихо, медведь, я тебя вытащу, даже не сомневайся.

Он не ответил, но руку сжал.

— Дуня, – скомандовала я, – разводи этот раствор с водой, один к одному. Будем обтирать. Жар надо сбивать. Прошка, а ты отвар ромашки сделай, в кипяток её. Надо настаивать десять минут, потом неси сюда. И это… притащи мне всякие ножи и ножницы. Чистые и желательно новые. Найди всё у Воина.

Я бросила взгляд на камин. Огонь горел, это хорошо. Буду в растворе Менделеева и в огне дезинфицировать «инструменты».

— А вы, сударыня? – спросил Прошка. – Что вы будете делать?

Дуняша протянула мне миску с раствором и чистыми полотенцами.

Я закатала рукава роскошного платья.

— Вопросы никто не задаёт, а мои приказы живо исполняет, – произнесла жёстко и резко.

И приступила к работе.

Глава 8

* * *

— Анастасия —

Подошла к Воину, положила руку на лоб.

Градусника у меня нет, но на глаз у него температура под сорок.

Дыхание частое и поверхностное, пульс нитевидный.

Плохо. Очень-очень плохо!

— Эй, медведь, – произнесла тихо. – Ты только не помирай, слышишь? Мне эти родственники не нужны. Ты – это всё, что у меня есть в этом мире. Муж и жена – одна сатана, так что… борись. Изо всех сил.

Он не ответил, только слабо застонал.

Начала я с жара.

Дуня уже смешала раствор Менделеева с водой.

Я смочила тряпку в растворе и начала обтирать Воина.

Лицо, шею, руки... весь торс.

— Зачем это, сударыня? – спросила Дуняша, повторяя за мной.

— Раствор испаряется и тело охлаждается. Мы жар сбиваем, – объяснила ей, не прекращая движений. – Иначе мозг сварится, и тогда уже никто не поможет.

Дуняша не поняла про мозг, но кивнула.

Она вообще перестала задавать лишние вопросы после того, как я выгнала этих шарлатанов с их пиявками и клизмами.

Мы обтирали графа минут двадцать.

Я меняла тряпки, смачивала снова, обтирала и обтирала.

Воин сначала метался, пытался оттолкнуть меня, бормотал что-то невнятное, то ли проклятия, то ли молитвы.

Потом постепенно начал успокаиваться. Дыхание стало глубже, пульс ровнее.

Жар по чуть-чуть начал спадать, значит, был прогресс.

— Так, – проговорила, выпрямляясь и вытирая пот со лба. – С жаром разобрались, теперь займёмся глазами.

Я подошла к столу, где Дуняша разложила принесённые травы.

Ромашка, календула и шалфей.

Решила, что сделаю противовоспалительный и антисептический отвар. Буду им промывать глаза, и делать компрессы.

— Дуня, поставь воду на огонь. Будем отвар делать.

— Уже, сударыня, – кивнула она и подвесила медный котелок на крюк прямо в камине.

Пока грелась вода, я занялась ногами.

Вчера, когда осматривала Воина, ноги я как-то упустила из виду, потому что они были обмотаны тряпками.

Я осторожно размотала серые тряпки, и вся похолодела.

На ногах, ниже колен были жуткие и распухшие нарывы с желтоватыми головками.

Чёртов, мать его, сепсис!

Пуля в спину – это ранение, которое он получил полгода назад, и с ним организм боролся как мог.

А вот ноги – это застой. Лежачее положение, плохая гигиена и поганые, грязные тряпки. Вот он результат, пошла вторичная инфекция.

Если не убрать гнойники, он умрёт от заражения крови!

— Прошка! – заорала я. – Ножи принёс?

Прошка с бешеными от страха глазами часто закивал и протянул мне оружие.

Кортик был красивым, серебряная рукоять, тонкое лезвие и острое как бритва.

Идеально.

— Дуня, раствор! – скомандовала я. – Бинты в доме есть? Или чистую простынь нарежь полосками!

Пока Дуня делала, что ей сказала, я взяла кортик, окунула его в менделеевскую «воду». Потом поднесла к свече. Держала, пока лезвие не начало темнеть от жара.

— Сударыня, что вы делаете?! – ахнула Дуняша.

— Стерилизую, – коротко ответила я. – Калёный металл убивает заразу.

Я не стала объяснять, что в будущем есть автоклавы, антисептики и одноразовые скальпели. Здесь этого нет. Здесь есть только моя находчивость, знания и мои руки.

Вода закипела, я бросила в неё травы и накрыла, чтобы настоялось, заодно чтоб остыло.

Я подошла к Воину.

Было светло, но для операции очень мало света.

— Прошка, держи его за плечи. Очень крепко. Дуня, возьми и зажги лампу, мне нужно много света.

Я присела на край кровати, обработала поверхность ног раствором и взяла кортик.

— Прости, медведь, – сказала тихо. – Будет больно.

Лезвие вошло в нарыв легко, как в масло.

Желтоватая жидкость хлынула наружу, смешиваясь с кровью.

Воин дёрнулся, закричал хрипло и глухо, но я уже давила на края раны, выдавливая гной.

— Держите его! – рявкнула, когда он с силой задёргался.

Прошка навалился всем телом. Воин затих, не от того, что перестало болеть, а от того, что сил не было сопротивляться.

Я обработала все нарывы. Все пять штук.

Пять раз лезвие входило в его ноги, пять раз выдавливала гной и очень обильно промывала раны раствором.

Затем проверила и продавила всё ещё раз, чтобы ничего не осталось. Только потом наложила повязки с компрессом – отваром из ромашки и календулы.

— Всё, – сказала, выпрямляясь и вытирая руки о тряпку. – С этим закончили.

Я подошла к столу, где стояли травы, мед, вода Менделеева и чеснок.

Теперь мне нужен антибиотик. В моём понимании, конечно.

Чеснок – это природный убийца бактерий.

Мёд – сильный антисептик и питание.

Менделеевский раствор, не такой, как надо, конечно, но что есть, – это консервант и усилитель.

Ещё и травы, они мощные помощники.

Я всё смешала. Раздавила пять зубчиков чеснока, добавила две ложки мёда, залила раствором Менделеева, примерно полстакана и хорошо взболтала.

— Дуня, дай-ка чистую ложку.

Она протянула.

Я подошла к Воину, приподняла его голову.

— Пей, медведь. Это лекарство.

Он не открыл глаза, но рот приоткрыл.

Я влила в него ложку. Он закашлялся, скривился, чеснок и огненная «водичка» штука жёсткая.

— Ещё, – сказала я.

— Сударыня, – осторожно спросил Прошка. – А не помрёт ли его благородие от такого... лекарства?

— Если не дам, то помрёт точно. А так… есть шанс, – ответила я.

Я дала Воину ещё три ложки. Потом поставила настойку на стол. Буду давать каждые два часа.

Эх, полцарства за капельницу…

Насколько помню из истории развития медицины, капельницы уже активно применялись с 1832 года.

Интересно, в местных магазинах разжиться ими можно?

* * *

Прошло три часа.

Воин спал. Он не метался, не бредил, а просто спал – тяжело, глубоко, как вымотанный болезнью и болями человек.

Жар спал, правда, пока не полностью, но уже он был не такой пекельный, да и пульс стал потише, и дыхание выровнялось.

— Сударыня, – тихо проговорила Дуняша, сидевшая в углу. – А я-то думала, что блажь на вас нашла, будто вас высшие силы даром лекарским наградили. но вот вижу, а ведь и правда всё. Простите меня, тёмную.

Я посмотрела на неё устало, но с теплом в глазах.

— Всё хорошо, Дуня, и ты не тёмная, а осторожная. Всё правильно.

Она помолчала, потом добавила:

— Вы бы поели, сударыня. Сами ещё слабы после болезни, а тут вон, сколько дел переделали. Упадёте, и кто тогда графа лечить будет?

Я вздохнула, она была права.

Моё ослабленное тело ныло, руки от усталости дрожали, и желудок возмущённо урчал, напоминая, что в этом мире я не железная.

— Да, – кивнула я, – поесть надо. Ты права, я сама ещё слаба, а мне силы нужны, и ты со мной поешь. Прошка, ты тоже. Здесь еды достаточно, хоть и остыло всё.

На завтрак было собрано много всего, но видите, как вышло.

Завтрак с Воином не случился, и обед уже прошёл.

— Сударыня! – начали слуги возмущаться, но я осадила их одним взглядом.

— Цыц, – произнесла жёстко. – Вы мне нужны ещё. Работы будет много, и сил надо много. Так что живо всем есть.

Они переглянулись, но спорить не посмели.

— Дуня, – добавила я. – Но перед этим сбегай на кухню, скажи там, пусть приготовят для графа куриный бульон, да побыстрее. Без специй только, ясно? Но чтоб наваристый. И мигом обратно.

— Да-да, сейчас всё сделаю, – закивала Дуняша, поднимаясь. – Заодно разгоню этих зевак. Мачеха ваша уже всем плешь проела, всё сюда пройти желает, но вы, как и велели, никого не пускаем.

— Умница, – похвалила её.

Эту бабищу сюда точно нельзя.

Дуняша выбежала. Я тут же услышала мерзкий голос Клавдии Петровны, и грозные голоса мужиков, которые стояли как стражники и никого сюда не пускали.

Мачеха тут караулит что ли, подумала я, но тут же махнула на неё рукой. До неё обязательно доберусь, вот Воина поправлю и сразу семейкой займусь. Возможно, карту им выдам, как уехать отсюда.

Я сжала переносицу, потом надавила на виски. Голова разболелась.

Подумала, что надо Воину постель сменить, и помещение проветрить.

Но Воин мужчина большой и тяжёлый, как под ним сменить простыни, не представляю. Да и трогать его пока не стоит.

Чёрт. Вот она жизнь без медикаментов, оборудования и обученного персонала. Сложно.

Потом я снова подошла к Воину.

Он спал. Лицо было спокойным, даже каким-то умиротворённым. И таким молодым, без этой хмурой складки между бровей.

— Слышь, супруг, – прошептала я. – Я обязательно помогу тебе. Вот инфекцию победим, сразу займусь твоей спиной и глазами. Бельма – это не приговор. Вот так.

В моё время такое легко лечат. И в этом времени, кстати, тоже.

Я вспомнила свои знания. Я хоть и не офтальмолог, но знания остались. Бельма – это помутнение роговицы.

В девятнадцатом веке лечили... но как?

Метод был.

Я усиленно напрягала память.

Прижигание. Ляписом, азотнокислым серебром.

Да. Но здесь, где я это найду?

Можно и травами.

И я вспомнила очанку.

Точно! «Глазное» растение!

С его спиной разберусь обязательно. Главное, чтобы спинной мозг не был повреждён. Но судя по тому, что чувствительность есть, просто нужен грамотный подход и правильное лечение.

— Ты встанешь, – пообещала Воину. – Обязательно встанешь. И увидишь.

Он не ответил, конечно, но дыхание его стало глубже, и мне показалось, или он действительно слегка сжал мою руку?

Вернулась Дуняша.

Оказывается, повариха сразу наварила куриного бульона, как все в доме узнали, что граф слёг.