Рассказы и сказки для взрослых

– Дело в том, что он очень много знает. Только рассказывает все, как какой-то бред или шифр. Или испорченные письмена. Понять бы, что за всем этим бредом стоит.

– С катушек он скинулся, вот что стоит, – изрек Михей, открывая новую банку.

– Я узнавал. Раньше он был нормальным. Может, немного странным, а так в полном o’key. Потом он куда-то делся, а когда вернулся, был уже не в себе. И все нес про ангелов и Змея с горящим глазом. А еще он принес вот это, – Костик достал из кармана завернутую в кусок простыни табличку.

– Ну и что? – раздраженно спросил Михей. Степка окончательно выпал из разговора, уйдя в свои мысли.

– Ты где-нибудь такое видел?

– Нет.

– А он видел. И не такое видел. Я думаю, что он нашел выход.

– Ага, и свихнулся на радостях.

– Свихнуться можно от чего угодно, – возразил Костик. – Может, он совсем не от этого свихнулся.

– А может, от этого.

– По крайней мере, шансы равные.

– Постой… Что ты хочешь этим сказать?

– Преподобный говорит о Книге Пути среди царствия книг.

– Ну?

– Я нашел это царство книг, но мне нужна помощь.

– Что?

– Я знаю, где книги. Тысячи книг. Там должна быть карта.

– Знаешь, мне как-то и тут уютно, – сказал Михей.

– А если все это правда? Если есть круги с высокими потолками, многокомнатными домами, столами, ломящимися от яств?

– Хочешь сказать…

– Да. Не говоря уже о складах.

– Странно все это. Столько книг и все только о них. Все только о том мире. Одна мифология, – чем дольше они с Костиком рылись в библиотеке, внимательно перебирая книгу за книгой, тем сильней это удивляло Женьку.

– А ты никогда не думала, что это мы, а не они мифология? – отреагировал Костик на ее слова. – О нас нет ни слова в книгах только потому, что мы не написали ни слова. Мы вообще ничего не создаем. Все, что мы делаем – это ищем уже готовенькое, паразитируя на чьем-то богатстве. А книги, как и все это, создано ими.

– Ага, и собрано здесь, чтобы ты их прочитал, стал умным и… Ну, в общем, придумал что-нибудь умное.

– Но почему вы все думаете, что все это для нас?

– А ты видел здесь кого-то еще?

– Мы так себя любим, что, не задумываясь, ставим себя в центр вселенной, заставляя все вокруг вертеться ради нас. Зодчие, господь-бог с его трагедией и интригами, все эти великие и могучие только и делали, что ломали голову над тем, как сделать из нас нечто стоящее, или нет, как привести нас в рай к молочным берегам и бананам на деревьях. И ни одной гниде не пришло в голову, что нас просто нет. О нас никто никогда не думал. Мы здесь – досадная случайность. Кое-кто сделал припасы на случай голода или иных катаклизмов, а мы просто-напросто расхищаем это, как крысы. Нас не должно быть ни здесь, ни где-нибудь еще в этих бесконечных тоннелях. И вот когда они придут за своим пивом и сигаретами, а вместо богатства обнаружат нас…

– Тогда откуда мы здесь взялись? Или ты думаешь, что первые из нас отпочковались от крыс?

– Не знаю, но чем больше я узнаю, тем больше понимаю, что все, что мы о себе думаем – ничего не стоящее дерьмо. Вот, смотри, – Костик кинул на стол книжку с какими-то шариками на обложке.

– Что это?

– Учебник астрономии.

– Чего?

– Астрономии. Науке о большом бире.

– А эти шарики что? Ими рыли туннели?

– Один из этих шариков – наш мир.

– Теперь я знаю, отчего преподобный свихнулся. Забрел сюда, начитался книг и все.

– В этой книжке говорится, – продолжил Костик, не обращая внимания на Женькин сарказм, – что мир – это пустота. Огромная пустота, в которой крутятся такие вот шарики. Число их огромно. Эти шарики вращаются вокруг больших раскаленных шаров, получая от них тепло и свет. Один из таких шариков и есть наш мир. Планета Земля. И вся жизнь сосредоточена на поверхности Земли. Мы же каким-то образом забрались внутрь. А Экран – это и есть мир поверхности. На поверхности живут люди, звери, птицы.

– Почему же мы тогда ни с кем не встречаемся?

– Мы не верим друг в друга. А многие из них думают, что под землей находится ад.

– Что?

– Место, куда попадают после смерти души людей.

– Так что, мы умершие?

– Не думаю, тем более что в аду людей должны мучить.

– Кто?

– Все, кому не лень. Ад – это наказание.

– За что?

– Их Бог оказался неудачником. Сначала он создал ангелов, но они его предали, и половина ушла в оппозицию. Потом он создал людей, но они не оправдали его надежд. Тогда он их уничтожил, оставив лишь одну семью, но и из этой затеи тоже ничего не вышло. Он даже подставил собственного сына, а когда и это не помогло, придумал ад, обвинив во всех своих неудачах людей.

– Бред какой-то.

– Это их мифы.

– Не хочется мне после таких мифов встречаться с их авторами.

– А я не к ним иду. Я хочу знать. Знать и все.

– Но если нас нет, то для кого здесь будут держать карту?

– А ты думаешь, что все тут ради нас? А если нет никакой карты, выход можно найти и без нее. Для этого нужно понять, как они думают на самом деле. Не показывают нам, а думают… В любом случае стратегическое направление мне известно.

– У нас только одно направление – от склада к складу.

– А вот это наша самая большая ошибка. Зря мы идем вглубь. Ох, как зря.

– Да, но снаружи ничего нет.

– Ошибаешься. Если где-то что-то и есть, то только снаружи, а внизу нас ждет тупик. Рыли сверху вниз, и, дорыв до определенного предела, остановились. Так вот, когда мы доберемся до нижней точки, мы вымрем от голода и жажды. Наша тяга сжирать все, не оставляя запасов на случай вынужденного возвращения, не оставляет ни единого шанса.

– Но у нас не было выбора. С самого начала наверху была только Разруха.

– Если верить официальной версии. Но даже если так, если вверху был какой-то разрушенный слой. Разве из этого следует, что за ним тоже ничего нет?

А преподобный пожрать не дурак – вон как тушенку трескает. Пятую банку пива допивает, и хоть бы что. Ни в одном глазу. Глазки хитрые, и совсем не безумные. А когда он уверен, что его никто не видит… Довелось Костику подглядеть на преподобного, когда тот был сам с собой. Совершенно другой человек. И куда только его преподобность девается?

Костик вспомнил дурака Володю. Этот тоже все время дурачка из себя корчил.

– Вешаться пора. Они в городе. Вешаться пора, – повторял он, как заведенный.

Как-то ребята возвращались с очередной охоты на консервы. Кто-то, помнится, нес топор. Володя, у которого было феноменальное чутье на тушенку, оказался вдруг у них на пути.

– Вешаться пора, – начал он свою песню.

– Они здесь?

– Здесь, совсем рядом здесь, я видел. Вешаться пора.

– У тебя веревка есть?

– У меня нет.

– У нас тоже.

– Зато, я вижу, вы тушенку нашли. Зачем вам столько?

– Хочешь тушенки?

– Конечно хочу. Натощак вешаться…

– А зачем вешаться? У нас топор есть, давай головы рубить?

– Давай. Кому первому?

– Тебе, – ребята схватили его за руки.

Кто бы мог подумать, что он такой сильный.

Так и этот. Слишком он уж старается выставить себя дураком. Зачем? Кого он пытается одурачить? Кого он так испугался? Кого? Да и табличка… Темнить изволишь, преподобный. Демоны, демоны, демоны. Оставь себе своих демонов. Пусть настоящие дураки тебе верят.

Джо ловко открыл следующую банку пива (где он так наловчился?) и принялся разглагольствовать:

– Господь не дал нам ничего. Вернее, он дает нам все, но временно, чтобы мы могли спокойно пользоваться его благами. Господу принадлежит все, даже наша жизнь. Поэтому проснулся утром – поблагодари господа, поел – помолись, дожил до вечера – слава господу. Нельзя забывать господа, иначе себя забыть можно. Думаете, вы для него молитесь? Думаете, ему нужны эти ваши прославления? Ему, сотворившему мир? О таком даже думать смешно. Это нужно нам, нам самим, чтобы не забыть, ибо, забывая бога, мы забываем себя, недаром он сотворил нас по образу и подобию своему. Ему же это не надо, но он бесконечно добр, поэтому заставляет нас молиться и славить господа, делая, тем самым, славными дела человеческие. Также ради нашего блага не дал нам господь ничего навечно, а только разрешил пользоваться его благами, но люди забыли это. Забыли люди, что нет ничего принадлежащего им. Нельзя ни украсть, ни убить, ни увести женщину. Все принадлежит только господу. Зачем воровать, если это никогда не будет твоим, зачем класть жизнь на приобретение власти, богатства, женщин? Все равно у тебя нет ничего! Даже жизнь твоя принадлежит господу. Ты же ей только пользуешься, так и пользуйся соответственно природе или воле его, иначе…

Преподобный иссяк, словно сработал тумблер в его голове, и даже внешне изменился. Как будто вместе со словами из него вышел весь воздух, и он сморщился, сдулся на глазах. Он разом превратился в маленького тихого человечка, которому бы банку пива да тушенки и больше ничего не надо. Казалось, будто он сам не понимает, откуда у него берутся эти слова и мысли, что он нечаянно, что он готов вернуть, положить на место… но слово не воробей – еще одна пословица из мифического мира, еще одна непонятная для посторонних фраза.

– Можно? – попросил преподобный еще банку пива.

– Угощайся, – Костик поставил на импровизированный стол упаковку.

Преподобный жадно, словно не пил несколько дней присосался к банке, с каждым глотком возвращаясь в свои размеры. Когда пустая банка полетела в угол, он стал совсем как новенький, будто в нем заменили батарейки. Отдышавшись, он продолжил речь:

– Народ избранный! – прогремел он на удивление громким голосом. – Народ избранный, Израиль. Моисей водил свой народ сорок лет по пустыни, пока не погиб последний из рабов, и только тогда, только полностью свободный народ господь ввел в обетованную землю.

– Что?! – Костика словно ударило током. – Что ты хочешь этим сказать?

– Мы народ избранный. В земле, очищающийся от скверны. И когда придет час, когда последний из нас освободится от скверны, господь выведет нас на свет, туда, где звезды и небо, и где бушуют моря.

– Скажи, а ты видел звезды?

– Господь указал мне путь в откровении своем. За семью печатями лежит он. И охраняют тот путь страшные демоны и огнеглазый змей, вечно ползающий по кругу за своим хвостом! Но когда пробьет час…

– Так ты знаешь дорогу?

– Путь лежит в сердце каждого.

– Ты знаешь дорогу! – Костик схватил его за грудки. – Признавайся, ты ее знаешь!

В глазах Костика появились безумные огоньки.

– Что ты собираешься со мной сделать? – завизжал преподобный.

– Ничего, если ты покажешь короткий путь.

– Но я не могу.

– Можешь.

– Но я…

– Ты принес это оттуда? – Костик сунул под нос преподобному табличку.

– Я… Не…

– Ты принес это оттуда! Говори! Или клянусь, я разрежу тебя на тысячи кусочков! – в руке Костика появилась опасная бритва…

– Оргазм. Оргазм, оргазм, оргазм… И кто придет первым. Как будто это самое главное. Оргазм. Звучит, как геморрой или ветрянка. В пятнадцать лет у меня был оргазм, с тех пор я чувствую себя лучше… Тьфу, – Женька поморщилась, словно эти слова действительно имели отвратительный вкус.

– Что читаешь? – поинтересовался Костик.

Женька показала ему обложку.

– Понятно.

– Ты так говоришь, как будто все уже прочитал еще в пеленках.

– Это привычка. Все почему-то сразу думают, что я дюже умный, и перестают…

– Умничать сами. Умный и умничать. Чтобы ты, и поставил эти слова рядом.

Костик натащил полный дом еды и книг, и теперь они читали, лежа на диване как всегда голиком. Читали, пили кофе… Среди продуктов обнаружился кофе, и после нескольких экспериментов у Костика получился довольно сносный напиток. Периодически кто-то из них закрывал книгу, и… Это было сигналом, условным знаком. Перерыв на любовь. Они любили медленно, неторопливо, сыто, наслаждаясь каждым движением. И уж чего у них не было точно, так это гонки за оргазмом.

– Да, малыш, это наша идиотская стыдливость. Признав когда-то любовь грехом, мы никак не можем освободиться оттого, что делаем нечто постыдное каждый раз, когда… Особенно любят изгаляться авторы характерных книжек для детей старшего школьного возраста. Оргазм, пенис, вагина… Полная кастрация стиля. Такое впечатление, что вот-вот запахнет формалином и в класс войдет учитель анатомии. И это еще не худший вариант. Есть еще огненные жеребцы в конюшне страсти, цветок любви, жезл страсти и прочая пошлятина. Или мат. Они так себя и ведут. Слова очень четко определяют действительность, как бы там ни изгалялись поэты. Одни совершают фрикции, активизируя при этом эротическое возбуждение партнера методом… Другие трахаются, или имеют похотливых сук, и это еще самые приличные слова.

– И оргазмы, оргазмы, оргазмы… Подтвержденные дипломами и медицинскими показаниями.

– В таком случае, давай будем любить друг друга. Здесь и сейчас. Немедленно. И хрен с этими оргазмами. После секса я всегда чувствую скорее легкую досаду, как после хорошей книги. Всегда хочется продолжения. Особенно с тобой. С тобой я ощущаю себя кентавром. С тобой мы Яты. Именно Яты. Нет ни меня, ни тебя, а есть он – страшный зверь Яты, оглашающий криком окрестности и наводящий ужас на деревенских собак. Танец Яты при полной луне. И важно здесь каждое движение, каждый штрих, каждая мелочь. Но приходит финал, и мы с тобой распадаемся с обреченностью трансуранового элемента, и ты, бывшая часть меня, переходишь в автономное плавание. Я продолжаю жить памятью единения, жить до востребования, жить…

– Может, ты не пойдешь?

Женька все-таки начала этот разговор. После кофе, после объятий и страсти, после тысячи других «после» она закурила сигарету, выпустила дым и задала вопрос, который висел над ними уже целую вечность с того самого времени, как…

– И в этом ты вся. В момент наивысшего доверия ты вонзаешь мне в спину булавку, не нож, а именно булавку, что чертовски больно, хотя и не смертельно, по крайней мере, ты так считаешь.

– Я боюсь за тебя.

– Я тоже боюсь за себя, но…

– А нельзя без «но»?

– Знаешь, большинство людей вполне свободно обходится без «но». А вот какой-нибудь Беринг без этого «но» не может, надо ему в свой пролив любой ценой. Таких людей мало, но они есть. Боюсь, что я один из них.

– Там опасно.

– Скорее всего, но… Опять «но». Видишь, сколько их у нас. У меня преимущество.

– Какое?

– Опасности обо мне и не подозревают. Я же наверняка знаю, что они там есть. Фактор внезапности.

– Я серьезно.

– Я тоже.

– Тогда я с тобой.