Дверь с той стороны

Он сам видел, как гибли некоторые из прекрасных и спокойных товарищей. Такова была специфика. Возможность печального исхода предполагалась в разведке заранее; значит, его никто не подвел и не обманул, не стоило обижаться ни на других, ни на себя. Просто его гибель растягивалась, агония могла оказаться долгой. Но кто знает, каково приходилось тем, у кого она была краткой?

Придя к такому выводу, капитан кивнул. Играла музыка. Он вслушался: Лунная. Капитан усмехнулся. Аппарат – подарок друга детства – работал исправно: улавливая поле капитана, он сам выбирал кристалл с записью, соответствующей настроению человека. Это был прекрасный анализатор психики, жаль только, что перенастроить его на других не удавалось; изобретатель так и не взял патент и не обнародовал изобретения – в принципе он был против контроля над людской психикой и лишь своим друзьям дарил небольшие ящички с ежиком коротких антенн; частота каждого прибора была строго фиксированной. Итак, автомат понял настроение капитана раньше, чем сам Устюг; дальнейшая программа действий предписывалась музыкой. Капитан стоял, пока запись не кончилась. Потом вышел из центрального поста и пошел по кораблю – по своему дому, своему миру, своей жизни.

Устюг бродил по «Киту», но прощался с Землею. Приведя чувства в порядок, он старался понять, постичь, привыкнуть к тому, что с ними произошло, но это никак не получалось. Прощание выходило формальным: капитан еще не осознал до конца, что вот этой Земли, на которую он глядел сейчас из прозрачного купола обсерватории, ни в его жизни, ни в жизни остальных, находящихся на борту, больше никогда не будет.

Потом, в другом корпусе, прислонившись лбом к холодному кожуху одной из батарей, он вдруг понял, что постичь это нельзя так же, как нельзя понять смерть: невозможно уразуметь то, о чем ничего не знаешь. Земля была в их жизни всегда, даже у тех, кто ни разу не посетил этой планеты, родился и вырос в какой-то из далеких звездных систем. Земля была, и что теперь придется обходиться без нее, не достигало сознания.

В пассажирскую палубу Устюг пришел, сам не желая этого: привели ноги. Он остановился около одной из кают, он знал, кто живет в ней, и ему чудилось, что он слышит легкое дыхание Зои, хотя даже мощный храп Еремеева не мог бы донестись из кокона.

Он стоял у двери и даже не думал о Зое, но всем существом чувствовал ее реальность и ощущал, как – вопреки всему – растет в нем радость. После того давнего случая он испытывал перед женщинами ощущение вины, потому что не он уберег их; поэтому он их сторонился. Сейчас чувство вины вдруг обратилось в другое, огромное, казалось ему, настолько, что даже после потери Земли у него оставался целый мир и целая жизнь.

Не хотелось уходить отсюда… Потом капитану показалось, что у стены, в кресле, кто-то шевелится. Устюг подошел; в полумраке он узнал пожилого пассажира Петрова, который весь рейс (кроме тех часов, что пассажиры провели в коконах при входе в сопространство и выходе оттуда) просидел в одном и том же кресле. А ведь на самом деле, подумал капитан, вглядываясь, Петров вовсе и не был так стар. И вряд ли только старческой бессонницей объяснялось то, что он сидел тут, когда всем пассажирам полагалось спать в коконах, чтобы уберечься от перегрузок при посадочных эволюциях.

– Почему вы здесь? – строго спросил Устюг.

– Не знаю, – помедлив, негромко ответил Петров. – Мне электросон противопоказан, да и сколько спят в мои годы?

Помолчали. Капитану не хотелось оставаться одному.

– У вас есть кто-нибудь там?

– На Земле?

– На Земле, на планетах – все равно. В мире.

– Жена, – ответил Петров. И после паузы добавил: – Моложе меня.

Капитан вздохнул.

– Надо спать, – сказал он.

– Думал дождаться. И время пришло, а корабль словно вымер. Что-то стряслось, капитан? У нас неисправности?

Словно во сне: полумрак, приглушенные голоса… Капитану показалось на миг, что ничего не произошло: слишком невероятным все было. И вместо того, чтобы выговорить пассажиру за самовольный выход из кокона, он ответил:

– Корабль в порядке.

– Значит, сообщение с Землей установлено?

– Нет. Никто не может сойти с корабля. Даже я.

– Даже вы. И даже администратор Карский?

– И он.

– Что же испортилось? Неисправности на Финише? На Земле? Что разладилось?

Капитан подумал.

– Мир.

– Ага, – сказал Петров не удивившись. – Но это бывало и раньше. Что же, может, я еще вздремну. – Он поднялся, и капитан увидел рядом его глаза и по глазам понял, что на самом деле Петров очень хочет спать.

– Укройтесь в кокон, – сказал Устюг вдогонку.

Петров кивнул и скрылся в своей каюте.

Что-то было не в порядке. Администратор чувствовал: что-то не так. Странно, необычно. Тревожно.

Пустое Приземелье. Взрыв. Непонятная неподвижность корабля. (Карский так и подумал «неподвижность», хотя «Кит» двигался, конечно, по занятой им орбите.) Безмолвие внутри. Что произошло? Опыт не подсказал ничего, с чем можно было бы сравнить нынешнюю ситуацию. Между тем время шло. Пространство на экране по-прежнему оставалось безжизненным. Легко представлялось, что Земля перестала быть обитаемой.

Администратор решительно шагнул к выходу.

В салоне было почти совсем темно. Карскому показалось, что где-то с легким шелестом открылся и закрылся вход в каюту. Он оглянулся, но никого не увидел.

Покинув салон, администратор подошел к шахте лифта, соединявшего пассажирские палубы с ярусами, где находились центральный пост и каюты экипажа.

Как и все люди, не служившие на кораблях, но лишь пользовавшиеся ими как средством транспорта, Карский невольно воспринимал салон, залы и комфортабельные каюты «Кита» как центр и основу этого сложного инженерного создания. Палуба управления, с ее скупой и рациональной отделкой, с другой, инженерной элегантностью, сверканием приборов, ярким белым светом и едва уловимым запахом теплых механизмов, показалась администратору неожиданной и даже чуждой кораблю. Но у него не оставалось времени на оценку впечатлений, и он уверенно двинулся вперед по коридору.

– Стой! – услышал он.

Вздрогнув, Карский остановился. Оглянулся. Никого не было. Но голос звучал, монотонный и негромкий.

– Ты перекрыл среднюю? Ты перекрыл среднюю?

Администратор принужденно усмехнулся: он понял, в чем дело, и зашагал дальше.

– Внешние включены, – сообщил другой голос. – Включены.

– Внимание, внимание. Семнадцатый просит внимания. Индекс пять – выше.

– Будь осторожен: второй в режиме…

– Три, семнадцать, восемьдесят восемь, два, два…

Это говорил корабль, докладывая вошедшему о том, что беспокоило или, напротив, должно было успокоить людей. Корабль следил за собой сам; иначе три человека не смогли бы даже стронуть его с места, не говоря уже об управлении тысячами механизмов во время многонедельного полета.

Корабль говорил, но людей не было. Не ощущалось никакого движения, словно бы экипаж вовсе не готовился завершить рейс.

Администратор опять взглянул на свой хронометр. Каждый раз он делал это все более нервно.

Он ускорил шаги и, подойдя ко входу в центральный пост, всей ладонью нажал пластинку.

Вход не открылся. Такой же монотонный голос проговорил:

– Вход только для членов экипажа. Извините.

Администратор поднял руку к нагрудному карману. Вынул тонкую пластинку: удостоверение Совета Федерации открывало доступ в любое помещение, где бы оно ни находилось и сколь бы ни был ограничен круг людей, имевших право на вход. Карский поискал глазами и нашел узкую щель. Вложил туда пластинку, придерживая за край пальцами.

Ничего не изменилось. Лишь фраза, произнесенная автоматом, прозвучала иначе:

– В центральном посту никого нет. Доступ запрещен. Извините.

Карский озадаченно сжал губы. То, что автомат не впустил его, было естественно: центральный пост корабля принадлежал к помещениям, которые можно было посещать лишь в присутствии специалистов, так что не это обеспокоило администратора. Но, значит, в посту нет ни одного члена экипажа, хотя корабль находится рядом с Землей?

Это уже говорило о неблагополучии.

Что могло произойти? Вымерли все, что ли? Или экипаж съехал на Финиш, не разбудив пассажиров? А может быть, все успели высадиться, а он проспал и о нем забыли? Бред какой-то.

Но не случилось ли… не случилось ли чего-то на Земле?

Что же именно? Катаклизм? Эпидемия? Война? Вторжение пришельцев?

Мысли, как на подбор, приходили одна глупее другой.

И все же что-то произошло. Судя по тому, что на корабле все, кажется, исправно, беда стряслась именно на планете.

На Земле беда, а он, член Совета Федерации, заперт на корабле. А ведь в беде каждый руководитель на счету, для каждого найдется задача, которая, может быть, только ему и под силу. Нельзя оставаться здесь. Долг требует его присутствия там, где трудно. В центральный пост не попасть, значит, связаться с Советом нельзя. Надо действовать иначе – и решительнее.

Карский принял решение, шагая по коридору назад, больше не обращая внимания на корабельные голоса.

В каюте он взял самые необходимые документы, уложил их в чемоданчик и вышел в салон.

Стояло безмолвие. Чуть задрожал пол – это внизу включился и через несколько минут выключился какой-то из дежурных механизмов. Администратор направился к выходу. Он шагал уверенно, как человек, знающий, что он осуществляет свое право.

Когда он скрылся за дверью, из своей каюты вышел Петров.

Между пассажирской и катерной палубами было прямое сообщение – путь эвакуации, но Карский не стал пользоваться им: возможно, это привело бы в действие сигналы тревоги. Администратор подошел к переборке, за которой пролегала главная шахта корабля, нащупал пластинку и открыл ход. Ногой он нашарил первую ступеньку винтовой лестницы, углублявшейся в шахту рядом с колодцем лифта, и начал спускаться.

Далеко вверху горел слабый свет. Ступеньки негромко гудели под ногами. Карский спускался долго. Потом у самых глаз его вспыхнула красная надпись. Она мигала.

ОПАСНО! ОПАСНО!

Администратор повернулся и стал подниматься. Он едва не столкнулся с Петровым.

Оба отступили на одну ступеньку каждый и несколько секунд стояли, пытаясь разглядеть друг друга.

– Кто тут? – спросил администратор вполголоса.

– Пассажир Петров. А это, значит, вы, администратор?

– Зачем вы идете за мной?

– Я не собираюсь мешать вам.

– Вы знаете что-нибудь – что произошло, почему нас не высаживают?

– Нет. Но может быть, не стоит рисковать?

– Почему вы думаете?..

Петров не ответил.

– Мне нужно быть на Земле, – сказал администратор.

– Что же, – почти равнодушно ответил Петров. – Мне тоже. Я с вами.

Карский чуть помедлил, оценивая решимость, с которой были произнесены эти слова. В жизни, как и в политике, он был реалистом.

– Идемте. Двадцать ступеней вверх. Я проскочил.

Они поднялись.

– Стойте. Я пройду вперед.

– Нет, – сказал Петров.

Они сделали несколько шагов по темному коридору.

– Теперь, пожалуйста.

– Тут.

– А вам дадут сесть на Финише?

Карский помолчал, нашаривая вход в эллинг. На этот раз его пластинка сработала. Послышался легкий звон.

– Ага. Вот мы и почти дома.

Устюг бродил по кораблю и думал, думал, пока не устал. Тогда он вернулся в центральный пост.

На панели горел зеленый огонек вызова. Капитан включил триди-связь, стараясь не торопиться, но голос его, помимо воли, прозвучал чуть заискивающе, потому что надежда ожила в душе. Командор вышел из ничего и уселся в нише триди-экрана. Капитан взглянул на него, понял и сказал:

– Я вас внимательно слушаю.

– Что будешь делать?

– Откровенно говоря, командор, не знаю. Вот хотел вспомнить – может быть, такое уже случалось с кем-нибудь – хотя бы в книжке. Не вспомнил. Никакого опыта. Значит, обстановка покажет. Или… удалось что-нибудь придумать?

Командующий флотом ответил не сразу?

– Да, приоритет твой неоспорим… Нет, ничего радостного. Расскажу. Но сперва вот что: Совет хочет говорить с администратором Карским.

Устюг понимающе кивнул.

– Есть.

– Разбуди его. Объясни ситуацию. Я обожду тут.

– А вы осторожно ведете, – одобрительно сказал Петров.

Рука администратора лежала на секторе тяги.

– Идем на допустимой здесь скорости. В Приземелье порой приходится измерять тягу граммами, а расстояния – сантиметрами. – Рука слегка отвела сектор, катер ощутимо дрогнул. – Тут не летают по прямым, да это и не нужно. – Администратор вгляделся. – Это что еще за чучело? Пропустим его.

Странная машина виднелась впереди – цилиндр со слегка расширенными торцами, подобие катушки для ниток. Кораблик ничем не напоминал трансгалактические лайнеры и медленно дрейфовал по своей орбите, затемняя звезды.

– Таких я не встречал, – признался Петров.

– Какая-то из вспомогательных машин. Не все ли равно?

– Командор, его нет!

– Администратора?

– И катер выброшен.

Командор хмуро кивнул.

– Следовало ожидать.

– Это опасно, командор.

– Можете не объяснять. Ждите, я вызову вас потом.

– Администратор! – Петров схватил Карского за руку. – Смотрите!

Карский мгновенно включил тормозные.

– Режет нос, словно на свете нет правил! Задайте жару портовым властям!

– Сначала надо попасть в порт. Этот, кажется, идет к Финишу. Может быть, он знает, в чем дело? Переключите связь на общий канал. Нулевой.

– В этом я разбираюсь.

Переключатель щелкнул, и тесную кабину катера наполнил крик:

– Катер «Кита»! Если не будет ответа…

Администратор откашлялся.

– Борт в кубе пять – тридцать – восемьдесят два! Что происходит? Почему Финиш не принимает корабли? Отвечайте!

Петров напряженным голосом спросил:

– Что он, по-вашему, собирается делать?

Кургузый корабль уравнял скорости. Он шел теперь как-то боком, обратившись торцом к катеру. Администратор услышал:

– Катер, к вам чистильщик. Немедленно тормозите и возвращайтесь на ваш корабль!

– Диспетчер Космофиниша! – позвал администратор. – Я катер «Кита». Прошу приказать капитану в кубе пять – тридцать…

Голос диспетчера перебил его:

– Катер, выполняйте указание: немедленно тормозите!

Заговор, – мелькало в мозгу Карского. – Что-то с Советом, иначе трудно предположить… Нет, ни за что!

Петров видел, как сжались пальцы администратора на секторе тяги. Карский, упрямо наклонив голову, четко произнес:

– Диспетчер, я администратор Карский, член Совета Федерации. Тороплюсь. Прошу обеспечить свободу маневра!

– Я чистильщик! – вмешался голос с корабля. – Готов атаковать катер. Жду команды.

– Крепко сказано, – проговорил Петров.

Карский покосился на спутника.

– Я прорвусь.

– Вы рискуете, администратор.

– Боитесь?

– Не за себя.

Карский двинул сектор. Катер набрал скорость.

– Оператор, видите цель?

– Вижу катер.

– Пять секунд. Внимание! Четыре!

– Командир…

– Три!

– Командир, что же это? Я не стану!

– Приказываю!

– Там люди!

– Ноль! Импульс!

Оператор молчал.

– Импульс!!!

Командир чистильщика вскочил, отшвырнул оператора от пульта, сел сам. Катер успел уйти далеко.

– Три градуса вправо! – крикнул он пилоту.

– Ради чего, капитан? – тихо спросил пилот.

– Это чума, – сказал командир. – Хуже чумы – смерть.

– Что такое чума? – спросил пилот. – А если смерть, то ведь убить хотим мы?

– Молчат, администратор! Молчат!

– Я ожидал этого: кто способен убить человека?

Карский снова нагнулся к микрофону.

– Терплю бедствие. Прошу помощи. Говорит администратор Карский…

– К вам Слай с чистильщика, командор. Может быть, обойдемся без уничтожения? Я могу ударить его защитным полем.

– Сделайте это немедленно. Моя ответственность.

– Есть!

– Держитесь! – успел сказать Карский.

Петров повернулся к нему, вытянув руки. Администратор так и не успел понять: хотел ли старик обнять его, или наоборот – стиснуть, задушить…

Незримая волна налетела, швырнула катер, закружила. Администратор ударился головой о пульт. Что-то визжало, скрежетало. Массивное кресло со всей защитной системой сорвалось, налетело на администратора – чавкнуло, хлынула кровь. Петрова что-то задело по затылку, он тоже потерял сознание.

Густая красная капля упала на пульт. Кровь капала из прокушенной губы. Командующий поморщился.

– Капитан Устюг!

– Слушаю вас.

– Надо подобрать катер.

– Настигаю его. Командор, пора что-то делать. Рентгеновское излучение нарастает. И нельзя так долго держать пассажиров в коконах: они не прошли подготовки.

– Хорошо. Тут один из ученых мужей дал такой совет – неофициально: раз это произошло с тобой, вероятнее всего, при переходе, то попробуй несколько раз повторить его. Кто знает, может быть, обстоятельства совпадут, и все образуется.

– Понял, – оживившись, сказал капитан.

– Перед разгоном сбрось катер. Когда выйдешь – разыщи его и выпусти ракету. Он ведь так и останется антивеществом. Ясно?

– Все ясно. Молодец! А почему он неофициально?

– А потому, что ненаучно, – ответил командор.

– Ага, – сказал Устюг. – Против устава, значит. – Он помолчал. – Приближаюсь к катеру. На вызовы не отвечает.

– Думаю, ему там досталось. Но что было делать? Да. Значит, если все пройдет, как надо, сразу гони назад. Устроим вам такую встречу…

Устюг глядел в сторону – на боковой экран, на котором медленно вырастал катер.

– А если нет? – негромко спросил он. – Тогда – закрыть дверь с той стороны?

Командор откашлялся, словно готовясь к речи, но так ничего и не сказал.

– Понял вас, – промолвил Устюг после паузы.

– Да. Тогда, наверное, лучше всего – уходить. Туда, где вакуум поглубже. Обезопасить себя.

– Для чего?

Командор строго взглянул на капитана:

– Жизнь еще не кончена. Пусть сейчас ничем нельзя помочь вам. Но в этом направлении будут работать. Земля – сила все-таки. Я думаю, надо сделать вот что. Если переходы не дадут ничего нового, останьтесь на таком расстоянии от Земли, чтобы можно было поддерживать связь. Хоть поговорить сможем… И, глядишь, не через год – через три, пять, десять найдут-таки способ. Дело скверное, но не безнадежное, понял? Так что, – он помедлил, – приказывать не могу, но прошу: крайних решений не принимай.

– Точно, – сказал капитан Устюг, – приказывать вы не можете. – Он помедлил. – Попрощаться дадите?

– Вряд ли. А ты бы дал?

– Боитесь осложнений?

– Словно ты не боишься.

Капитан пожал плечами.

– Не знаю. Может, и боюсь. – Он подумал. – Конечно, сцены будут не для нервных. Но по-человечески…

– Мы тут прикидывали. То, что случилось – непонятно. Непонятное пугает. Общественность потребует прекратить рейсы машин класса «А» до выяснения причин. Поди, выясни! А ведь вся Федерация нуждается в связи с Землей, и класс «А» теперь – основное средство дальнего транспорта… Да что я тебе стану лекции читать! – вдруг разозлился командор.

Он прав, понял Устюг. Он остается на Земле, и ее интересы для него главнее. Не надо свое несчастье делать самым большим на всей планете. Что для человечества – полтора десятка человек? Ну, о Карском еще вспомнят, а мы все? Беда, конечно, но не катастрофа… Раньше было иначе, вдруг подумал он. Раньше место, где жила тысяча человек, считалось уже немалым городом, а ведь тысячу можно знать в лицо, и исчезновение каждого из них заметно. Странно – а жизнь ценили меньше, убивали легко. В наше время не убивают, но что такое – нас тринадцать для пятидесяти миллиардов Федерации, или сколько их уже на сегодня… Крутится машина Федерации и без нас будет крутиться так же. Люди и так не сидят на месте. Сколько мы их перевозили… Каждый абсолютно свободен, но это значит, что вроде бы и не нужен? – вдруг удивился он. – Деталь в механизме несвободна, но только там она и приносит пользу. А если валяется вне машины – она лом, утиль… Но к чему эти размышления? – подумал наконец капитан, и ему захотелось поскорее закончить разговор и хоть немного расслабиться, прежде чем начать действовать.

– Презираешь нас? – сказал командор. – Но сделай два дела, добро? Заложи все свободные кристаллы в автомат для записи. Я приказал дать тебе столько информации, сколько сможешь принять. Больше ничем снабдить тебя не можем. Запись поведут ускоренно, кодом. Это тебя не задержит.

– Будет исполнено.

– И второе: может, разбудишь экипаж? Я бы им что-нибудь сказал… Экипаж-то хороший? Я ведь только вас, капитанов, и знаю.

Капитан Устюг покачал головой:

– Говорить не надо.

И в самом деле, не надо. Что мог сказать командор? Ведите себя хорошо, слушайтесь капитана? Капитана и так положено слушаться, но в критических ситуациях его слушают только, если он действительно того стоит, а это он должен доказывать сам, не через начальство. Так что уговаривать никого не надо, от этого лучше не станет. Командор это хорошо знал, но считал себя обязанным предложить капитану хоть такую помощь.

– Что ж, правильно. Тебе с ними жить, и жить своим авторитетом. Так… Что еще я могу сделать для тебя лично? На Земле ты – один?

– Давно.

– Значит – ничего?

Капитан серьезно поглядел на командующего.

– Не поминайте лихом.

– И ты не обессудь. Ну, дай руку. Верю. До встречи.

Устюг протянул руку к объемному изображению. Пальцы прошли сквозь пальцы. Потом командор исчез, остался лишь молочно светящийся экран. Вот так, подумал капитан, выглядит дверь этого мира, когда затворяешь ее с другой стороны.

Катер был принят в эллинг. Капитан сам разблокировал и отворил люк. Брови его поднялись: в люке показался Петров. Ссадины делали его похожим на первобытного вождя в боевой раскраске.

– Ну-ка быстрее, – сказал Петров. – С ним беда.

Капитан лишь сжал губы. От старика он таких сюрпризов не ожидал. Ладно, будет время – еще поговорим на эту тему.

Карский был, вероятнее всего, уже мертв. Кабина катера показалась капитану незнакомой: зеленоватые стены ее были усеяны красными пятнами. Устюг вдвоем с Петровым освободили администратора от лежавшего на нем кресла; капитан хотел взять Карского за ноги, но вовремя удержался: одна нога была вытянута под странным, невозможным углом к телу; Устюг посмотрел – и отвел глаза. Левую руку тоже, по-видимому, восстановить не удастся. Он дотронулся до руки, Карский вздрогнул. Значит, жив, и на том спасибо.

Вдвоем с Петровым они переправили администратора в госпитальный отсек. Потом капитан срочно вызвал на связь командора. Главный хирург флота был оповещен сразу же. Уход задерживался, и пока врачи, собравшись в Космоцентре, разглядывали на экране не приходившего в себя Карского, капитан, ассистируя им и поворачивая систему рычагов и растяжек, в которой был укреплен Карский, то в одну, то в другую сторону, все чаще поглядывал на индикатор рентгеновского излучения.

Когда медики достаточно нагляделись и начали совещаться, капитан получил, наконец, свободу. Надо было срочно готовить корабль к выходу, но он медлил.

Если бы спасение «Кита» и пассажиров зависело от экипажа, Устюг, не колеблясь, приказал бы любому пожертвовать жизнью, и каждый член команды – а сам он в первую очередь – пошел бы на смертельный риск, будь в этом хоть какой-то смысл.

Метеоритные атаки, зияющие пробоины в бортах, вышедшие из-под контроля реакторы, скрытые, самые подлые нарушения герметичности, выход из строя навигационной аппаратуры, шизофреник, грозящий взорвать корабль, – все эти и многие другие мыслимые несчастья сейчас представлялись ему едва ли не желанными: любое из них призывало к активным действиям, заставляло людей выложиться до конца и не оставляло времени для страха и размышлений о печальном будущем.

А сейчас от них не требовалось ничего, кроме спокойного ожидания. И это оказалось вдруг самым страшным.

Люди оставались людьми. Инстинкт самосохранения и боязнь неизвестности, хотя и загнанные дисциплиной и гордостью глубоко внутрь, продолжали жить в каждом. И капитан знал, что в первую минуту – покажут это люди или нет – их неминуемо охватит отчаяние.

Ничто не может быть страшнее отчаяния в замкнутом помещении. Последствия могли быть многообразными, но одинаково печальными.

Поэтому Устюг, напрягаясь, пытался вспомнить до мельчайших деталей, как вели себя инженер и штурман в различных случаях? Память не помогла. Капитан все более убеждался в том, что их совместные полеты на корабле «Кит» были невыразимо благополучны. Острых ситуаций, не говоря уже о критических, в рейсах не возникало – и это было естественно: только так и могли служить на пассажирской машине уважающие себя люди. Конечно, Устюг был знаком с прошлым своих товарищей, хотя оно давно уже не фиксировалось в обязательных документах, традицией являлось – придя на корабль, рассказать о себе. Однако люди, рассказывая о себе, не любят похвальбы – настоящие люди, понятно. И то, что сейчас пригодилось бы капитану, оказалось за пределами этих лаконичных рассказов.