Василий I. Воля и власть

Поэтому надо искать смысл «постригов» не во внешней обрядности, а в их более глубоком значении. Вплоть до конца XIX в. в России существовал обычай, когда при вступлении на престол нового государя все подданные обязаны были принести ему присягу. Эта традиция восходила к временам Древней Руси, когда боярин при переходе к новому князю обязан был принести ему присягу. Формуляр крестоцеловальных записей, составлявшихся при клятве бояр к новому сюзерену, сохранился в одном из сборников митрополичьего архива. Из него видно, что боярин приносил присягу не только князю, но и его детям, причем не только от себя лично, но и от имени своих детей: «А мне, имярек, и детей своих болших к своему государю, к великому князю имярек, привести, и к его детем»[54].

При этом приносить присягу наследнику князя можно было только после того, как тот пройдет обряд «постригов». История Древней Руси – история сурового времени, когда человеческая жизнь, даже княжеская, могла оборваться внезапно. Если учесть, что тогдашние взаимоотношения строились исключительно на личных связях, неожиданная гибель князя могла стать катастрофой для целого княжества. Обряд «постригов» служил гранью, обозначавшей дееспособность (разумеется, ограниченную) юного княжича. В ходе него он объявлялся наследником своего отца, формальным субъектом взаимоотношений, а значит, ему можно было приносить присягу.

В тогдашних условиях трехлетний возраст княжича был определенной гарантией того, что он впоследствии доживет до полного совершеннолетия. Характерен в этом плане эпизод русской истории уже из XVI в. Когда в марте 1553 г. царь Иван Грозный сильно заболел, он потребовал от бояр присягнуть своему пятимесячному сыну царевичу Дмитрию. С этим не могли смириться многие бояре, предложившие принести присягу уже взрослому князю Владимиру Старицкому, двоюродному брату царя. И хотя в итоге почти все бояре подчинились требованию государя и присягнули Дмитрию, впоследствии оказалось, что они были правы: спустя пару месяцев царевич умер.

Вскоре после рождения старшего сына казалось, что все проблемы в семье великого князя остались позади – 15 января 1397 года на свет появился второй сын Иван[55]. Зимой 1398 г., когда старшему сыну Василия I исполнилось три года, Софья Витовтовна повезла его в Смоленск к отцу. По этому поводу московский летописец записал: «Тое же зимы княгини великаа Софья Васильева Дмитреевича ездила во Смоленскъ къ отцу своему, к великому князю Витовту, и къ матери своеи, и с детми своими и с бояры многыми, и пребысть тамо две недели, и отпущена бысть с честью и съ многыми дары, и принесе оттуду многы иконы, обложеныя златоми сребром, еще же и часть святых страстеи спасовых, иже давно принесены были въ Смоленескъ от Царягорода»[56].

Между тем внешнеполитическая ситуация в Восточной Европе быстро менялась далеко не в пользу Москвы. Витовт видел объединителем всех русских земель не зятя, а себя. Чтобы обеспечить тыл, в октябре 1398 г. он заключает договор с Тевтонским орденом, в котором заявил о своих планах получить контроль над Новгородом. На празднике в честь подписания договора Витовт был единодушно провозглашен приближенными «королем Литвы и Руси».

Правда, имелась одна деталь – Орда считала Русь одним из своих «улусов», поэтому Витовт решил направить свой первый удар против Орды, где в ее столице Сарае сидел хан Тимур-Кутлуг. В этом его поддерживал свергнутый хан Тохтамыш, обещавший литовскому князю все, что только можно, лишь бы он оказал поддержку. Летописец приводит подробности переговоров Витовта с Тохтамышем: «глаголаше бо Витовт: “поидемъ и победим царя Темирь Кутлуя, взем царство его, посадим на нем царя Тахтамыша, а самъ сяду на Москве на великом княженьи на все Русскои земле”. Преже бо того свещася Витовтъ с Тахтамышом, глаголя “аз тя посажу въ Орде на царстве, а ты мене посади на Москве на великом княженье на всеи Русскои земли”». Летом 1399 г. огромное войско литовского великого князя совместно с поляками, немцами из Ливонии, татарами Тохтамыша двинулось против Тимур-Кутлуга. Противники встретились на реке на реке Ворскле (на территории современной Полтавской области), и здесь 12 августа 1399 г. Витовт с союзниками был разгромлен. На поле боя погибло множество русских и литовских воинов, в том числе около двух десятков князей[57]. Витовт и Тохтамыш бежали (последний вскоре оказался в пределах Сибирского ханства).

Битва на Ворскле.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Осада Смоленска Витовтом в 1404 г.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Воспользовавшись поражением Витовта, в августе 1401 г. смоленский князь Юрий Святославич при поддержке Олега Рязанского сумел возвратить себе Смоленск[58]. Тем не менее Витовт не отказался от своих планов. Осенью 1401 г. он подошел к Смоленску, но вынужден был отступить. Спустя три года он снова осадил Смоленск. Князь Юрий Смоленский решился просить помощи у Василия I. Подробности становятся известны из летописи: «И князь Юрьи сослася с великим княземъ Васильемъ Московъским и выеха из города… а сам прииде на Москву и би челом князю Василью Дмитрееивчю, даючися ему сам и со всемъ княжениемъ своим. Князь же великыи Василеи не прия его, не хотя изменити Витовту». После московского отказа смолянам не оставалось ничего иного, как открыть ворота литовцам. Это произошло 26 июня 1404 г.[59]

Сейчас, по прошествии столетий, трудно судить, почему Василий отказал смоленскому князю. Но думается, свою роль здесь сыграли два обстоятельства, случившиеся в 1400 г. В этом году именно на дочери смоленского князя женился Юрий Звенигородский, главный претендент на великое княжение. Под этой датой летописец записал: «В лето 6908. Женися князь Юрьи Дмитреевич на Москве у князя у Юрья Святославличя Смоленьского, поят дщерь именем Анастасию»[60]. А чуть ниже он поместил известие о смерти первенца Василия I: «Ноября въ 1 преставися князь Юрьи, сынъ великого князя Василья, 6 лет, и положиша его в архаггеле Михаиле» (то есть в Архангельском соборе московского Кремля)[61]. Вскоре после этого Софья Витовтовна родила еще одного сына – Даниила. О нем известно, что он родился 6 декабря 1401 г., «да недолго жил: толико 5 месяц, и умре».

Смерти сыновей великого князя давали Юрию Звенигородскому шанс на переход к нему великокняжеского стола, тем более что перед глазами был пример, когда его дед Иван Красный, будучи удельным князем, после смерти Семена Гордого, оставшегося без наследников, в итоге стал великим князем. При этом звенигородский князь прекрасно понимал законность своих прав, поскольку по старому родовому счету второй и третий брат считались старше своего племянника, тем более что тот был малолетним.

Естественно, в Москве догадывались об устремлениях звенигородского князя и принимали ответные меры для того, чтобы закрепить великокняжеский стол в роду Василия. Около 1401–1402 гг. между Василием I и его братьями Андреем Можайским и Петром Дмитровским (но без Юрия Звенигородского) было заключено соглашение, что в случае его кончины удельные князья обязаны «блюсти» его владения под Софьей Витовтовной и ее детьми[62].

13 января 1405 г. появился на свет следующий сын Софьи Семен. Но и его судьба была похожей: «Жил 12 недель и умре»[63]. Неудивительно, что в 1406 г. вскоре после смерти Семена Василий Дмитриевич написал первое по счету завещание, по которому его второй сын Иван (ему на тот момент было 8–9 лет) становился его наследником. В данном качестве его признали дядя Василия I Владимир Андреевич Серпуховской и братья великого князя Андрей и Петр Дмитриевичи. Об этом можно судить из следующих слов завещания:

«А о своемъ сыне и о своеи княгине покладаю на бозе и на своемъ дяде, на князи на Володимере Ондреевиче, и на своеи братьи, на князи на Ондрее Дмитреевиче и на князи на Петре Дмитреевиче, по докончанью»[64]. Примечательно, что здесь не упоминается Юрий Звенигородский, главный из возможных наследников в случае бездетной смерти Василия I.

Василий I выступает в поход против Витовта.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Между тем Витовт не оставлял своих намерений относительно русских земель. Зимой 1405–1406 гг. его целью стала Псковская земля. В этих условиях псковичи и новгородцы обратились за помощью к великому князю. Отказать им, как в случае со Смоленском, было невозможно, и, как записал летописец, «князь великы Василеи Дмитреевич разверже миръ с великым князем Витовстом за пскович». Началась московско-литовская война 1406–1408 гг.

Несмотря на то что ситуация складывалась в пользу Москвы (на ее сторону перешел ряд литовских князей, ордынский хан Шадибек послал свои войска на помощь московскому князю, к тому же осложнились отношения Литвы и Тевтонского ордена), военные действия тянулись ни шатко ни валко, прерываясь частыми перемириями. В 1408 г. московский князь принял к себе на службу Свидригайло, младшего брата великого литовского князя и польского короля Ягайло. Тот планировал с русской помощью свергнуть Витовта. Это заставило последнего начать более активные действия. 1 сентября 1408 г. дружины Витовта и Василия I встретились на берегах реки Угры. Но генерального сражения так и не последовало: был заключен мир, который периодически продлевался до конца XV в., а Москве пришлось смириться с присоединением Смоленска к Литве. Нерешительность Василия I и Витовта объяснялась ордынским фактором: соперники с опаской наблюдали за Ордой, готовой напасть на слабейшего из них.

В Орде после смерти в 1399 г. хана Тимур-Кутлуга власть фактически перешла к темнику Едигею. Не будучи чингизидом, Едигей не мог носить титул хана. Поэтому он правил посредством марионеточных ханов из рода Джучи, которых по своему усмотрению сажал и смещал с престола. Главной заботой Едигея в начальный период правления стала борьба с Тохтамышем и его сыновьями. Только после целого ряда сражений Тохтамыш в 1406 г. был убит близ Тюмени. После этого Едигей предпринял попытку восстановления власти Орды над Русью. 1 декабря 1408 г. он подошел с огромной ратью к Москве и, осадив ее, стал лагерем в Коломенском. В Москве затворился князь Владимир Андреевич Серпуховской, а Василий I «отъеха вборзе на Кострому». Города Московского княжества вплоть до Нижнего Новгорода были сожжены, а волости разграблены. Едигей собрался было зимовать под Москвой, но через три недели, получив известия об очередной смуте в Орде, вынужден был снять осаду, согласившись на выкуп в три тысячи рублей[65]. Василию I пришлось возобновить уплату дани. Однако подчинение Орде было уже далеко не таким, как раньше. Сарайские правители уже не могли посылать в русские земли надолго крупные военные силы, которые теперь нужны были им для преодоления внутренних политических усобиц.

Выезд Свидригайло к Василию I.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Стояние на Угре 1408 г.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Убийство ханом Шадибеком Тохтамыша в Сибирской земле. Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

Разрыв союзнических отношений Василия I и Витовта сыграл определенную роль в улучшении отношений великого князя с Юрием Звенигородским. Он участвует в походах великого князя: 1414 г. на Среднюю Волгу и 1417 г. на новгородские волости.

Но вскоре ход событий вновь заставил московского князя задуматься о союзе с Витовтом. Причиной опять явилось опасение, что Юрий все же станет великим князем.

Поскольку в Древней Руси полностью дееспособным признавался только женатый человек, 14 января 1416 г. Василий I сыграл на Москве свадьбу своего сына Ивана, женившегося на дочери князя Ивана Владимировича Пронского. На тот момент жениху было 19–20 лет, что считалось несколько запоздалым. Это может говорить о его проблемах со здоровьем. Как бы то ни было, 20 июля следующего 1417 г., на пути из Коломны в Москву, наследник Василия Дмитриевича скончался, не оставив потомства[66].

В этих условиях летом 1417 г. великий князь срочно переписал завещание на единственного из живых сыновей – «пеленочника» Василия, родившегося в марте 1415 г., за два года до кончины своего старшего брата Ивана. Опеку над ним и его матерью в случае своей смерти великий князь поручал тестю – великому князю литовскому Витовту, своим братьям – Андрею, Петру и Константину Дмитриевичам, а также сыновьям скончавшегося к тому времени Владимира Серпуховского – Семену и Ярославу Владимировичам: «А приказываю своего сына, князя Василья, и свою княгиню, и свои дети своему брату и тистю, великому князю Витовту, как ми реклъ, на бозе да на немъ, как ся иметъ печаловати, и своеи братье молодшеи, князю Ондрею Дмитриевичю, и князю Петру Дмитриевичю, и князю Костянтину Дмитреевичю, и князю Семену Володимеровичю, и князю Ярославу Володимеровичю, и их братье, по их докончанью, как ми рекли»[67].

Рождение у Софьи Витовтовны сына Василия.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

В тексте грамоты привлекает уточнение «как ми рекли» применительно к Витовту. Это говорит о соответствующих договоренностях московского и литовского князей. Однако нам неизвестно о каких-либо личных встречах Василия I и Витовта после захвата последним Смоленска. Да они были бы невозможны, поскольку политика Василия I в отношении Литвы раздражала тогдашнее общественное мнение, полагавшее, что в итоге это приведет к тому, что все русские земли окажутся во власти Витовта. Виновницей этого полагали «литвинку» Софью Витовтовну, стремившуюся закрепить великокняжеский стол за своим потомством.

Очевидно, переговоры о покровительстве московского наследника Витовтом велись через посредника, каковым, судя по всему, являлся сын Ольгерда Семен Лугвень, женатый на дочери Дмитрия Донского Марии. Указание на это видим во второй и третьей духовных грамотах Василия I, в которых среди драгоценных сосудов, передаваемых наследнику, значатся «каменное судно болшее, што ми от великого князя от Витовта привезл князь Семен, да кубок хрусталной, што ми король [Ягайло] прислал»[68]. В первой духовной грамоте эти предметы не значатся.

В этих условиях и Василий I, и Юрий Звенигородский стали искать поддержку среди членов московского княжеского дома. Хотя великому князю формально удалось заручиться согласием всех своих родичей, за исключением Юрия, оно не стало единым. Именно в этом ключе следует рассматривать разразившуюся в 1419 г. ссору Василия I и его младшего брата Константина Дмитриевича, вынужденного покинуть Москву и перебраться в Новгород. Конфликт братьев тянулся два года, но в 1421 г. Василий I вынужден был примириться с Константином, понимая, что вражда с ним крайне вредит закреплению прав его малолетнего сына Василия на великокняжеский стол. Никоновская летопись, сообщая о возвращении Константина, подробно объясняет причины разрыва: «Того же лета князь Констянтинъ Дмитреевичь изъ Великаго Новагорода отъеха на Москву, а былъ въ Новегороде того ради: понеже братъ его князь велики Василей Дмитреевичь хотелъ его привести въ целование крестное подъ своего сына, князя Василиа, онъ же не хотя быти подъ своимъ братаничемъ и поиде въ Новъгородъ, и князь велики Василей Дмитреевичь, братъ его, отня у него всю отчину его, и бояръ его поима, и села и животы ихъ отня, и ихъ розведе и юзы железными связа»[69]. Но, даже примирившись с братом, Константин в главном вопросе – кто станет следующим великим князем? – предпочел сохранить нейтралитет.

До поры до времени противостояние не выходило за пределы княжеских теремов, пока 7 октября 1422 г. не скончался князь Иван Владимирович, старший из сыновей Владимира Андреевича Серпуховского и троюродный брат Василия I. С его смертью возникала угроза того, что серпуховские князья могут перейти на сторону Юрия Звенигородского. Поэтому в начале 1423 г. великий князь Василий I составляет свое последнее, третье по счету, завещание.

Свидетелями духовной грамоты, текст которой написал дьяк Алексей Стромилов, стали шесть московских бояр. Ее также засвидетельствовал тогдашний митрополит Фотий, после чего к грамоте была привешена желтовосковая великокняжеская печать[70].

Константин Дмитриевич уезжает в Новгород.

Миниатюра Лицевого летописного свода XVI в.

В целом новое завещание повторяло содержание предыдущего, за двумя исключениями. Из числа гарантов завещания был вычеркнут младший брат Василия I угличский князь Константин Дмитриевич. Если во второй духовной грамоте великий князь твердо предусматривал: «А сына своего, князя Василья, благословляю своею вотчиною, великим княженьем, чем мя благословил мой отець», то в новом варианте прослеживаются уже сомнения по этому поводу: «А даст Бог сыну моему великое княженье, ино и яз сына своегo благословляю, князя Василья». Эти сомнения явно были вызваны позицией Юрия Звенигородского, который в противовес складывавшейся против него коалиции начал наводить контакты с Ордой.

Поскольку со времени написания второй духовной грамоты, где впервые появилось «приказание» московского наследника Витовту, утекло немало воды и политическая ситуация неоднократно менялась, требовалось вновь ознакомить литовского князя с текстом завещания. Данное поручение было возложено на митрополита Фотия, поскольку именно митрополиты по тогдашним правилам являлись гарантами княжеских завещаний.

Василий I и Софья Витовтовна.

Шитье на саккосе митрополита Фотия

Об этом становится известно из двух источников. Сохранился список третьего завещания Василия I, сделанный в XV в., на обороте которого имеются пометы: «1) Список з грамоты, что поимал Олексеи з собою в Литву, коли с митрополитом поехал с Фотеем на середохрестье; 2) Список с тое грамоты, что пошла к великому князю к Витовту с Олексеем в лето 30 первое, з середохрестья»[71]. О других деталях информирует летописец: «Тое же зимы княгини великаа Софья съ сыномъ Васильемъ ездила къ отцу своему Витовту въ Смоленескъ, а князь великы, отпустивъ ее с Москвы, сам еде на Коломну, да и Фотеи митрополитъ былъ у Витовта, а ехалъ наперед великые княгини»[72].

Фотография 1905 г. торцов надгробий в Архангельском соборе московского Кремля.

На переднем плане захоронение Василия I

Спустя несколько месяцев после этих событий в восьмом часу ночи 27 февраля 1425 г. в возрасте 53 лет великий князь Василий Дмитриевич скончался. Той же ночью митрополит Фотий послал в Звенигород к князю Юрию своего боярина Акинфа Ослебятева. Но Юрий, полагая, что в Москве его ждет ловушка, отказался ехать и срочно отправился из подмосковного Звенигорода в заволжский Галич, «а на великомъ княженьи седе князь Василеи Васильевич, бе же тогда десяти лет 16 днии»[73]. Разгоралась междоусобная война, растянувшаяся в общей сложности на четверть века.

К.А. Аверьянов,

ведущий научный сотрудник

Института российской истории РАН,

член Научного совета Российского

военно-исторического общества,

доктор исторических наук

Д.М. Балашов

Воля и власть

Глава 1

Василий был в ярости. Бешено мерил шагами востроносых шитых жемчугом зеленых тимовых сапогов особную вышнюю горницу княжеских теремов, устланную восточным ковром и уставленную поставцами с дорогою русскою и иноземной посудой, которою не часто и пользовались – боле для пригожества стояла.

Уже дошла весть о стыдном разгроме Двины новгородскими молодцами, а уж задалась было она великому князю Московскому, и о взятии Орлеца, где был захвачен неудачливый ростовский князек Федор, посланный на Двину для сбора дани. (И неволею подступало так, заключать мир с Новым Городом!) И более того: доходили смутные вести, что разбитый татарами Витовт готов заключить новый союз с Ягайлой, отдающий в грядущем великую Литву в руки польского короля! Вот тебе и все высокие речи тестя, породившие надежды на то, что его, Васильевы, дети учнут княжить в Литве. Потому и разрешил он захватить Смоленск, не помог рязанскому князю, оттянувши его от Любутска, и позволил затем Витовту разорить всю Рязанскую землю, по сути, порушив старый московский договор с Рязанью, еще великим Сергием заключенный! Особенно стыдная измена, ибо за Федором, сыном Олега Рязанского, была замужем его, Василия, родная сестра!

И союз с тестем против Великого Нова Города… Слава Богу, что хоть новогородцы не дались на обман, не разорвали союза с немцами и не позволили втянуть себя в войну, возможным исходом которой был бы захват Витовтом Новгорода Великого! И испорченные отношения с Ордой, и гнев своей же боярской господы – все это даром, дуром и попусту!

А теперь смерть сына, проигранная Нову Городу война и эта брюхатая (опять, поди, девку принесет!) упрямая литовская баба, которую он до дрожи любил, а сейчас до дрожи ненавидел, так и не уяснившая себе, что он не подручник Витовтов, а великий князь Владимирский, и православная Русь отнюдь не вотчина католического Рима!

А это уже не сказки, не слухи, не возможный оговор! Вот противень того подлого соглашения Витовта с Тохтамышем, захваченный и привезенный ему, ему, великому князю Московскому!

Схватил, шваркнул об пол, додавил сапогом, как ядовитую змею, бесценный литовский кубок из яйца Строфилат-птицы в иноземной серебряной оправе. Хотел было разбить и кувшин белой глины, из далекого Чина привезенный, расписанный змеями и махровыми круглыми цветами тамошней земли, но удержался, жалко стало. Слишком дорога была китайская белая полупрозрачная посуда, которую не умел делать более никто в мире, ниже на Софьином Западе хваленом!

Софья немо смотрела, белея лицом, на яростную беготню супруга. Стояла, полная, плотная, в распашном саяне своем, скрывавшем вздернутый живот, голова убрана жемчужной снизкой и повойником. Давно уже одевалась по-русски, пряча волосы, заплетенные в две тугие косы, дабы не отличаться от местных боярынь московских. И как это она далась на обман, связавши свою судьбу с этим сумасшедшим русичем и до горькой обиды женской ставшим уже родным ей человеком! Великий князь! А ведет себя порою не лучше пьяного польского шляхтича! Подумала так, и пришло вдруг горестное озарение, что никто и не был лучше тогдашнего княжича Василия, да, пожалуй, и нынешнего московского князя, милого лады ее!

Женщина в тридцать лет, много рожавшая (за восемь годов брака четыре ребенка: два сына и две дочери – шутка ли!), вознесенная на вершину власти Владимирской земли, – великая княгиня Московская! – совсем не походила на ту сероглазую девочку, с которой Василий, в полузабытом замке, еще тоже не князь Московский, а попросту княжич, один из многих сыновей своего великого отца, целовался у пахучей ржаной скирды в предместье польского города Кракова. И та сумасшедшая скачка, и слепо отталкивавшие его руки девушки, и ее нежданно жаркий поцелуй, и хрипло произнесенные слова: «Не забудешь, князь?» Где все это?! Утонуло в череде суровых лет, заполненных без остатка ежедневными трудами вышней власти! А теперь еще эта нежданная смерть Юрика, столь полюбившегося ее грозному отцу. Когда была она позапрошлым летом со всеми детьми в гостях у него в Смоленске, городе, отобранном батюшкой у бесталанного смоленского князя Юрия Святославича. Еще до этого страшного сражения с Едигеем, до разгрома на Ворскле всей литовско-польской рати, собранной отцом, разгрома, перевернувшего и перечеркнувшего все дальние замыслы родителя!

И как помнилось теперь, сколь сразу постарел отец: щеки обвисли, отчего круглое «котиное» лицо стало едва ли не квадратным, а под глазами легли тяжелые круги, и в глазах, полных по-прежнему властной силы, уже не вспыхивала озорная, юношеская удаль, что так привлекало к нему женщин и отчего у нее самой, у девочки-дочери, начинала сладко кружиться голова. Отец был торжествен и хмур. Он готовился к разгрому хана Темир-Кутлука, намеревался стать господином всей русской земли. Он не замахивался, как польские ксендзы, на святыни православия, напротив, послал с нею зятю дорогие иконы греческого и смоленского письма в окладах червонного золота и святые страсти Спасовы, принесенные некогда из Цареграда в Смоленск.