- -
- 100%
- +
Стефан без лишних слов сбил замок с дверцы и распахнул ее настежь. Из проема показалась сначала одна голова, осмотрелась, никого не увидела, и сразу голов стало больше. Юного хунгара в расчет никто не брал – он возрастом не особо отличался от тех, кто спустя миг выбрался на волю.
В основном это были подданные императора Священной римской империи Фридриха Второго Гогенштауфена, внука большого оригинала Барбароссы, но нашелся один человек, признававший своим главарем герцога Леопольда Шестого. С этим австрийцем удалось найти общий язык.
Мальчишки все дрожали и друг за другом пытались плакать. Но торчать здесь на тракте, дожидаясь какой-нибудь транспорт, было бессмысленно. Если их поочередно и попарно выловили в проклятом стогу и, прикрываясь именем Папы, без каких бы то ни было терзаний совести продали муслимам, то никакой гарантии не существовало, что встречные поступят как-то иначе.
Дальнейший поход к Святой земле решил продолжить только один человек – Стефан. Да и то, потому что обнаружил у себя в кармане целый кошель, волшебным образом полный золотых дукатов. Он и не заметил, как и откуда их добыл. Не иначе, из усадьбы. Руки взяли, а мозгу не сообщили.
Мальчишки забрались в повозку, развернули лошадь в обратную сторону и ускакали по направлению к своим домам. Лошадь не любила скакать, но, видимо, и ей передалось то ощущения беспокойства, что вызывали два неподвижных тела на обочине. А Стефан отправился дальше.
Вообще-то, его планы претерпели изменения. Теперь он не собирался идти мимо Венеции, где непременно располагались единоверцы, промышляющие торговлей людьми муслимам. Обладая некоторым богатством, он решил потратить часть в ближайшем населенном пункте, а именно, в Триесте. Здесь, в портовом городке обязательно можно было нанять какую-нибудь посудину, способную доставить его не в Египет, а прямо в Святую Землю.
Так и вышло. Везде его пытались ограбить и обмануть, но везде он демонстрировал поистине недетскую силу и выдержку. Сам Стефан и не подозревал, что обладает такими божьими дарами. Благополучно проплыв вдоль всего греческого побережья, миновав открытую воду, суденышко доехало до самого Ашдода. Что везли моряки – то ли запрещенное муслимами вино, то ли оливковое масло – он не интересовался. Вообще он ничем не интересовался. Только морем.
Стефан первый раз видел столько много воды, она ему понравилась цветом. Но пугала мощью. Стоя на палубе и вглядываясь в глубину, он не раз видел вялых или, наоборот, стремительных рыб. Их бывало много, и они откровенно плевали на жизнь наверху. Никто из них не пытался посмотреть и полюбопытствовать.
Иногда какая-нибудь агрессивная тварь хватала за бок другую и начинала мотать головой из стороны в сторону. Стефану эта картина напомнила драку двух собак, когда одна из них цепляла за загривок другую, более задумчивую, и принималась трепать ее по сторонам. Какие тогда должны были быть хозяева у этих подводных псов? Встречаться с ними совсем не хотелось.
Стефан дошел до стен Иерусалима, беспрепятственно прикоснулся к пустому Гробу Господню, погладил ладонью торчащий из земли медный Пуп Земли, даже проделал весь путь на Голгофу, каким прошел Иешуа Га-Ноцри с крестом на плечах. Причем, этих путей, на удивление, оказалось два. По одному он двигался направо, по другому – налево. У каждого маршрута были свои сторонники. Но ведь была еще и дорога прямо.
На обратном пути в Европу он поделился своими сомнениями с паломником, возвращавшимся домой, в далекую Гардарику. У того был странный говор, но отдаленно напоминающий хунгарский. Понять было можно, если поднапрягшись.
– Понимаешь, – сказал тот. – Для Истины всегда одна дорога, потому что она единственна и не нуждается в доказательствах и оговорках. Но зачастую люди пытаются создать еще две, или три, или несколько. Так не бывает на самом деле, и все они – ложь. Но именно в этой лжи кроются возможности обогатиться, подчинить себе других. Путая окружающих, создавая свои доказательства, всегда можно извлечь из этого прибыль. Только ради прибыли образовалось несколько путей Христа. Направо, или налево. На самом-то деле он всегда шел прямо. Только, поди, попробуй обнаружить этот путь. Папа лжет, лгут святые отцы в Константинополе, лгут муслимские толкователи – и все довольны. Государства поддерживают их всех. Одних больше, одних меньше. Якобы для блага. Но благо это – всего лишь ненужное никому богатство.
– Почему ненужное? – удивился Стефан.
– Голый в этот мир ты приходишь, голый и уходишь. Все нажитое оставляешь здесь. Душа берет с собою только совесть. А бывает ли совесть чиста ото Лжи, попирающей Истину?
Наконец, у Стефана появилась возможность спокойно ознакомиться с книгой о рыцаре Артуре. Вообще-то и раньше он нет-нет, да и листал старые страницы, но толку было мало: ожидая каждый миг какого-то подвоха со стороны окружающих, не больно-то что и откладывалось в голове. Готская рунопись требует внимания и сосредоточенности. А паломник, хотя и не владел способностью читать замечательную книгу, но мог здорово анализировать выявляющиеся намеки и недомолвки. К тому же до самой Хунгарии им было по пути.
3. Стефан в Олонецком крае
День был не торговый, но все равно под крепостными стенами Олонца собралось достаточно много всякого народу. Никто просто так не болтался, у всех были какие-то свои неотложные дела. Около стоявшей наособицу кузницы отец Илейки невольно устроил маленькое представление. Несколько человек: поочередно оба подмастерья, кузнец, потом и сам хозяин разогнутых подков – старались выгнуть прямые полосы, бывшие некогда формою под лошадиные копыта.
Мастеровые люди очень рассердились – их-то сила была общепринятым эталоном человеческой мощи.
– Олле-лукойе, – кипятился кузнец. – Да никто не сможет такое учинить, если уж и мне не удалось.
– Это точно, – посмеивался отец. – Никто. Только парень-малолетка.
– Ты кого слабаком называешь? – насупились оба подмастерья, мышцы у каждого превратились в бугры, готовые разорвать рубаху по всем швам.
– Себя, себя, – примирительно махал руками отец. Он, в который уже раз, сам попытался загнуть непокорные железяки. Перехватывался и так и эдак, пыхтел и напрасно тужился. Лоб покрывала испарина, но дело не делалось. А ведь всегда легче сгибать по старому следу, если до тебя это уже кто-то проделал.
В очередной раз бросив непокорные стальные полосы под ноги, утирал пот рукавом.
– Так что делать-то будем? – спросил кузнец.
– Как чего? – удивился отец. – Снова подковы. Отпусти в горниле, да выгни обратно. У меня лошадь одна, она, так подозреваю, на таких коньках ходить не сможет.
– Погоди, – вдруг раздался голос подходившего к ним человека. Вообще-то это был не просто человек, это был настоящий рыцарь, да, к тому же обладающий отменным слухом. – Дай-ка я попробую.
Говорил он с акцентом, но вполне понятно. Кузнец, повидавший на своем веку множество самого разнообразного народа, безошибочно определил в нем хунгара: языки схожи, но исковерканы по отношению друг к другу практически до неузнаваемости. Этот хунгар старался говорить по-ливонски.
Отец протянул ему одну из поднятых с земли полос.
– Э, – вдруг подал голос один из подмастерьев. – Так неинтересно. Давай биться об заклад.
Ему, вообще-то, никто слова не давал, поэтому, если бы рыцарь зарядил парню с ноги в голову, или кулаком в живот, никто бы не удивился и не возмутился.
– Давай, – внезапно согласился хунгар, усмехнулся и отцепил с пояса маленький острый нож, какой в быту незаменим. Он его протянул ручкой вперед ушлому подмастерье.
Кузнец показал ученику кулак, вздохнул и, сходив в кузню, тоже вытащил маленький клинок. Это был белый метательный нож, «финка».
– За рыцаря, – сказал он по политическим, так сказать, соображениям. Богатому клиенту надо угодить, глядишь – и выгодный заказ перепадет. – От всей нашей организации.
У отца Илейки ничего простого с собой не было, поэтому он со вздохом передал ухмыляющемуся парню свой длинный боевой нож-скрамасакс, с которым старался не расставаться за пределами Вайкойлы.
– И я тоже за него, – кивнул он на хунгара.
– Э, так дело не пойдет! – возмутился подмастерье. – Если мы все за благородного господина, то кому же все это богатство достанется?
Все четверо посмотрели на него, потом взгляд переместился на Илейкиного отца.
– Уж никак не тебе, потомок лисы и куропатки! – сказал он и обреченно махнул рукой. – Ладно, я против всей вашей кодлы.
Подмастерье еще что-то радостно говорил, но на него уже никто не обращал внимание.
Рыцарь несколько раз подбросил железяку в руке так, что она совершила в воздухе полный оборот, словно примериваясь к ее весу. Потом развел локти в стороны, ухватившись за концы полосы, причем уперев один локоть в слегка согнутое колено. Кузнец подмигнул отцу, тот же никак не отреагировал, только в душе дал обещание отловить поганого подмастерье, и вытряхнуть из него всю его гнилую сущность.
Хунгар резко напрягся, вздрогнув от этого всем телом и шумно выдохнул, казалось, весь воздух из легких. Все наблюдатели одновременно прищурили глаза, словно сопереживая. Да так оно и было – каждый напружился, склонил голову и сжал руки в кулаки.
Еще немного, и дорогое платье иноземца лопнуло бы от сделавшихся камнями мышц, которым тесно в одежде. Отец Илейки даже губу прикусил.
Это длилось всего несколько ударов сердца, рыцарь начал, согнувшись в три погибели, как бы проворачиваться вокруг своей оси, все время неслышно вздыхая и резко выдыхая. Никто не мог видеть, что у него получается.
А не получилось ничего. Не согнулась подлая железка. Только согрелась в руках.
– Да не может такого быть! – одновременно выдали пять глоток.
Мимо пролетела ворона средних размеров, уже не птенец, но еще не взрослая.
– Может! – каркнула она и скрылась в кустах от греха подальше.
– Может! – повторил отец Илейки.
– Может! – обрадованно закричал подмастерье.
– Может, – вздохнул рыцарь.
– Не может быть, – почесал в затылке кузнец.
Скрамасакс вернулся к хозяину, к нему приплюсовались финка и маленький нож.
Кузнец, сокрушаясь о потере, хотел, было, сразу же бросить упрямые железки в горнило, но его остановил хунгар.
– Погоди! – он взял полосы себе. – А покажи-ка ты мне этого богатыря, что учудил такое с подковами.
– Пошли, – пожал плечами отец Илейки.
Рыцарь был без коня, тот отдыхал от дальней дороги где-то в крепости, поэтому они отправились в Вайкойлу на случайной повозке. Мужики ехали в Андрусово, вот и прихватили двух попутчиков.
Стефан представился, как мог, то есть в двух вариантах. «Герцог Стефан» – это по-обычному, и «Дюк Степанович» – так его окрестили слэйвины. Слэйвинов, без рода и племени было везде предостаточно. С ними считались все, кроме немцев. Немцы наделили себя избранностью и больше никого в этот круг не допускали.
Исчезали древляне, горяне, вятичи, кривичи и прочие народы. Зато на их месте, подминая их же самих, появлялись слэйвины. Словно по заказу у них объявилась своя религия, свои обычаи и своя история. У них появились свои князья, отрекшиеся от Веры, самоназванные великими. Их поочередно объявляли святыми. «Сколько икону не целуй, а если живешь не по Божьим заповедям – не быть праведником, – говорили раньше, но теперь все это стало неактуальным. Не нужно ныне творить чудеса, исцелять и проповедовать, давать пример в совестливости. Стало проще: собрал кодлу, вооружил ее – и на соседей войной. Больше народу зарезал – больше чести добыл. Деньги в церковь сдал, сколько договорились, объявился помазанником божьим. Подчинил себе территорию, сделался князем. Запретил величаться какими-нибудь «радимичами», обозвал всех «слэйвинами» – и порядок. А сам – князь. Пришли другие слэйвины, побились-побились и разошлись. Междоусобица, не племенная вражда.
Раньше жили-не тужили, соседствовали, уважали другой род, воевали по необходимости, но лицо не теряли. Вырезали, положим, деревню меря. Оставшиеся меря собрались и дали в рог захватчикам. Кто кого в итоге заборол – не разобрать. Надо договариваться. Оплакали павших героев – и дальше зажили.
Теперь не так, побили слэйвины других слэйвинов, да и пес-то с ними. Зато укрупнились. Государственность. Князя, в конце концов, уморили, свои же уморили, и в список Святых сразу же внесли. За то, что новую историю начал, единую. Душегуб проклятый.
Вот поэтому немцы и важничали, чистоту крови блюдя. Общались со слэйвинами, поглядывая поверх своих кошельков.
Стефан за долгое путешествие попривык к нравам слэйвинов, не обращал внимания на дурные порядки, даже смирился с новой трактовкой своего титула, где «герцог» стало означать имя, а собственно имя – принятое здесь отчество.
По возвращению из предательского «детского» крестового похода он долго вымаливал прощение у родителей, но его подвиги в освобождении других детей нашли подтверждения. За это был прощен и даже посвящен, не дожидаясь шестнадцатилетия, в рыцари. Король Андраш второй трижды хлопнул мечом по спине молодца и провозгласил его «сиром». Все были довольны. Особенно прекрасные дамы и их благородные родители.
Однако слава и признание дело проходящее. Пошел слух о грядущем настоящем Крестовом походе. Руководство и организацию брали на себя все тот же Андраш и австрийский герцог Лепопольд. Стефану пришло персональное приглашение через пьяного от счастья и попутных трактиров гонца.
Но он, к удивлению всех и вся, вежливо, но твердо отказался. Конечно, сразу был огульно обвинен в трусости, но так, за спиной. В открытую произнести оскорбление рыцарю побоялись: силы у него изрядно добавилось, да и решимости тоже. Слава кончилась.
Благородные родители прекрасных дам от него отвернулись, скоро последовали их примеру и сами дамы. Но Стефан не особо печалился. Ему было не до того.
Король Артур пленил его воображение. Освободить Гроб Господень от иноверцев, живущих в соседствующих кварталах, дело, конечно полезное. Но особой угрозы, святотатства и каких-нибудь кощунственных действий со стороны муслимов он в свое время не заметил. Может быть, конечно, плохо смотрел. Память об Иисусе и для них была святыней, хотя и называли они его уменьшительно-ласкательно «Иса».
Но история и загадка конунга по имени Артур, воспетого в легендах, была романтичнее, а, стало быть – и гораздо интереснее.
К слову сказать, этот Крестовый поход закончился неудачей. Будучи в Египте и получив выгодное предложение о мире, крестоносцы зазнались и возжелали крови и жертв. Им не нужен был открытый Иерусалим. Жертв потом было предостаточно: Нил вышел из берегов и затопил их лагерь, тем самым прекратив всю полемику о ведении боевых действий. Много рыцарей уплыло в Средиземное море, чтобы стать там кормом для местных рыб. Остальных, мокрых и несчастных перебили местные египетские жители, чье призвание было, есть и, наверно, будет в истязании слабых и больных.
В следующий, шестой по счету, Крестовый поход Стефана даже не пригласили. Внук Барбароссы, достаточно критически настроенный против религии, объявил, что Христос, Моисей и Магомет – три величайших обманщика. Муслимы вздохнули и открыли ворота Иерусалима, потому что столь смелое заявление было сделано как раз под его стенами.
Но Стефан об этом уже не узнал. Он был далеко от дома.
Его влекло в дорогу желание увидеть места, где вершил свои благие дела конунг Артур. Возвращаясь из Иерусалима много лет назад, он много полезного почерпнул не только от прочтения книги, но и от бесед с паломником. Тогда, слушая его спокойные речи, он не пытался особо в них вникать, только впитывал, как губка, информацию. Уже позднее до него начал доходить смысл.
Жил Артур, совершал свои подвиги, в перерывах между ними женился на Гиневре, во время одной баталии все же был ранен и даже, если верить настоятелям аббатства в Гластонбери на Британских островах, скончался. Легенды, конечно, говорили другое, но поп Анри де Сюлли вплотную занялся изысканиями и, конечно же, обнаружил на глубине 16 футов гроб с телом гиганта. Как раз поблизости от аббатства. Место сделалось святым, паломники приходили и уходили, а деньги оставались. Внутри гроба, присмотревшись, обнаружили останки второго тела. Они стали принадлежать женщине, и имя ее вполне логично соотнеслось с Гиневрой. «Жили они счастливо и умерли в один день».
– А меч? – спросил Стефан. – Меча не было?
Анри скосил и без того косые глаза к переносице, погладил висевшее на груди массивное золотое распятие и глубокомысленно произнес:
– Разве королям нужны мечи в руках, чтоб повелевать? Достаточно, чтобы мечи были наготове у верных рыцарей.
Хунгар, конечно, преклонил колени перед могилой великана и его жены, даже внес положенную сумму пожертвований, но никак не мог настроить себя на лирический лад. Не хотелось торжественных речей и возвышенных клятв, хотелось пойти в деревню, выпить в трактире пива и пообниматься с девками. Что он и сделал.
На островах всегда жили очень буйные люди, поэтому можно было отдать дань памяти королю Артуру хорошей дракой. За этим дело, конечно, не стало. Простолюдины в господских развлечениях не участвовали, разве что выносили из-под рьяно обдирающих свои кулаки участников самых уставших, чтоб их ненароком не затоптали. А могли бы, как, положим, в местах, соседствующих с Венецией или Генуей, пырнуть в спину шилом, или бросить в голову камень. С целью помочь какому-нибудь своему гвельфу или гибеллину.
– Что? – сказал один рыжий детина, отложив свой пивной маг. К иноземцам он не питал, судя по всему, ни уважения, ни доверия. – На Артура пришел полюбоваться?
– Сам дурак, – ответил Стефан.
– Да где ж ты тут в болотах остров Яблок видел? – снова прорычал рыжий, пропуская чужие слова мимо ушей, поднялся со своего места и попытался дотянуться до хунгара не принадлежавшей ему пивной кружкой, достаточно пустой, так что не жалко.
Стефан склонил голову к плечу, проводил взглядом полет глиняной посудины и вышел из-за стола. При этом ему удалось наступить на хвост почивающего пса неизвестной породы бассет-хаунд. Собака коротко взвыла, как иерихонская труба, и умчалась на улицу.
– Ага! – прокричал детина и побежал вслед за собакой.
Хунгар пожал плечами, но обратно не сел. Что-то подсказывало ему, что по закону чести и ему надо выйти.
Едва появившись из двери, он сразу же был сметен рычащим, как лев, рыжим. Они повалялись немного в грязи, но, нечаянно расцепившись, вскочили на ноги и принялись осыпать друг друга ударами, одновременно при этом пытаясь уклониться. К удивлению Стефана к ним присоединились еще несколько ражих парней, тоже из дворян. Причем, кто-то из них занял сторону рыжего буяна, а кто-то – хунгара.
Драка получилась интересной, синяки и ссадины не смущали ни тех, ни других. Но прошло время, и как-то сам собой весь конфликт исчерпался. Зачинщик лежал у стенки, кем-то заботливо вынесенный из поля боя, и загадочно улыбался.
Появилось пиво, все с наслаждением выпили, даже лежащий.
– Иди ко мне пажем, – сказал он Стефану.
Тот отрицательно замотал головой.
– Ну, тогда я к тебе пойду пажем, – снова проговорил рыжий.
Стефан вдвое энергичнее задергал шеей.
Все время, пока они тут рубились, какая-то смутная мысль крутилась в голове, но как-то ускользала. Вообще-то и хунгар, и местные парни говорили каждый на своем языке, но загадочным образом понимали речи друг друга. Догадывались, или сопутствующий разговору язык жестов был красноречивее слов.
Они разошлись по своим делам, довольные времяпровождением, и уже перед погрузкой на судно Стефан ухватил, наконец-то мысль за кончик.
Авалон, он же остров Яблок – это место, куда фея Моргана унесла раненного конунга, не позабыв и верный меч Excalibur, находился где-то за морем. Авалон – не просто остров, это целая страна со своим гербом. Где-то там располагались чертоги самого Аполлона. И на гербе его были яблоки. Причем обязательно больше двух.
Давешний паломник объяснял совсем юному Стефану, что вообще мало есть городов с гербами, а тем более с яблоками. Конечно, позднее найдутся умельцы, которые запечатлеют на своих штандартах громкие победы над супостатами, целые горы яблок, показывая урожайность деревьев, разнообразные мечи и орала и прочее, прочее. Но изначальных гербов в мире не так уж и много. И будет их все меньше и меньше, будут они уничтожаться, перевираться и вороваться. Под них будет переписываться история, и перед ними будут пучить глаза и дуть щеки князьки и их прихвостни.
Попробуй связать вместе яблоко, символизирующее «овал» – круг, остров, а также яблоко, как продукт, не самый культивируемый в таких местах, где хорошо растут только ягоды, присовокупить еще древний библейский смысл яблока, как дара змея-искусителя и добавить божественную суть из кельтского «aball». Соединение между ними и дает сущность.
Смысл упирается все в тот же остров, и над ним облако. Так бывает, что только над частичками суши образуются облака, которые потом растаскиваются ветрами над водами. А из облака – рука с древнейшим по форме щитом, словно обороняя остров. Никакого сомнения, что рука – Божья.
Вот там и может быть погребен легендарный конунг Артур под кроной могучего дерева, которое являет собой всего лишь пробившийся в этом месте отросток Древа Жизни. И здесь же верный Экскалибур. Нельзя великому воину без меча своего.
Следующие слова паломника дали Стефану надежду, что не все потеряно, можно еще кое-что и обрести. Например, замечательный клинок. В отличие от людей, закончивших свой земной век, которым уготован вечный нерушимый покой, оружие, тем более обладающее необыкновенными свойствами, обязательно явит себя другому человеку. Только нужно оказаться в нужное время в нужном месте. Экскалибур ждет своего нового хозяина.
– Так где же это место, столь замечательное и древнее? – взволновался тогда Стефан.
– А пес его знает, – ответил паломник. – Может быть, оно и не замечательное вовсе. Но поискать, конечно, можно. Есть в ливонской земле древние места, где люди еще не полностью забыли свою историю. И гербы имеются там интересные. И деревья диковинные. Все там есть. Только людей мало.
– Это почему – мало?
– Ну как – почему? – вздохнул паломник. – Помирают, иногда истребляются. Или в слэйвины обращаются. Вон их, непомнящих своих корней, сколько развелось! Скоро придумают себе название, попы уже религией обложились. Сделаются народом, обрекутся святостью – и заживут!
После посещения Британских островов отправился Стефан в Ливонию. Путешествие было не самым приятным. Везде грязь и готовность воткнуть нож в спину. Стал он «немцем». И ехал к немцам, как говорили слэйвины. А немцы – это не люди.
Но до города со старинным «яблочным» гербом добрался, даже воеводе тамошнему представился, обозвавшись по привычке Дюком Степановичем. Власть смотрела на него без всякого доверия. Какого лешего он сюда приехал, если торговля не интересует, христианская вера, будь то Константинопольского толка, будь Батиханского, побоку? Не иначе шпион.
Стефан, как мог, попытался спрашивать народ о стародавних временах, но получить ответ всегда кто-то мешал. Или монашек, случаем приблудившийся рядом, все время мелко-мелко крестивший его руки. Или какой-нибудь добровольный помощник, причем всегда – слэйвин.
Съездил даже на остров Валаам, куда вел подземный тракт от самой Андрусовской пустыни. Здесь он пришел в некоторое недоумение: многие библейские наименования были вполне расхожими и употреблялись, обозначая не далекую еврейскую землю, а местную твердь. Попы на Валааме тоже были какие-то непонятные. Казалось, каждый из них погружен в себя самое так глубоко, что требуется поводырь, для жития в нашем бренном мире. С пустыми разговорами никто не докучал, никто не боролся за его грешную душу. Хочешь – молись, хочешь – просто смотри, только не безобразничай. Стефан решил, что все дело в том, что здесь собрались люди, руководствующиеся не своим профессиональным долгом, а просто житейским опытом. И опыт этот говорил: истина обязательно откроется, только надо верить и размышлять без корыстных шторок на глазах.
А также он понял, что для того, чтобы понять несколько больше, чем открывается ему, надо стать одним из этих задумчивых дяденек. Но для этого хунгар еще не созрел. Ему-то и нужен был, по большому счету, великий меч Экскалибур, да не нужны были лживые увещевания папских легатов и константинопольских симонитов.
Может быть, не переполнилась еще чаша его грехов.
Вот поэтому, вернувшись в Олонец, он решил податься на Ильмень-озеро, помышляя заручиться поддержкой от тамошнего князя Ярослава Всеволодовича, самого богатого человека на ливонской земле. Раз найти самостоятельно получается не так уж и много, то при поддержке влиятельного князя ему, по крайней мере, не будут мешать. То, что он хотел содействия у слэйвина, а не у лива, его нисколько не смущало.