Завет Сургана

Категории А и Б включают в свой состав людей необходимого в данном случае пола в возрасте: мужчин – от 18 до 30 лет, женщин – от 16 до 26 лет.

Условие привлечения мужчин: пригодны лишь не состоящие в браке. Женщин: используются лица, не состоящие в браке и не находящиеся на день М в состоянии беременности.

Вопрос об использовании женщин, готовых к вступлению в брак (в случае официального подтверждения этого обстоятельства) решается в каждом случае индивидуально.

Категории А и Б составляют первую волну реализации проекта.

Категория В составляет основу второй волны. В случае необходимости она дополняется категорией Г.

Категорию Г представляют собой люди в возрасте от 31 до 40 (мужчины) и от 27 до 35 (женщины), по своему состоянию соответствующие категориям А и Б. Их привлечение требует особого постановления Высокого Совещания.

После прохождения медицинской комиссии на Станции Проекта привлекаемое лицо помещается в специализированную клинику Комитета по генетике, где и подвергается предусмотренной процедуре, включающей в себя также и период реабилитации. Люди, чья реабилитация не дает необходимых результатов в предусмотренные сроки, условно переводятся в категорию В, и их реабилитация продолжается. Люди, так и не пришедшие в нормальное состояние, признаются нетрудоспособными и переходят на иждивение государства.

Люди, чья реабилитация завершена своевременно, поступают в зависимости от основной ситуации в полное распоряжение Комитета по генетике либо Военного Министерства.

При распределении полученного людского материала…"

Таков был документ, в незнании которого чиновник на Станции Проекта упрекал Онго, отлично зная, что ознакомиться с секретным документом у нее не было никакой возможности.

Зато после собеседования, ожидая в коридоре вместе с несколькими другими девушками и женщинами дальнейшего развития событий, она увидела на столике печатный листок. Прочла название: "Памятка гражданину, привлеченному к участию в проекте "Метаморф".

В этой памятке, помимо нескольких простых истин – например, как следует гражданину относиться к призыву государства прийти ему на помощь; как следует вести себя на Станции Проекта, и как – в специализированной клинике, и какие мысли следует гнать от себя, а какие, наоборот, привлекать; как много хорошего есть в том, что вы приобретете, и как много плохого заключено в том, с чем вы очень скоро расстанетесь; и так далее – вплоть до того, что в конце концов Творец возложил на людей, именно на свиров, миссию дальнейшего усовершенствования этого мира, а потому все, что ведет к укреплению Страны Свиров, ведет и к усовершенствованию всего мира и заслуживает, если потребуется, всяческих жертв со стороны каждого свира, – итак, помимо всего этого содержалась и некоторая информация, показавшаяся Онго очень полезной. Но она еще не успела понять – почему. Не успела или не сумела – просто потому, что так и оставалось неведомым: что же с ними собираются делать? Возникали в уме и тут же отметались какие-то предположения, постоянной оказалась лишь неясная тревога, так никуда и не уходившая.

Впрочем, на спокойные размышления не было ни времени, ни условий. И ясно было, что здесь, в больнице, покоя она не найдет.

Все более настойчивым становилось желание немедленно, сию же секунду бежать отсюда. Бежать, куда угодно. Туда, где ее не найдут. Бежать любым способом, на любых условиях.

Но, оглядевшись, Онго поняла, что – во всяком случае сейчас – это совершенно невыполнимо. Из коридора был только один выход, и он охранялся молодым улыбчивым солдатом.

– Нельзя, – сказал он.

– Неужели уж никак? – Онго постаралась улыбнуться пококетливее. И, кажется, это ей удалось. Солдат усмехнулся в ответ:

– Ну… может, и можно, только не так сразу. Погляжу. А ты иди пока к остальным. Не маячь.

– Скажи хоть – что с нами будут делать?

– Все расскажу. Иди.

Онго оглянулась, по коридору шел кто-то из медицинского начальства, и солдат явно не хотел, чтобы его заметили разговаривающим с девушкой.

Пришлось отойти. Но хоть какая-то надежда появилась. А может, еще и другие лазейки можно отыскать?

Только тут ей вспомнилось вдруг то место в "Памятке", где говорилось (а раньше об этом было уже сказано в секретном документе), что девушка, соответствующая Проекту по возрасту и состоянию здоровья, может тем не менее избежать привлечения к этой акции, если она должна в самом скором времени выйти замуж и необходимые для этого предварительные официальные действия ею уже предприняты.

Одно действие, которое могло (хотя и необязательно) привести к браку, уже было совершено ею вчера. К сожалению, она понимала, что оно никак не могло считаться официальным.

Но ведь остальное еще можно уладить?

Например, если Сури сейчас же, немедленно пойдет в муниципалитет, в департамент семьи, и подаст соответствующее прошение. Если убедит тамошних чиновников сразу же назначить день обряда, и как можно скорее. Завтра, послезавтра…

Нужно было как можно быстрее позвонить Сури. Объяснить ему все. И попросить… Нет, даже потребовать… Ведь он же ее любит! Он не захочет потерять ее навсегда! А значит, побежит и все сделает.

Дело оставалось за малым: найти телефон.

Но и в этом ей повезло: у одной из соседок в коридоре оказалась трубка.

Дрожащими от нетерпения пальцами Онго набрала номер. Она просила Творца: ну, сделай так, чтобы там не было занято! Сделай так, чтобы я дозвонилась! Потому что ведь каждую минуту их могли забрать отсюда, и что будет дальше – совершенно неясно.

Но Творец помог: номер не был занят, и ей ответили. К сожалению, не сам Сури, а его мать.

– Позовите, пожалуйста, Сури…

Онго старалась, чтобы ее голос не трепетал. Но явственно услышала, как дрожал голос отвечавшей ей женщины:

– Сури… Его нет… Слышите – его нет!

Вот еще новости.

– Что значит?.. Как это – нет? Я звонила ему на работу, в Про-Институт, и там тоже сказали…

– Пришла повестка, и ему пришлось пойти… Они там, в институте, теперь все мобилизованы и переведены в казармы. Как простые солдаты. Это же ужасно!

Наши мальчики – и вдруг…

– Мобилизовали? В казармы? Но зачем?

– Началась война, да вы что, не слышали? Об этом уже все говорят.

Призывают и резерв, и молодых – всех. Но он же совершенно негоден, он не умеет воевать…

Онго медленно нажала на кнопку отбоя.

Сури ей не поможет. Ему сейчас самому впору искать помощи. Но если ему это и удастся, ей, во всяком случае, он помочь уже не сможет.

А что, если…

Но она не успела даже сообразить – если что. Потому что за ними пришли.

Их никуда не повезли; просто развели тут же, в этом самом корпусе, по палатам.

В коридоре солдат, охранявший выход на этом этаже, внимательно посмотрел на Онго, когда она проходила мимо, улыбнулся и подмигнул. Она отвернулась. Не до улыбок было ей сейчас; непонятная неизвестность тревожила, не давала ни на одной мысли сосредоточиться. Какие уж тут солдаты…

В двухместной палате вторая койка была еще не занята, и Онго даже не знала, радоваться или печалиться тому, что эту ночь она проведет в одиночестве, – ни посоветоваться с кем-то, ни просто пожаловаться на судьбу. Боялась, что не сможет уснуть – то ли от волнения, то ли просто от злости. Однако неожиданно для себя самой вдруг канула в сон; похоже, волнения этого дня оказались чрезмерными, но не исключалось и то, что в вечерний сок ей подсыпали снотворного. Так или иначе, Онго уснула. А проснулась вовсе не потому, что выспалась.

Это был солдат – тот самый, что обещал ей что-нибудь придумать. Сейчас он был – насколько можно было разглядеть в слабом свете, падавшем из коридора через стеклянную дверь, – без оружия и даже в расстегнутой куртке: наверное, сменился на посту и теперь располагал временем. Он и разбудил Онго тем, что откинул тонкое больничное одеяльце и, присев на край койки, положил руку на ее бедро, теплое под длинной, больничной же рубахой.

– Ты что? – Спросонок она не сразу пришла в себя. – Ты… ты зачем?..

– Ты же меня просила, – ответил он громким шепотом. – Да не ори так – сестра услышит! Только сейчас она вспомнила.

– Ну, ты придумал? Выпустишь меня?

– Обещал – значит, сделаю.

Онго хотела вскочить, одеться для побега. Взяв за плечи, он удержал ее в постели:

– Куда разогналась – прыткая!

– Ты же сказал…

– А я что – даром обещал все сделать? Онго на мгновение растерялась:

– У меня мало совсем… Но я достану, принесу тебе, отдам!

– Деньги? Ну вот еще! Стал бы я…

– Не поняла…

Поняла на самом деле, но надеялась, что вывернется как-нибудь. Руки его, однако, показали, что ее слова его мало интересуют.

– Не смеши, – сказал солдат. – Времени мало. Подвинься-ка.

– Не хочу!

Он на миг приостановился:

– Дура! Ты хоть знаешь, что с вами со всеми будет? Сказать?

Ей просто необходимо было знать это.

– Конечно!

– Тогда давай.

– Да иди ты!

Он проговорил, едва не касаясь губами ее ушей:

– Зря не хочешь! Ведь последний раз в жизни. В твоей.

Онго не поверила:

– Это как?

– Скажу. Только раздвинь видимые горизонты. "Не смешно, – подумала Онго. И ощутила его руку там, где – ну, как говорится, дальше некуда было. – Господи, вот пристал. Ну не хочу я, не хочу изменять Сури, вообще ничего не хочу…"

Так думала она, одновременно спрашивая:

– Скажешь? Не обманешь?

– За кого ты меня принимаешь!..

"Ну и тяжел! – только и подумала она. – И груб. Но… но… Совсем не то, что было вчера, но…"

И противно было, и нет. А главное – этот уверен был, не то что Сури…

Онго постанывала, сама того не замечая – отчего? Она не смогла бы ответить.

Долго как… Хорошо, что пружин нет в койке – не то лязг шел бы по всему этажу… Уже и не поймешь – мука это, или удовольствие, или еще что-то? Чем это от него пахнет? Казармой, что ли?

Чего у солдата хватало, так это силы. И когда он решил наконец, что полностью удовлетворен, Онго подумала: "Скажи он мне сейчас "Беги!" – хватило бы у меня сил подняться? Не человек, а бык какой-то безмозглый. Сури… Если бы сейчас тут был Сури…"

– Ну, получил свое? – спросила она, стараясь, чтобы вышло не слишком грубо. –Тогда я собираюсь.

– Да? И куда бы это?

– Домой. Ты же обещал.

– Ты всерьез? Я пошутил, понятно.

Впрочем, она и так была уверена, что обманет. Поняла вдруг – пока он трудился на ней. Но решила возмутиться. И заплакать. Что тут же и выполнила.

Это, кажется, на него подействовало. Он проворчал:

– Свой долг нарушать нельзя, хотя ты это еще узнаешь.

– Это как? Говори. Хоть одно слово сдержи! Ты же мужик!

Похоже, что ему и самому не хотелось остаться кругом прохвостом. А может, эта информация к его долгу не относилась. Во всяком случае, он быстро и толково объяснил Онго, что произойдет с нею и всем остальным, как он назвал, цветником.

Услыхав, она в первый миг ощутила ужас. А когда солдат уже ушел, она снова заплакала – теперь уже по-настоящему, над своей судьбой, которая, не успев расцвести, вдруг ломалась.

И лишь ближе к утру немного успокоилась. Потому что чем дальше, тем стыднее становилось ей оттого, что позволила какому-то солдату воспользоваться собою – и даже, кажется, ей самой это немножко понравилось.

Хорошо ли быть женщиной, если с тобой могут вот так поступить? Сейчас ей казалось, что не просто плохо, а отвратительно. И не подумалось, что ведь можно было не уступать. Вот мужики: веришь им, а получается дрянь. Может, и к лучшему будет то, о чем он ей рассказал?

Она все же уснула, так и не успев в этом разобраться.

* * *

Операционный зал клиники человеку со стороны мог показаться громадным: сорок восемь ростов на двадцать четыре – следовательно, площадь его составляла тысячу сто пятьдесят два квадратных роста. Если учесть, что на один стол со всей бригадой и сопутствующим оборудованием требовалось не менее шести квадратных ростов, то станет ясно, что в зале этом могло разместиться около двухсот столов, а совсем точно – сто девяносто два, как оно на самом деле и было. Правда, в обычное время использовалась хорошо если одна пятая часть этих столов – лишь один угол операционной; однако клиника эта, построенная недавно, с самого начала была рассчитана на Проект; такие же клиники были воздвигнуты в каждом более или менее заметном городе Свиры; подано это было общественному мнению как забота о народном здравии. Но вот наступили критические дни, и зал заполнился весь – и хирургами, на этот случай вызванными со всех концов округа, и пациентами. Сейчас на каждом столе оперировали, а те, кому предстояло через часок в свою очередь возлечь на ложе страданий, уже ждали, подготовленные.

Операция на всех столах делалась одна и та же; серьезная, но давно и до мелочей отработанная на трупах, и потому проходившая (учитывая ее сложность) быстро и успешно: девяносто два процента оперированных, по прикидкам, должны были выздороветь и стать готовыми сыграть свою роль в истории. Ну а остальные восемь – ну что вы хотите в конце концов: полного счастья, как говорится, не бывает, как и полного успеха тоже.

Вошедшему сюда могло показаться, что в зале, в котором одновременно работали более тысячи человек, царит тишина. На деле же было не так, потому что за операционным столом участникам работы волей-неволей приходится по ходу действия обмениваться какими-то репликами или хотя бы просто требовать очередной инструмент; вспомогательная техника тоже управлялась голосовыми командами: нажимать кнопки тут было бы некогда. Так что на самом деле в зале стоял непрерывный, хотя и негромкий гул; однако благодаря ухищрениям архитекторов и строителей шумок этот не растекался по всему залу, а поднимался куда-то вверх, к высокому потолку, где его могли бы слышать лишь находящиеся на смотровых галереях – куда, впрочем, в эти дни никого не пускали.

Зал работал, как хорошо отлаженный конвейер. Вот очередная операция благополучно завершена, последний шов наложен, все заклеено, минутная передышка, пока стол вместе с прооперированным укатывают на бесшумных роликах, а его место занимает другой, на котором пациентка уже под наркозом. И снова все сначала: подключение датчиков, разрез, еще один и еще; осторожное, хотя и без промедления, извлечение всего, что должно быть извлечено, пересечены сосуды и нервы. То, что изъято, тут же укладывается материальным врачом (смешное название, правда? Но точное: этот медик и занимается только материалами – тем, что извлечено, и тем, что придет на замену). Быстро осушается полость, кровь сохраняется: она оперируемому еще понадобится. И вот команда этому самому материалисту: "Имплантат!" А все уже готово, осталось только вскрыть контейнер (секундное дело) и передать оператору. Вот и это сделано. Работа в области паха занимает большую часть времени: сорок минут, потому что много возни с включением новых тканей в нервную, кровеносную, лимфатическую системы. Теперь надо подняться выше; вот сделано и это. Пришла пора установления совместимости новых тканей; это в Сви-ре умеют делать уже лет шестьдесят. Беглая проверка, сестра пересчитывает инструменты. Вот согласование тканей завершено – можно шить. Это была вторая операция; после нее участникам полагается десятиминутный отдых, через десять минут они, сменив накидки и перчатки, снова окружат новый стол, и отсчет времени начнется заново.

Тут, кстати, неизбежно возникает вопрос: если счет идет на сотни, а еще вероятнее – на тысячи и десятки тысяч, а кампания такая проводится впервые, то откуда берется такое количество этих самых "новых тканей", как мы (из чистой деликатности) называем имп-лантируемые органы? Что это: искусственное? Из пластика? А если нет, то откуда? Не от обезьян же!

Нет, конечно. Просто-напросто из холодильника. Умение сохранять ткани в полной боевой готовности годами и десятками лет насчитывает тут уже столетие, если не больше. А возникли и пошли на сохранение эти материалы двадцать лет тому назад, после окончания очередной войны. Тогда нужно было срочно наращивать народонаселение. То, что война изрядно повыбила мужское поголовье, – это беда, конечно, но жизнь заставляет и несчастье использовать, по мере возможности, на пользу нации. Павших во время войны хоронят, как известно, быстро и без соблюдения особых ритуалов: на это найдется время потом, задним числом. И, естественно, никакого разрешения у родных, которые пока еще ничего не знают, не испрашивают; просто перед тем, как предать павших земле, у них изымают все, что впоследствии может еще поработать в другом организме. Изымают и сохраняют.

Вплоть, кстати, до спермы; но будем считать, что я этого не говорил, а вы не слышали. В ту войну – Сто восьмую – народу полегло достаточно; и, к чести науки, следует признать, что все изъятое у них сохранилось отлично, отправленное после необходимой обработки на холод, чтобы вот сейчас, через двадцать лет, ткани вновь включились в процесс жизни; уже с другими хозяевами, правда, но отторжения нет, и возвращенные к нормальной деятельности органы чувствуют себя вполне нормально.

А то, что вырезано сейчас, в целости и сохранности отправляется в те же холодильники, на освободившиеся места, и там медики-материалисты станут непрерывно и бдительно наблюдать за их сохранностью: известно же, что придет новая пора, и они могут понадобиться государству для изменения демографии в противоположном направлении.

Таким образом, нам удалось одним глазом заглянуть туда, куда как раз сейчас везут на очередном столе-каталке знакомую нам Онго. Правда, сама она этого не увидит: уже спит, а когда проснется, то окажется уже в совершенно другом месте – в отделении выхаживания.

* * *

Какая-то часть жизни, похоже, прошла мимо Онго; во всяком случае, так ей казалось, когда она, придя в себя и не сразу сообразив, что лежит на больничной койке, окруженная всякими трубочками, проводами и приборами, попыталась вспомнить – как же она сюда попала и зачем. Но так сразу ничего не пришлр на память. Последним, что ей сейчас вспоминалось, было, как они с Сури вчера – точно ли вчера? – сделали то, чему уже давно пришла пора. А вот что случилось с нею потом, никак не оформлялось. Нет, то, что с ними случилось, причиной быть никак не могло. А что же? Что же? Что?

Мучительно напрягая память, Онго между тем начала понемногу ощущать свое тело, которого сначала как будто совсем не было. Оказалось, что тело при ней, никуда не девалось; это было хорошо. А вот то, что вместе с ощущением тела пришла и боль – куда хуже. Однако с болью, как она знала, можно справиться: как только она из общей, рассеянной перейдет в какое-то одно или два места, надо будет сосредоточиться на ней и стараться потихоньку вывести ее за пределы тела; тогда она если и не погаснет совсем, то намного уменьшится, и жить сразу станет легче. Итак, нужно прежде всего понять – где же источник боли, ее центр, глаз урагана.

Еще не рискуя пошевелиться, Онго начала осторожно напрягать мускулы рук – сначала левой .руки, потом правой (от этого боль не усилилась, хотя и не уменьшилась, но мускулы ей повиновались), затем – ног, вслед за этим слегка повернула голову – в одну сторону, в другую; нет, все подчинялось ей, источник боли был где-то в другом месте. Она попыталась напрячь мускулы живота, брюшного пресса; благодаря постоянной гимнастике тело ее было хорошо развито и она умело им владела. И вот тут началось.

Как будто взорвалось – не в желудке, а ниже, ниже, взорвалось и вспыхнуло, и пламя хлынуло по всему телу, по мышцам, сосудам и каналам; она даже вскрикнула от неожиданности и силы, с какой боль проявилась снова, и застыла в неподвижности, ожидая, пока боль если и не утихомирится совсем, то хотя бы успокоится настолько, что можно будет снова начать вспоминать и думать.

Теперь ее уже не интересовало, что с ней случилось и как она сюда попала. Главным было – справиться с болью, все остальное откладывалось на потом. Теперь она достаточно точно знала, где угнездилась боль: в нижней части живота. Неужели… неужели то была расплата за то, что они с Сури сделали?

Возмездие за близость, за любовь? В ее возрасте она успела уже наслушаться всякого об этих материях, считала, что теоретически хорошо подготовлена; но о подобном никто ей не говорил. Да, это сопровождалось вначале болью – но то ощущение никак не сравнить было с тем, что испытывала она сейчас. Однако источник боли располагался там же. Что же это могло быть такое?

Медленно-медленно, чтобы не вызвать нового пароксизма, Онго приподняла под одеялом правую руку, и ее ладонь начала медленно скользить по животу, направляясь к источнику боли. Кожа чуть выпуклого живота стала, показалось ей, немного более шершавой – не было той атласности, какая всегда радовала ее раньше. Но это, конечно, не страшно, за кожей нужен уход, только и всего. Ниже, ниже… Оо!

Это был шов, кончики пальцев распознали его почти сразу. Едва прикасаясь, Онго все же определила его форму: полумесяц. Не очень грубый, но раньше-то там вообще ничего подобного не было! Ее оперировали? По какому поводу? Она ведь была совершенно здорова еще… еще вчера!

Постой, постой. Что-то ворохнулось в памяти: словно бы вчера еще что-то с нею произошло? Какие-то обрывки мельтешили: ночь… мужик какой-то… и она с ним? Бред, скорее всего. Или правда было? Но какое отношение имеет это к тому, что она переживает сейчас? Что же случилось вчера?

Если, разумеется, это было действительно вчера. Впрочем, теперь уже не казалось важным – когда с нею что-то произошло; главным стало – что же с нею сделали, почему и за что?

Шрам был болезненным, но в пределах терпимого. И пальцы ее осторожно, миллипал за миллипалом, заскользили ниже. Наткнулись на колкое местечко: там все было выбрито. Ну, это понятно и не страшно. Главная боль была уже где-то рядом, совсем близко. Онго подвинула ладонь еще ниже…

Что такое?

Там оказалось нечто чужое. Теплое, упругое, но ей не принадлежавшее-и в то же время отозвавшееся на прикосновение, как если бы оно было частью ее собственного тела.

Она, конечно, поняла, что это такое. Но этого никак, никак не могло быть у нее! Это было совершенно немыслимо! Нет! Нет!

А болело внутри, где-то как раз над этим самым – нововведением – это словечко пришло ей в голову, и она невольно усмехнулась.

С болью надо было что-то сделать, переносить ее не было совершенно никакой возможности. К счастью, обучаясь на агра-пилота, она, кроме других полезных знаний, усвоила и приемы борьбы с болью; пилотам Приходится встречаться с нею не так уж редко. Медитация – вот что сейчас ей поможет.

Непродолжительная, но достаточно глубокая. Отвлечься от всех мыслей, от обиды, недоумения, попыток что-то вспомнить; уйти в пустоту, где боли нет и не может быть…

Минут, наверное, через десять она вернулась к действительности; боль за это время пусть и не исчезла со-. всем, но сделалась вполне терпимой.

Онго почувствовала, что больше не может и не хочет лежать. Возможно, потому, что вместо боли в ней вспыхнул гнев; неизвестно, на кого, но сильный гнев, скорее даже ярость. За то, что осмелились с нею сделать – даже не поинтересовавшись ее согласием.

И этот гнев как будто сорвал занавеску, скрывавшую от нее то самое недавнее прошлое, которого она только что никак не могла вспомнить.

Вот, значит, что такое проект "Метаморф". И солдат – да, вот именно, это был солдат, который хотел переспать с нею – и так и сделал, – солдат этот, выходит, не соврал, когда шепотом поведал о том, что произойдет с нею наутро.

"В последний раз", – сказал он. Значит, то и правда был последний раз ее женского самоощущения?

Ну, самоуправцы проклятые!..

Встать Онго мешало множество проводов – оказалось, что на ее тело налеплено множество датчиков, исправно доносивших приборам о ее состоянии. В два рывка она сорвала с себя всю эту дребедень и рывком встала с койки.

Пошатнулась: почувствовала, что очень слаба. Удивилась тому, что новое приобретение почему-то не мешает, хотя раньше она относилась к мужчинам с некоторым сожалением: таскать на себе такие придатки, да еще не в самом удобном месте! Сейчас подумала об этом мельком и тут же отвлеклась: сильно кружилась голова, и пришлось снова сесть на койку; хорошо еще, что можно было удержаться в сидячем положении. И еще лучше, что никто не мешал… собственно, чему не мешал? Да чему угодно.

Но сорванные датчики, похоже, давали информацию не только на ту аппаратуру, что располагалась в палате, но и куда-то еще – на сестринский пост, наверное. И Онго еще не успела собраться с силами, чтобы вновь попытаться встать, как в распахнувшуюся дверь уже вбежали двое. Первой была сестра, зато второй – мужчина – оказался не врачом, как следовало ожидать, а военным, судя по мундиру с какими-то цветными значками на воротнике. Он показался Онго знакомым. Постой-ка… Тот самый, что ночью? Он, он! И с другой уже? Странно, но она ощутила обиду. Вот наездник! Лихой парень, ничего не скажешь.