Запертый
- -
- 100%
- +
– Славного и долгого! – поприветствовал я старика универсальным и достаточно вежливым у нас способом.
– Экодар грядет! – куда боевитей отозвался бывший служака.
– Как твои дела?
– Мои-то ничего… а вот твои, я вижу, заканчиваются?
– С чего бы? – спросил я, опускаясь в кресло.
– Слышал я твой комплимент, подаренный той красавице за стеклом, – ножницы Бишо указали на витринное стекло.
Почти прилипнув к нему, там стояла со злобной рожей девка из Шестицветика, что назвала меня вонючкой и получила отпор. Ну и гримаса… пару секунд поглядев на нее, я состроил точно такую и с ухмылкой бешено завращал глазами. Отпрянув, она ошеломленно уставилась на меня – на трусливого чмошника Амоса, что никогда бы не решился на подобное.
– Ты часом не принял чего… бодрящего?
– Не, – покачал я головой. – Я чист. Давай, дружище, стриги смело.
– Прямо под машинку?
– Ага, – кивнул я. – Прямо под машинку. Только затылок…
– Вижу. Там буду осторожней. Спрошу последний раз, солдат – ты уверен?
– Да, Бишо. Я уверен…
– С тебя спросят. Я тебя прикрыть не смогу, сам понимаешь.
– Я не боюсь, – устало улыбнулся я. – Я правда не боюсь, Бишо. Может, я свихнулся?
– А может ты стал мужчиной?
– Смешно…
– Все мы взрослеем по-разному, – машинка в руке старика тихо зажужжала и вгрызлась в мои волосы на макушке. – Кто-то раньше, кто-то позже. А кто-то никогда. Я смогу кое-что сделать для тебя – скажу им, что ты упал, ударился головой, был чуток не в себе, попрошу тебя не трогать…
– Нет! – отрезал я и сам удивился, насколько решительно это прозвучало. – Я сам разберусь!
– Убьют… сколько у нас камер наблюдения на Шестом? Одна между третьим и четвертым торговыми кубиками. Еще одна у лифтового створа…
– И одна в СоцСикс, – закончил я за него. – Знаю.
– И они знают.
– Плевать. Я… я не знаю, как объяснить, Бишо… но я просто устал.
– Устал от чего?
– Я устал бояться. Устал быть чмошником. Устал получать от всех пинки и устал с боязливой улыбкой спрашивать – не ушиб ножку, пиная меня по лицу? Закончил? Или пнешь еще разок? Давай смелей – пинай. Я никому не скажу. Никому не пожалуюсь…
– Ты рос без отца, – тихо обронил старик.
Глядя, как на мою прикрытую накидкой грудь падают грязные пряди волос, я грустно усмехнулся:
– Нет. Я рос с отцом. Он до сих пор живет по соседству.
– У него вроде как не сложилось с твоей матерью…
– Ага. И поэтому он постоянно выбивал из нее дурь. Прямо при мне. А затем переключался на меня. Прошли годы… и вот он счастливо живет с другой женщиной, а моя мама умерла.
– Ее забрал рак.
– Виноват отец, – покачал я головой. – Слишком много побоев. Слишком много стресса, ужаса и страха за меня… Ее организм просто сдался… Она устала и хотела умереть. Знаешь… в жизни моей мамы никогда не было счастья… каждый ее день был чернее черного… сплошной гребаный мрак, пропитанный страхом…
– Амос…
– И всем было плевать… всем было насрать… они знали, что отец делает с ней. Делает со мной… и они молчали… просто отводили глаза…
– Амадей… не стоит винить…
– Ты прав. Не стоит винить отца. Это я виноват, что позволил так обходиться с мамой. Я виноват, что просто смотрел, как он колотит ее кулачищами, а она машет мне рукой, приказывая убегать… – медленно сжав кулаки, я кивнул. – Да… это я виноват. Ты закончил, Бишо?
– Закончил. Распишись вот тут.
Мне под руку подсунули папку с зажатым в ней исцарапанным листом многоразовой пластиковой бумаги. Вынув из держателя писчую ручку с зеленоватыми органическими чернилами, я разборчиво и неторопливо написал имя и фамилию, а затем расписался.
Амадей Амос. Услуги парикмахерской получены. Претензий не имею.
– Выпьешь кофе? Имитация, конечно, но есть подсластитель.
– Выпью. Без сладости, – односложно ответил я и указал на главное украшения заведения: – Можно?
– Конечно! Я тебе и пару стеблей еще докину. Уверен насчет подсластителя? Лук горек…
– Горькое к горькому, – усмехнулся я, медленно проводя ладонью по голому рассеченному затылку. – У меня в голове голос, Бишо.
– Да? – удивленно глянул на меня наливающий кофе старик. – Может, просто звон? Ты не рассказал, как получил рану.
– Ропп толкнул меня, и я ударился о стену.
– Вот ублюдок! Дерьмоед!
– Голос в моей голове… раньше его никогда не было.
– Что за голос такой, Амос?
– Мой голос… похож на мой… но куда более злой. Голос спрашивает меня…
– Что-то пугаешь ты меня, – вздохнул Бишо и, хромая, понес мне тарелку с пучком зелени и кружку черного кофе. – Держи, покрепче сделал. Взбодриться тебе не помешает. Ты уже надумал что делать со ждущими тебя снаружи злобными принцессами?
– Этот голос в моей голове… вот сейчас опять… он снова спросил. Он спросил меня, почему я не убил гребанного Роппа, что ударил меня головой о стену. Он спросил, почему я не расколотил голову того сучьего ушлепка о пол коридора прямо там? Почему я не вырвал дубину у патрульной Ивенсон и не заколотил ее ей же в глотку по самую рукоять – чтобы впредь она не пыталась замять ненужные ей проблемы… Этот голос спрашивает меня, почему какие-то суки имеют право не разрешать мне стричься, как я хочу и когда я хочу. Почему я должен их бояться? А может вспороть вон той наглой суке брюхо и посмотреть, как с ее лица пропадет улыбка?
– Холисурв… Амос! Эй!
– Голос спрашивает, – прошептал я, медленно жуя зеленый лук.
По моим губам стекал горький сок, пряность укропа покалывала язык, и мне было хорошо. А обжигающий глоток кофе сделал все еще лучше. Подняв лицо, я встретился взглядом с ухмыляющейся бабой за стеклом и, скривив зеленые губы в усмешке, провел пальцем себе поперек горла. Девка за стеклом вздрогнула, смешалась, невольно отступила назад. Я же медленно кивнул, подтверждая показанное. Я убью тебя, сука…
Закинув в рот остатки лука, прожевал, допил кофе и поднялся.
– Бывай, Бишо. Спасибо за стрижку, сурвер.
– Амос… слушай… давай я с ними поговорю? Я же вижу – ты не в себе. Расшиб голову, встряхнул чуток мозги. У тебя пелена перед глазами. Потемки в душе.
– Не-е-е, – покачал я головой. – Наоборот. Потемки и туман у меня были, до того как меня ударили затылком о стену. Бывай, Бишо…
– Выйдешь за порог – и я не смогу тебе помочь.
– Ага, – буднично кивнул я и шагнул наружу.
– Ты! – ткнула в меня пальцем та, что была поплотней, помясистей, не обращая внимания на то, что подруга дергает ее за руку. – Сюда живо! Тебя пора поучить жизни! Забыл, кто ты есть, Анус?!
– Анус, – повторил я с усмешкой, послушно шагая за пятящимися девками в темный отворот, где уже давно погасли умершие лампы. По словам мамы, раньше там был закуток-кондитерская, где она когда-то лакомилась профитролями. Знать бы еще, что такое профитроли…
– Че ты там нам вякал, ушлепок?!
– Ты мне?
– Н-на!
Брошенный ею тяжелый резиновый шар ударил меня в щеку. Я успел чуть отвести его рукой, заметив что-то вроде черной вспышки в воздухе, и мяч не попал мне по носу. Какой я везучий…
– Держи второй!
Шатаясь от разорвавшей голову и лицо боли, я качнулся вперед, сквозь красную пелену перед глазами глядя на несущийся ко мне кастет. Удар… разодравшая вторую щеку боль была уже не такой сильной, но ноги почему-то подогнулись, и я начал заваливаться.
– Сзади его!
Удар…
И мой затылок взорвался как одна из уничтоживших старый мир атомных бомб. Серо-красная бомба лопнула… уверен, что стены забрызгало…
– Охереть, – рассмеялся я, стоя на карачках. – Охереть…
– Вот сука! Он еще ржет! Колли!
– Суки, – выдохнул я, выбрасывая обе руки назад.
Ладони сомкнулись на зеленой рукояти, и жало отвертки ударило чуть повыше голенища ботинка, глубоко уходя в мясо.
– А-А-А-А!
Выдернув отвертку, я тут же ударил снова, действуя с удивительной быстротой и точностью. Второй удар пришелся точно в выпирающую на коже вену, перебив ее.
– Мама! Мама! – удивительно тонко пискнула девка, падая на жопу и хватаясь за пробитую ногу. – Мамочка!
– Ах ты мразь!
Упав на бок, я почти избежал удара по ребрам. Отмахнулся окровавленной отверткой и промазал. Но меня это не смутило – шатаясь, сплевывая горькую луково-кофейную слюну, я поднялся и шагнул к оставшейся противнице. Та умело отпрыгнула назад, выхватила из поясной сумки черный шар.
– Банси врежет тебе! Бойся!
– Бойся, – повторил я, делая еще один шаг.
В ее второй руке появился нож. Не слишком длинный, но явно очень острый. Она сделала пару резких взмахов, и я понял, что прежде чем дотянусь до нее, она порежет меня на лоскутки. Ладно… развернувшись, я шагнул ко все еще визжащей суке и воткнул отвертку ей в шею. Воткнул удивительно спокойно, действуя с размеренностью автомата. Воткнул неглубоко, остановившись, когда рукоять отвертки вдруг запульсировала у меня в руке – слабые толчки, но в бешеном ритме.
– А-А-А!
– Я слышу твое сердце, – оскалился я, и с разодранной щеки и подбородка полетели капли крови. – Тук-тук… тук-тук-тук… Нажать сильнее?
– Пожалуйста! Пожалуйста!
– Да что ты делаешь, мерзавец?! – заорала отскочившая Банси, убирая нож обратно в горизонтальные ножны, замаскированные под часть пояса шорт. – Охренел совсем?! Мы просто хотели поучить тебя чуток!
– Нажать? – я задумчиво склонил голову, и кровь из щеки потекла сильнее. – Не нажать…
– Давай замнем?! А?! Хватит! Стопорись! Мы просто шутили, понимаешь?! Амос! Амос!
– Ты знаешь, как меня зовут? – изумился я.
– Знаю! Амос Амадей! Наследник одного из Великих имен Хуракана! Знаю, как тебя зовут!
– Еще раз полезете ко мне… и я убью, – тихо пообещал я, морщась от протестующе пульсирующей боли в затылке. – Я… убью вас всех, суки! Убью! Поняли?
– Да! Да! Вытащи чертову отвертку из ее шеи!
– Пожалуйста! Мужик! Вытащи! Амос! Ты доказал – ты мужик! Ты охереть какой крутой мужик!
– Еще раз полезете – убью, – повторил я, глядя в глаза второй девки. – Порву!
– Я… я поняла! Услышала тебя!
Мягко поведя рукой, я вытащил ставшую скользкой отвертку.
– Оу… – облегченно заплакала шестицветная сука, заваливаясь набок. – Оу… оу…
– Спасибо… Спасибо, Амос!
Не ответив, я побрел прочь, придерживаясь рукой за стену. И я почему-то был уверен – в спину мне ничего не прилетит.
Закончен ли конфликт? Да хер там. Это просто передышка. Обернувшись раз, я глянул назад, но смотрел не на возящихся на полу девок, а на стоящего за витриной старого Бишо, прижавшего к стеклу обе ладони и неотрывно глядящего на меня. Отвернувшись, я продолжил свой хромающий путь, а серая тьма у меня в затылке ритмично пульсировала – прямо как та хрень внутри проткнутой шеи. Я легко перевел эту пульсацию на обычный язык. Серая тьма радовалась моим делам… одобряла их… и желала продолжения…
– Тук-тук… – произнес я в пространство, скользя красной от крови рукой по стене. – Тук-тук-тук… тук-тук…
Глава вторая
Слабость, противная, холодная, липкая и дрожащая накатила на меня в крохотном умершем скверике с пыльными пластиковыми макетами деревцев, что заменили настоящие. На нашем уровне живых растений нет – наш этаж потерял на них право. Свежий – относительно свежий – воздух поступал через решетки вентиляции. Как же я ненавижу эту вентиляцию – источник моих заработков и страхов…
Страхов…
Сколько же у меня страхов? Я боюсь всех и всего. Всего на свете… я просто ничтожество.
Странно, что я думаю об этом. О своем статусе я знаю уже давно – сверстники еще с ранних лет вдалбливали мне это в голову насмешками и ударами. И у них получилось вбить эту истину так глубоко, что она стала частью меня.
Упав на бетонную скамью, согнувшись, уперев локти в бедра, я замер, силясь не уронить гудящую от боли и пережитого голову.
Что я творю?
Я сошел с ума?
– А почему нет? – услышал я чуть насмешливый голос.
Мне потребовалась пара секунд, чтобы понять – это говорил я. Я произнес эти слова вслух. И едва произнес, как тут же испытал… предвкушение. Предвкушение… боли…
Да. Не знаю почему, но я твердо был уверен – сегодня мне будет больно. Очень больно. И эта боль мной ожидаема.
Могу ли я избежать этого?
Могу. Еще как могу. Ведь я отлично умею униженно улыбаться и щуриться в ожидании небрежного удара.
Сурвер с Великим именем. Дерьмо на палочке…
Сурвер, что еще до рождения выиграл в лотерею – получил право на это долбаное Великое имя Амадей.
Как гордился тогда еще не спившийся отец. Как плакала мудрая мама, понимающая, что это имя нахрен никому не надо, но все равно вызовет зависть ко мне, а с ней и проблемы…
Хотя это даже не имя, а фамилия!
Амадей!
– Хватит ныть… – рассмеялся я, застывшим взглядом сверля пол. – Хватит ныть…
Да…
Хватит ныть. Да я и… не хочу ныть, если уж признаться самому себе. Сейчас я это сделал больше по намертво въевшейся привычке – ребята, не надо! – но мне уже не страшно.
Слабость? Она есть. Да – противная, да – липкая и холодная, но это не от страха. Это от недавней встряски, что, кажется, сожрала все запасы калорий в моей крови. Ноги подкашиваются.
Запустив испачканную подсохшей кровью руку в карман длинных джинсовых шорт, чтобы были мне слишком велики, я достал приберегаемое на вечер сокровище – кусочек соевого шоколада. Сорок три грамма. Вкуснятина внутри пластикового крохотного контейнера – многоразовая упаковка спасет этот мир! Нет одноразовому! Сурверы следуют заветам предков! Мы живы благодаря правилам! Мы живы благодаря правилам! Да-а-а-а!
Я хотел оставить шоколадку на тот случай, когда меня снова сильно обидят – сладкое помогало мне справиться с очередным приступом депрессивной тоски, когда так и хотелось сдохнуть.
Сейчас я умирать не хотел. Но обогащенный растительным белком шоколад сожрал с жадностью. Выскреб окровавленными ногтями каждую крошку. Вытащив из другого кармана отвертку, надолго уставился на ее плоский подточенный конец. Очнувшись, глянул на старые механические часы на стене и удивленно моргнул – я просидел так пять минут. И при этом у меня в голове не было ни единой мысли – раз уж я об этом не помню.
Глянув еще раз на круглый циферблат, я поднялся и снова удивился – ноги уже не дрожали, слабость исчезла. Я зашагал дальше по коридору, направляясь домой. И шагал я быстро – голова заработала непривычно четко, и я сразу сообразил, что вот-вот по мою душу явятся. Либо те, либо другие. Сегодня я со многими успел поссориться. Минутная стрелка на часах со щелчком переместилась.
– Механика лучше электроники, – фальшиво пропел я, и рана на щеке снова разошлась. – Механическое легче чинить! Помните, сурверы – электроника в быту недолговечна! Сурверы помнят заветы предков! Суть выживания – простота!
От меня кто-то испуганно шарахнулся, но я не обратил внимания, хотя машинально отметил, что встречный угрозы не несет. А еще я отметил, что рука автоматически сжалась на рукояти отвертки.
Домой. Скорее домой, пока испуганные сурверы не вызвали охрану – тут неподалеку висят старые дисковые телефоны. Сообщить о шатающемся парне с окровавленным лицом труда не составит.
Просто и надежно! Крутани диск! 002! Назови номер аппарата или ближайшую настенную отметку – и помощь явится!
Плетясь вдоль стены, я провел красными от крови пальцами по еще одному очень хорошо известному мне слову.
– Россогор, – прошептал я всегда завораживающее меня слово. – Россогор…
В те времена, когда я еще был достаточно оптимистичным и порой улыбающимся, несмотря на затрещины судьбы, придурком, я верил, что однажды смогу стать историком. Нашим историком – сурверским. Я верил, что идеально изучу общедоступную историческую информацию, затем успешно сдам экзамены и получу доступ к следующему массиву данных. Это влекло меня. Притягивало как магнитом – наше прошлое. Прошлое всех людей. Прошлое сурверов. Мы выжили, и мы несем в себе воспоминания…
А затем я стал обычным чернорабочим с Великим именем.
Великое имя Амадей, что угробило мою жизнь получше чем упавший на голову кусок железобетона. Это долбаное имя испортило мне жизнь. Сделало меня мишенью. Сделало объектом для насмешек и издевательств.
Эй, Амадей, а сегодня ты уже сделал что-то великое?
– Нет, – прошептал я, останавливаясь и с удивлением глядя, как мои грязные пальцы сжимаются в два кулака. – Нет! Хватит, Амос! Хватит! Вини себя! Ты позволил им издеваться над собой! Ты разрешил им сделать из тебя мальчика для битья! Ты! Великое имя? Да в жопу! В жопу все имена мира!
Поморщившись от прострелившей голову вспышки боли – странно приятной, обжигающей – я зашагал дальше, старательно держась в сумраке у стены, куда почти не достигал свет редких ламп.
Экономия всего и вся – кредо сурвера!
Бережное отношение к ресурсам – бремя сурвера!
Великие имена…
Очередная иллюзия.
Каждый раз, когда в Хуракане рождался очередной маленький сурвер, все знали, что очередная лотерея не за горами. Главное, чтобы ребенок прожил целый год и доказал свою жизнестойкость. Главное, чтобы у него не было врожденных отклонений. Спустя год, после медицинского обследования, счастливые родители несли малыша на Третий уровень, где в специальном зале собирались такие же счастливцы. Включался старый электромеханический автомат с большим рычагом. Вместе взявшись за рычаг, родители того или иного малыша опускали его. Со щелчками на экране начинали мелькать различные символы, изображения и прочее. А затем бам! – и вот он ваш беспроигрышный вариант, ваша награда за то, что доставили в этот мир очередного здорового сурвера.
Чаще всего призом была одежда, обувь, какие-то инструменты, бесплатное медицинское обслуживание, путевка в сады Эдем-14. Приз всегда был тройным – чтобы подарки достались каждому из родителей и самому ребенку.
Кто-то получал упаковку персикового мыла, набор гаечных ключей и годовой детский массаж – два раза в неделю.
А мы… Матери достался набор кисточек и красок для рисования, отец получил отличный крепкий рюкзак, а я… мне досталось гребаное Великое имя. Какая честь, мать вашу! Вау! Держите меня трое – а то от восторга я разобью себе голову о стену!
Головная боль стала сильнее, и я невольно рассмеялся, глядя на мир сквозь красную пелену. Да уж… сейчас до головы и дотронуться-то страшно, а не то что биться ей о стену. Один щелбан – и я рухну без сознания. Наверное… Сегодня я сам себя так сильно удивил, что теперь и не знаю, чего ждать…
– Домой, – произнес я, и мой голос так странно прозвучал, что в сторону шарахнулась очередная тень прохожего. – Домой…
С жильем мне повезло.
Оно находилось в спортивном крыле Шестого уровня Хуракана. Каждый этаж имел свой спортивный сектор, но ни один из них не мог похвастаться подобным размахом. И я знал причину такого масштаба – изначально Шестой сектор планировался как место проведения всех спортивных мероприятий Хуракана. Здесь должны были селиться тренеры, весь персонал, что отвечает за исправность сооружений, инвентаря и прочих жизненно важных мелочей.
Некогда эта часть Шестого была полузакрытым элитным местом, где нельзя было просто так получить, снять или купить жилье. Сейчас все изменилось. Каждый год Хуракан проводит здесь минимум три спортивных мероприятия, но это смешная пародия на прошлые времена, когда здесь с огромным размахом проводились официальные игры Сурвер-Олимпик-Хуракан.
Так я – как только нашел в себе достаточно смелости сбежать из отчего дома, а это случилось сразу после смерти матери – нашел себе для съема небольшую комнату там, где мне всегда нравилось находиться прежде.
Манеж.
Беговой овальный Манеж, чьи внутренние стены были двойными стенами огромного бассейна с подогреваемой водой. Раньше, когда у нас был собственный реактор, что с избытком снабжал Хуракан энергией, бассейн работал постоянно. Теперь же плавательный комплекс практически не работает.
Из пяти бассейнов три закрыто – включая тот, самый огромный. Функционировать продолжили подогреваемый детский, где взрослому по колено воды, и пятнадцатиметровый бассейн на четыре дорожки для взрослых. Все на платной основе, а не бесплатно как прежде. Вода подогревается почти условно, поэтому желающих заплатить деньги за возможность поплескаться в холодной воде не так много. Отключенные же бассейны выкупил один из великих сурверских родов и сделал там рыбные пруды. Там теперь целое хозяйство, где я бываю довольно часто – им постоянно требуются чистильщики вентиляционных запутанных ходов. Тем более и живу я поблизости.
Чтобы попасть к моему жилью, требовалось немного – пересечь все дорожки Манежа, что почти всегда пустовал, дойти до внутренней стены, вдоль нее пройти буквально десять шагов левее, где и будет моя дверь за номером 111. Вот только Манеж с его холодным воздухом и пугающим простором хоть и не особо привлекал гостей, там все же можно было наткнуться на редких бегунов или прогуливающиеся по вечному кругу парочки. Поэтому сначала мне надо было чуток привести себя в порядок.
Свернув в небольшой тупиковой аппендикс коридора, я встал перед окошком в старой исцарапанной двери, позволяя себя увидеть через глазок, и трижды постучал. Звяканье заслонки, короткая пауза, и верхняя часть двери сдвинулась в сторону, открывая небольшой коридор, что был превращен в магазин на дому.
– Здравствуй, Галатея, – кривовато улыбнулся я. – Как мама?
– Амос! – пораженно выдохнула симпатичная девчонка, что была на пять с небольшим лет моложе меня. – Что с тобой случилось?
– Мелочи. Упал. Так как мама?
– Худо ей, – вздохнула Галатея, не выпуская из пальцев густые каштановые локоны. – Лежит.
– Ясно, – с пониманием кивнул я. – Сочувствую. Надеюсь, пойдет на поправку.
– Ну да…
– Не постриглась?
– Жалко, – призналась девушка. – И еще эти из Шестицветика…
– Суки, – буднично произнес я. – Тупые мерзкие суки.
– Тише! Ты чего?! Спятил?! А если услышат?
– Мне плевать, – с улыбкой произнес я чистую правду. – Галла… слушай… продай пластырь.
– Да я тебе бесплатно дам. Большой. Щеку закрыть?
– Ага. Но бесплатно не надо, – качнул я гудящей головой и положил на крохотный прилавок два динеро. – Мне два больших пластыря и три таблетки обезбола.
– Сейчас…
Опустившись к ящикам на полу, она потратила меньше минуты на поиск необходимого. Приняв купленное, я с благодарностью улыбнулся и шагнул прочь:
– Береги себя.
– Постой! Так что случилось, Амос? Кто тебя так?
– Я упал.
– Ври больше!
– Я еще загляну сегодня, – крикнул я уже из общего коридора. – Чуть посплю и зайду.
– Буду ждать!
Следующим пунктом моей остановки стал банный комплекс Чистая Душа. Раньше там действительно были парные, но теперь остались только ванные комнаты, душевые, туалеты, плюс небольшой зальчик, где можно было заказать чего-нибудь перекусить и выпить. Мне сейчас требовалось все вышеперечисленное. Пряча искореженную щеку, я пробубнил про ванну, отдал монету и получил полотенце. Лицо я мог и не прятать – сидящий в холле за стойкой парень был увлечен чтением и на меня даже не взглянул, не отрывая взгляда от страниц потрепанного журнала, а спиной опираясь на мешки с чистыми полотенцами. Единственное, что он сказал вялой заученной скороговоркой, так это будничное:
– Пять-час.
Сие означало, что мне нужно в пятую ванную комнату, где я могу находиться ровно час.
Аренда ванной комнаты – один динеро в час, плюс полотенце.
Помывка в душевой – четверть динеро. Отдай я монету и скажи про душевую, получил бы еще три пластиковых талончика. Каждый такой прямоугольник дает право находиться пятнадцать минут под не слишком теплыми струями душевой. И все это время на тебя будет пялиться кто-то из работников, что сидят во влажном помещении и следят за тем, чтобы хитрые сурверы не мылись дольше положенного.
Осторожно неся в руке серое истертое полотенце, я добрался до двери с нужным номером, ввалился внутрь и, закрыв дверь, запер ее на замок. Как только я это сделал, сработал скрытый механизм и в ванну за моей спиной с шипением полилась вода. Горячая вода. Действительно горячая вода. Настолько, что ее приходилось разбавлять по своему вкусу холодной – рядом с ванной был кран, а под ним ведерко. Комнатка три на три шага отделана серым кафелем, пол чуть более темный, потолок посветлее, на одной из стен картина с изображением речного берега.
Усевшись на табуретку, я занялся привычными действиями. Не то чтобы я часто заглядывал в чересчур дорогую для моих заработков ванную, но все же иногда позволял себе этот ни с чем несравнимый кайф. И поэтому знал, как правильно использовать каждую секунду отпущенного срока.
Первым делом я стащил с себя всю одежду. Следом взял с края ванны небольшой брусочек серого мыла с выдавленной эмблемой Чистой Души – улыбающийся привиденческий сгусток. На то чтобы тщательно выстирать белье, а затем чуток промыть и сполоснуть остальное, ушло десять минут. Развесив выжатую одежду на проволочных держателях рядом с вентиляцией, я вдохнул выходящий из-за решетки теплый воздух и поморщился – там грязно. Банный комплекс как всегда экономит на услугах чистильщиков. Теперь одежда будет пованивать. Хотя для меня запах привычный. Вернувшись к ванне, я торопливо вылил на себя пару ведер теплой воды, намылился и снова облился, смывая с себя кровь, обрезки волос, мыльную пену и чуток усталости. И только после этого я позволил себе забраться в ванну, куда очередной механизм уже влил четко отмеренное количество горячей воды. Меня обожгло, но разбавлять блаженно горячую воду я не стал. Хорошо… мне очень хорошо… Закрыв глаза, я замер, покачиваясь в медленно остывающей воде.