- -
- 100%
- +
После допроса Моисеенко пригласил ее проехаться вместе с ним до названного места.
Дмитриева остановила машину возле участка железнодорожной кривой, метрах в ста от леса, провела Моисеенко к железнодорожному полотну и показала, где увидела кровь.
А Моисеенко невольно смотрел на телефонный столб с подпорой, чернеющий напротив, посредине пустыря, у старых торфяных выработок.
…Часом позднее, еще раз подробно расспросив соколовских ребятишек о драке возле автомашины, Суетин привез их из Соколовки на то же место и попросил показать ему, где и как все произошло.
Ребятишки увели его к опушке леса, и старший, подбадриваемый остальными, с предельной лаконичностью объяснил:
– Мы вышли вот сюда. – Он ткнул пальцем себе под ноги. – А они дрались вон там, на дороге, против столба-шараги. А который хромал, бежал к железной дороге туда, за ним – двое. А мы обратно. – И он показал на проселок, уходящий в лес.
– Та-ак… – Суетин старательно вычертил на листке план и спросил: – Ничего не забыли?
– Нет! – ответил ребячий хор.
…В то время, когда Суетин разговаривал с ребятишками, Моисеенко сидел уже у диспетчера узкоколейной дороги в Красном.
– О несчастных случаях на железной дороге мы здесь отродясь не слыхали, – неспешно рассказывал ему пожилой мужчина. – Да и откуда им быть, если наши поезда маленько быстрее лошади ходят? К тому же нужды нет о шпалы ноги бить, когда рядом дорога ровная.
– А в дождь? На дороге грязь, а на узкоколейке сухо. Или – пьяный?.. Пьяный ведь дорогу не выбирает.
Железнодорожник помолчал. Потом ответил убежденно:
– Нет. Я наших машинистов знаю. Пьяного различили бы и остановились.
– То есть как? А если затормозить не успели?
– Я же говорю, что у нас поезда на этом участке пешком ходят.
– Пусть! Но допустим, что задавили?.. Диспетчер не ответил.
– А труп спрятали, – высказал нетерпеливый Моисеенко свое предположение.
– Когда же им прятать? – удивился его собеседник. – У них какое ни на есть, а расписание. Сколько же машинист должен на перегоне задержаться?
– Полчаса, скажем, – смело наступал Моисеенко,
– Нет. Вот такого-то уж не бывало!..
…Вечером, вернувшись в городской отдел, Моисеенко застал в своем кабинете Суетина. Вместо приветствия тот подвинул ему листок бумаги:
– На, посмотри.
Такой же план у самого Моисеенко лежал в кармане. Железная дорога, проселок, телефонный столб невдалеке от места убийства – все совпадало. Но в плане Суетина на проселке возле опушки стоял один крестик с надписью: «Ребята», против столба другой – «Драка». От второго крестика в железнодорожное полотно упиралась стрелка: «Сюда побежал хромой».
Моисеенко вытащил из кармана блокнот, открыл страницу со своим планом и молча положил на стол. В плане, в том месте, где у Моисеенко стрелка упиралась в железную дорогу, было написано: «Кровь».
– Да, это убийство, – произнес Суетин после недолгого размышления. – В какое время, говоришь, она обнаружила кровь?
– Около четырех дня.
– А ребятишки видели драку между часом и двумя, возвращаясь из школы. Все как по расписанию!
– Но мы не знаем день.
– До него ли? – спросил Суетин. И сказал задумчиво: – За год-то поручиться нельзя в нашем положении.
– Прошлый, выходит,
– Прошлый… – Суетин засобирался уходить. – Как бы то ни было, а завтра нам придется заниматься тем же, чем сегодня: ты – на дорогу, я – по драке. Такого совпадения, с каким столкнулись мы, случайно не бывает. За ним что-то кроется,
…Утро следующего дня Анатолий Моисеенко встретил у начальника станции Соколовка. Железнодорожники уже знали, чем он интересуется.
– Неизвестного несчастного случая на дороге искать бесполезно, – ответили ему. – Тайны в нашем хозяйстве не держатся. Ведь с каждым составом едет бригада, а не один машинист. Все друг у друга на виду. Разве скроешь?
Но Анатолий Моисеенко упорно искал все новых и новых людей. Лишь поздно вечером, после долгих однообразных и одинаково бесплодных разговоров с машинистами и кондукторами, путевыми обходчиками и ремонтными рабочими, измотанный и злой, он вернулся в городской отдел.
– А вас Дмитрий Николаевич по телефону раз пять спрашивал, – встретил его дежурный. – Сказал, дождется.
Суетин сидел в своем тесном кабинетике и писал.
– Что, нашел? – спросил он, не отрываясь от бумаг.
– Гиблое дело. Кроме Дмитриевой, никто крови не видел, – досадливо сообщил Моисеенко. – Всех, кажется, перебрал. И чувствую – осточертел людям. Пустым номером пахнет…
– Кто ищет, тот всегда найдет! – объявил Суетин, отодвигая бумаги. – Железная дорога отпадает. Это я вчера еще понял, но хотел убедиться окончательно. А теперь слушай…
Днем Суетин тоже побывал в Соколовке. Вместе с Золотовым он проехал на заброшенные выработки, и тот показал, где нашел позапрошлой весной сапог.
В плане Суетина, на стрелке, показывающей направление, куда бежал хромой, появился еще один крестик: «Сапог убитого».
Но время! Суетин проклинал его в душе. А Золотов, не замечая скрытой досады следователя, рассказывал о находке спокойно и уверенно, как будто все произошло на днях.
Вернувшись в поселок и побеседовав с родителями школьников, видевших драку, Суетин решил обойти домохозяек Соколовки, надеясь в неказенной обстановке получше расспросить их о машинах, приезжавших с зерном. Зная по опыту, как трудно восстанавливать в памяти давнишние события, он не сетовал на свидетелей, тем более – случайных. В свое время каждый из них не придал особого значения ни ссоре торговцев зерном, ни драке, ни крови на железнодорожном полотне. И только встреча в клубе обострила их внимание к прошлому, помогла взглянуть на него иначе.
Три разных свидетельских показания, как счастливо найденные части мозаики, составляли цельную, почти законченную картину. Машины с зерном приходили в Соколовку поздним утром, пробыли почти до обеда. Ребятишки часом-двумя позднее видели драку на проселке, которая вполне могла оказаться исходом денежной ссоры, начавшейся ранее. Наконец, после всего этого путеобходчица обнаруживает кровь ва железнодорожном пути. Ее показание полностью подтверждает детали ребячьего рассказа.
Все эти сведения проверялись самым надежным образом. Ребята-школьники, приехав с Суетиным на пустырь, не знали, что до них на железной дороге уже побывал Моисеенко с Дмитриевой.
Но Золотов, показывая место, где поднял сапог, и не подозревал, в какое трудное положение ставит Суетина. Его дополнение к сложившейся схеме было самой важной чертой в трагическом колорите картины, а его утверждение о времени находки беспощадно разрушало все.
Да, все. Ибо в любом следствии вещественное доказательство весомее разговоров.
Но останавливаться было нельзя: все, что могло относиться к драке, требовало самой тщательной проверки.
И Суетин, просидев час в одном доме, шел в другой…
Он узнал постепенно, что торговать зерном в Соколовку приезжали почти каждую осень.
Видимо, это и лишало людей уверенности в их заявлениях, когда речь заходила о времени.
И все-таки одна из домохозяек призналась Суетину, что прошлой осенью тоже стала невольной свидетельницей ссоры из-за каких-то денег. И хоть ссора эта происходила также возле машины, она не решилась выступить с возражением женщине, рассказавшей в клубе о торговцах зерном.
– Которые ссорились, тех я никогда не видела, а шофера примечала и раньше, – объяснила она. – Не приезжий он, а местный. Только – не соколовский. И машина была вовсе без зерна, порожняя совсем…
– Вы могли бы узнать шофера?
– А как же! Я и нынешней весной видела его. Приезжал… Татарин, – добавила она.
И опять, как с самого начала во всем этом деле, Суетин занялся сопоставлением мелочей. Женщина в клубе утверждала, что ссорился не русский, а цыган. Может, она ошиблась?
Закончив обход, Дмитрий Николаевич заглянул к начальнику торфоучастка Румянцеву. Выслушав его, тот воодушевился:
– Дмитрий Николаевич, ты радуйся: шофера мы найдем! Здесь ездят только наши, ольховские, да из Красного. Не тысячи же их, Тем более – татар. Сейчас я тебе выложу на стол все гаражи. Понимаешь, приходится на заметке держать: нет-нет да и согрешат с торфом, утянут машину, другую… – Он рылся в своем столе и объяснял: – Я еще ни разу милицию не тревожил: собственным следствием обхожусь и… штрафую, конечно, по закону. Вот!..
В бумагах Румянцева разобраться мог только он сам, Рядом с номерами машин кое-где стояли фамилии, какие-то числа и пометки, выписанные кружевным бисером. Повсюду краснели, синели и чернели жирные вопросы, восклицательные знаки и простые галочки, нарисованные разноцветными карандашами. Через некоторое время хозяин все-таки извлек из своей памяти фамилии заведующих гаражами и многих шоферов.
Рассказав обо всем Моисеенко, Суетин предложил:
– Гаражей тут пять, – постучал он карандашом по листу. – Я беру три ближних, ты – два подальше. Всех, вплоть до механиков, проверим. Чтобы никакого сомнения. Понял?
Моисеенко согласно кивнул:
– Значит, прямо с утра.
Суетину повезло. К полудню в Красном он нашел шофера-татарина, после некоторого запирательства сознавшегося, что прошлой осенью тот вез из Ольховки трех пьяных пассажиров. В Соколовке они купили водки и, опорожнив две бутылки на поляне около старого торфяника, рассорились и подрались. Потом, по его словам, помирились и поехали в Красное. Одного из них, ольховского, шофер назвал по имени, добавив, что он тоже татарин.
Суетин, задержав шофера до уточнения обстоятельств, связался по телефону с Моисеенко. Но прежде чем успел сообщить ему новость, услышал от него, что тот выявил в Ольховке пять драк.
– И все прошлой осенью, – добавил Моисеенко.
– Чудеса!
– Никаких. Приезжай.
– Куда я дену шофера?
– Вызови дежурного, пусть заберет в горотдел до нашего возвращения, – посоветовал Моисеенко.
Вскоре они встретились в Ольховке.
Рассказ Моисеенко говорил о многом, но до конца ничего не прояснял.
Каждое лето на торфяники по направлению уполномоченных администрации наезжали временные рабочие. На участках появлялись новые бригады, в которых сходились случайные люди. Их кое-как устраивали с жильем и фамилию спрашивали только у ведомостей в дни получек. На этом все заботы о новых кончались.
Местные жители называли их вербованными и сторонились как могли. Только что освободившиеся из заключения и еще не определившие своего занятия, уволенные за пьянство и прогулы с городских предприятий, застрявшие без денег на вокзалах летуны по-приятельски сходились здесь на месяц-другой, чтобы как-то перемыкаться да сколотить немного деньжат.
После первого же аванса среди них начинались попойки, частенько кончавшиеся междоусобными потасовками. А после окончательного расчета в магазинах выпивалось все, вплоть до «Дара осени». Расставаясь, недавние кореши не забывали свести счет всем мелким обидам. Способные спустить последнюю рубаху, они с копеечной принципиальностью клеймили друг друга за каждые сто граммов, выпитых за чужой счет, Кулачные разговоры затягивались дня на два-три.
Как правило, временные рабочие не имели квалификации. Поэтому Суетин решил проверить сначала ту драку, свидетелем которой стал шофер с Красного. По имени в Ольховке без труда нашли его знакомого татарина. И тот, перепугавшись оперуполномоченного и следователя, не совсем вразумительно, но достаточно подробно повторил рассказ, уже слышанный Суетиным в Красном, назвав в свою очередь остальных попутчиков.
– Живут в Свердловске. Имя знаю, адрес – нет. Где живут – показать могу.
– Который из них хромал? – тут же насел Моисеенко.
– Хромого не было, – испуганно отмахнулся тот,
– Люди видели. Не ври.
– Не было, честное слово! – ударил себя в грудь татарин и напряженно задумался. Вспомнил, встрепенулся, как от толчка: – Саитка хромал, его Юсуп палкой по ноге хлестнул!..
– Саит на узкоколейку побежал?
– Побежал. А знаешь раз, чего спрашиваешь?..
– Отвечай! Догнал его Юсуп?
– Нет. Саит на железной дороге остановился сам, Там насыпь большая. Как Юсуп залез, Саит ему в морду сапогом пнул…
– Понятно… – Суетин прошелся по комнате. – Как, ты говорил, твоя фамилия? Записать надо…
– Гизаров.
– Поехали!
По пути в Верхнюю Пышму между Соколовкой и Красным остановились на пустоши. Гизаров показал, как произошла драка. На железнодорожном полотне Суетин спросил:
– А потом вместе уехали?
– Ага. Я их тут разнимал. Еще шофер помог, В Красном бутылку купили. В город на поезде проводили.
Моисеенко и Суетин переглянулись: рассказ Гизарова повторял их план.
…К вечеру из Свердловска доставили Саита с Юсупом. Шофер и трое его прошлогодних пассажиров в показаниях не разошлись.
Домохозяйка из Соколовки, опознав шофера, вспомнила и его попутчиков. Драчуны подавленно молчали.
Последней в кабинет Моисеенко зашла та маленькая женщина, повязанная платком, которая рассказывала в клубе о ссоре между торговцами зерном. Она внимательно вгляделась в четырех мужчин и повернулась к Моисеенко:
– Совсем не те. Один вроде цыган был, корявый… По-злому ругался. – И показала на шофера: – Этого-то я знаю, из Красного он. Да и с зерном он у нас никогда не бывал. Те издалека откуда-то.
Кабинет опустел. Обоим было ясно: пять других драк в самой Ольховке проверять не имело смысла.
– Что молчишь, Дмитрий Николаевич? – нарушил молчание Моисеенко. – Хоть бы сказал, о чем думаешь,
– Думаю вот… Все-таки сапог – это вещь! А?
Когда пошли домой, к удивлению, увидели в коридоре женщину, которая недавно ушла от них. Она стояла, прислонившись к стенке, и кого-то, видимо, ждала.
– Все еще не уехали? – дружелюбно спросил Суетин.
– Вас жду.
– Что же вы не зашли? Она пожала плечами.
– Слушаем вас, – обратился к ней Суетин, когда все вернулись в комнату.
– Я про зерно еще хочу сказать, не знаю, ладно ли… У того, который цыган-то, я покупала зерно вместе с ихними мешками. Один-то издержала на половую тряпку, а что подобрей, привезла вам.
И она достала из клеенчатой вещевой сумки грубый большой мешок.
Суетин взял его и улыбнулся.
– Спасибо вам большое. Очень хорошо, что привезли.
– Теперь уж до свидания совсем. – И он впервые увидел на ее лице улыбку не робкую, а светлую, открытую, какая бывает у человека, сделавшего все по большой и трудной просьбе.
– Вот и еще одно вещественное доказательство, – бросил на стол мешок Суетин. – На, положи,
– Вместе с сапогом?
– Можешь даже сапог положить в него, – невесело посоветовал Суетин. – Эх, если бы эти вещички да оказались ровесниками!..
Укладывая сапог в мешок, Моисеенко не стал шутить:
– А ведь в нашем деле, Дмитрий Николаевич, анекдотов сколько хошь.
7
Строгий на работе, простой в обращении и на редкость отзывчивый к любой человеческой нужде, начальник Соколовского торфоучастка Румянцев был по-своему близок всем жителям поселка: за двадцать лет он не только хорошо узнал их, но так или иначе соприкоснулся с жизнью каждой семьи. Такова уж судьба руководителя немноголюдного предприятия на отшибе. И производственные дела, и жилье, и заботы об учебе ребятишек без собственной школы, о больных, для которых нет своей больницы, – все здесь на его плечах. Он первый человек в Соколовке – привык отвечать за все сам.
С любой напастью в своем хозяйстве он управлялся тоже сам. Давно уже никто не помнил здесь случая безнаказанного посягательства на народное добро. Как из-под земли доставал Румянцев жуликов и наказывал их дозволенной ему законом властью.
Суетин и Моисеенко видели, как перевернула Румянцева страшная находка на заброшенном торфянике. В те дни, когда хотя бы один из них не приезжал в Соколовку, Румянцев непременно звонил по телефону и справлялся о ходе следствия. Однако после того как версия о драке с убийством на проселке не подтвердилась, Румянцев вдруг замолк.
Суетин и Моисеенко, привыкшие к беспокойному характеру своего знакомого, уже начали подумывать, что бы это значило, но однажды поздним вечером он сам позвонил Суетину на квартиру и без всяких объяснений справился, когда его ждать в Соколовку.
– Завтра, – машинально ответил Дмитрий Николаевич.
На следующий день он вместе с Моисеенко знакомился со следовательским методом Румянцева.
– Страшно подумать, что тут творилось, когда я приехал, – рассказывал он. – Торф во все стороны тащили. Бегать за каждой подводой да машиной, сами понимаете, толку нет: одного поймаешь, другого – поминай как звали. Стал я народ настраивать. Пошел от общего интереса: увезли тонну торфа, объясняю, – наши деньги украли, зарплату, значит, укоротили. И что, вы думаете? Помогло!.. А потом еще пионеров наставил. Ребятишки наши ходят в школу на Красное, каждый день на дороге толкутся часа по четыре: туда идут да обратно. Я их и научил чужие машины примечать. Так вот… Есть тут один паренек, Вася Самылкин. Обстоятельный мужик растет, доложу я вам. Завел он для этого дела тетрадку: редкая машина минует Соколовку без его «регистрации». Разве только тогда, когда он на уроках сидит, либо летом – за груздями… Сколько раз он меня выручал – сосчитать невозможно. Помню, на собственные деньги ему подарок покупал – футбольный мяч. К чему я говорю?.. – Румянцев посерьезнел. – Сдается мне, что здешние, хоть ольховские, хоть наши, к этому убийству не касательны. А вот разговор о приезжих зерноторговцах в клубе на встрече – не пустяшный. Народ зря не скажет. Что, если нам те машины поискать, хоть они и заезжие? Все равно дальше России не уедут…
– Если!.. Он еще спрашивает! – вскочил, не выдержав, Моисеенко.
– Тогда надо к Васе Самылкину, – поднялся Румянцев. – Наверняка они в его документации остались.
…Вася Самылкин встретил гостей без особого удивления. Его щупленькая фигурка, непослушные светлые волосенки и россыпь веснушек возле курносого носа никак не вязались с серьезным взглядом и какой-то недетской обстоятельностью.
– Проходите, – пригласил он пришельцев в комнату, словно давно ждал.
Суетин и Моисеенко, последовав Румянцеву, разделись и разместились в комнате вокруг обеденного стола, Маленький хозяин присел последним.
– К тебе по делу, Вася, – начал Румянцев. – Думаем, что поможешь. Надо бы заглянуть в твою автомобильную тетрадку…
Мальчик виновато вздохнул.
– Нету ее больше, дядя Румянцев.
– Как нету?!
– Любка наша изорвала, – невесело объяснил он. – Добралась как-то и давай, да еще жевала, а может, и ела…
Васиной сестренке едва миновало два года.
– И ты не отнял?!
– В школе я был. Когда домой пришел, мамка уж все в печь столкала.
Моисеенко от досады аж хлопнул ладонью по колену. А Суетин спросил:
– Ты записывал номера машин, на которых приезжали с зерном?
– Записывал. Для порядку. А вдруг они на обратной дороге наш торф накладут. Могло ведь быть?
– Могло, конечно, могло. Молодец ты, Василий, – невесело отозвался ему Румянцев. – И как это ты проморгал!..
– Так ведь без понятия она, наша Любка.
– Много приезжих с зерном было? – опять вступил Суетин.
– За две осени штук десять, не меньше.
– Жаль…
– Кабы не мамка, я бы сложил да переписал. А то нашел несколько кусочков, которые под кровать попали, что с них толку-то?
– А где они у тебя? Не выбросил?
– Где-то в коробке, – равнодушно махнул рукой Вася. Видно было, что потеря охладила его к прежнему занятию.
– Может, найдешь?
Васины поиски остатков тетради затянулись. Мужчины вышли из квартиры на улицу и закурили. Некурящий Румянцев сокрушался:
– Видели? Золото парень! И вот тебе на! Сам-то он такой ведь аккуратист!..
Наконец Вася появился с коробкой в руке. Побросав папиросы, Суетин и Моисеенко вернулись в комнату. Содержимое коробки из-под конфет выложили на стол. Вася деловито помогал раскладывать клочки бумаги на клеенке. На многих из них номера сохранились полностью, на других остались только серии или две-три цифры.
Сознавая, что пользы от полученных сведений немного, Дмитрий Николаевич все-таки бережно сложил бумажки в конверт и серьезно поблагодарил парня.
8
На поверку бумажки Васи Самылкина оказались не совсем безынтересными.
Большинство машин, которые с трудом удалось установить, принадлежали близлежащим предприятиям или колхозам и никакого отношения к зерну не имели.
Но две – кустанайская и шадринская, Курганской области, – следователей озадачили. У кустанайской сохранилась серия и три цифры, найти ее не представляло труда. Шадринскую же узнали только по серии. Ее отыскать было не просто.
Тем не менее, после короткого совета Суетин сел за обстоятельную телеграмму в Кустанайское областное управление, а Моисеенко срочно собрался в Шадринск.
Накануне отъезда Суетин посоветовал:
– Сапог-то с мешочком прихвати с собой.
– Уже – в чемодане, Дмитрий Николаевич.
9
В Шадринске Анатолий Моисеенко понял, что задержится в командировке надолго. На полях обширного хлебного района в полном разгаре шла страда. Все машины, без которых могли обойтись в городе хотя бы на короткое время, разъехались по колхозам и совхозам. Это прибавляло хлопот. Суетин и Моисеенко еще дома решили оставить в покое гаражи шадринских промышленных предприятий. Но обстановка изменила их план, эти машины тоже могли участвовать в махинациях с зерном.
Работники шадринской автоинспекции не отказывали Моисеенко в помощи. Но прошло две недели. Суетин сообщил в Шадринск Моисеенко, что уже получил ответ из Кустаная, где машину обнаружили. На ней действительно приезжали в Соколовку торговать зерном. Торговцев, живых и здоровых, задержали всех, даже начали следствие по хищению зерна. А в Шадринске дело не двигалось. И только к исходу третьей недели в одном из колхозов нашли машину, шофером которой оказался молдаванин. В памяти Анатолия Моисеенко тотчас встала маленькая робкая женщина из Соколовки, утверждавшая, что зерном торговал цыган, и он немедленно погнал в деревню.
Сельский участковый уполномоченный доставил его на полевой стан, где ночевал шофер Сырба, почти к полуночи. Сырба, черный и корявый, вышел к милиционерам в старой выгоревшей гимнастерке и штанах, заправленных в кирзовые сапоги. Моисеенко больше не сомневался, что имеет дело с тем, с кем нужно. Если этот человек не убийца, то он определенно зернокрад. И он не стал с ним разговаривать, а просто забрал его в Шадринск.
От Анатолия Моисеенко и его помощника не укрылось, как прятал от них Сырба сразу ставший пустым взгляд, как торопливо залезал в «газик», словно боялся плевка от своих односельчан, как хрипло попросил разрешения закурить и после этого отвернулся к окошку.
В отделении милиции он молча, не посмотрев на конвоира, зашел в камеру, а когда его спросили, хочет ли есть, бросил злобно:
– Не надо.
Утром он встретил их так же настороженно. На все вопросы отвечал коротко и отказывался от всего.
– Видели же тебя в Соколовке, – пробовал увещать его Моисеенко. – Ну, подумай сам, как бы мы нашли тебя без номера машины?
– Не знаю.
– Ты, когда торговал зерном, фамилию свою с домашним адресом покупателям не называл?
– Я не торговал.
– А это – твой?
И Моисеенко неожиданно бросил ему под ноги мешок. Сырба только скосил на него свои угольные глаза:
– Не мой.
– Эх, парень, парень, ничего-то ты не понимаешь! Тебя-то нашли по машине. От этого не уйдешь. Почему же о попутчиках молчишь? Кто эти двое?
– Не ездил. Не знаю.
– Чего боишься-то?
– Ничего не боюсь.
Через сутки перед Сырбой выложили еще два таких же мешка.
– Видишь, – говорил Моисеенко. – Из вашего колхоза. Заведующий зерноскладом сказал, что еще к позапрошлой уборочной запасали…
– Он знает, я – нет, – отрезал Сырба и отвернулся.
Последующие дни ничего не дали. Сырба молчал. Ни по путевым листам, ни из разговоров с деревенскими узнать о его дальних поездках ничего не удалось. Никто не мог припомнить среди его знакомых и хромого. Скорее всего такого и не было, потому что Сырба только два года назад демобилизовался из армии и жил на виду. Моисеенко мог лишь предполагать, что знакомый Сырбе хромой жил в одной из соседних деревень. Но в шадринских деревнях, как и в Верхнепышминском районе, пропавших без вести хромых не значилось.
– Зерно ты крал, – изводил разговорами Сырбу Моисеенко. – И все равно отвечать тебе придется. Но ты скрываешь сообщников, хочешь оставить их на свободе, чтобы они и дальше воровали. За это тебя накажут строже. Себе хуже делаешь.
– Наказывайте.
…Моисеенко не спрашивал Сырбу о его хромом спутнике из опасения, как бы парень не заперся окончательно. Не вынимал из чемодана и сапог.
Договорившись с шадринскими товарищами о продолжении розыска сообщников Сырбы по продаже краденого зерна и прихватив с собой колхозные мешки для доказательства, что они из той же партии, что и соколовский, Моисеенко выехал домой, в Верхнюю Пышму.