«Мелкое» дело

«МЕЛКОЕ» ДЕЛО

В этот день дул холодный, пронизывающий ветер. Особенно свирепствовал он в Мурманском порту.

Капитан «Короля Георпа» мистер Чепл, ссылаясь на непогоду, не торопился с разгрузкой своего корабля.

Вопрос решили советские докеры. Капитан порта и военная администрация вежливо заявили Чеплу, что готовы разгрузить его лайнер и без участия судовой команды. Вынужденный уступить, Чепл сидел в своей комфортабельной каюте и прислушивался к грохоту лебёдки, злясь на своих матросов, которые самовольно стали помогать советским рабочим.

Мощный портовый кран поднял на воздух многотонное боевое несовершенство. Описав в воздухе дугу, «Черчилль» коснулся провисшими гусеницами земли, неуклюже осел и качнулся, как бы кланяясь советским военпредам.

Вскоре пирсы, были уставлены танками и ящиками с пёстрыми этикетками. Группы советских людей – офицеров, рабочих и служащих порта – в мокрых и обмёрзших шинелях, робах и пальто долго и молча присматривались к «черчиллям» и «матильдам».

– М-да, ничего себе машинки… – неопределённо высказался один.

– Дерьмо! – кратко и выразительно заключил молодой офицер танкист с обожжённым лицом.

…Молодо выглядевший человек неопределённого возраста, с добродушным, ничем не примечательвым лицом, вышел из спальни в капитанский салон.

– Хэлло, старик! – развязно обратился он к Чеплу. – Мне пора. Я покидаю вашу посудину и разрешаю вам выразить ваше глубочайшее сожаление по поводу того, что на обратном пути вы будете лишены общества единственно приятного человека на борту – меня. Ну, ну, сдержите рыдания: я, может быть, ещё вернусь.

– Катитесь-ка вы ко всем чертям! Желаю успеха, – буркнул в ответ Чепл.

– Я не сержусь, ибо понимаю, что суровый рыцарь морей скрывает боль разлуки за нарочитой грубоватостью. В общем так, – голос вошедшего стал резок: – в следующий приход приглядывайтесь к пьяным. Вдрызг пропившийся боцман пристанет к вам с просьбой купить у него кашне. Купите – в нём будут микроплёнки. Кашне с синими кистями. «Тридцать рублей советскими» – пароль. Ваш отзыв: «Не надо. Возьми десятку и не лезь». Кашне он оставит. Ясно?

Вошедший покопался у вешалки, выбрал парусиновый реглан на меху и, надев его, стал похож на советского работника порта: в те дни многие пользовались такими регланами.

Проверив содержимое своих карманов, он подошёл к столу и налил два стаканчика виски:

– Гуд бай, Чепл!

– Гуд бай, Коллинг.

Шагнув через комингс капитанской каюты, Коллинг миновал коридор и вышел на спардек. Запахнув полы и задёрнув «молнии» реглана, он спустился на палубу, смешался с матросами и сошёл на берег.

Потом он долго колесил по городу, реализовал в сберкассе аккредитив, гулял, держась подальше от охраняемых объектов. Он ловко заговаривал с гражданскими и военными. Однако занятые своими заботами люди были замкнуты и насторожены. Наконец попался один офицер, который явно не знал, куда себя девать, и был непрочь поболтать на досуге. Они незаметно разговорились.

– Александров, – представился неизвестный, – инженер. Только сегодня приехал из Ленинграда.

Одно слово «Ленинград» сразу же заставило офицера посмотреть на незнакомца с уважением.

«Александров» немедленно заключил, что офицер для него – сущая находка. Поздний вечер застал новоиспечённых друзей в маленьком, незаметном буфете. Захмелевший офицер горько сетовал на свою судьбу:

– …Понимаешь, окончил училище. Товарищей направили в разные части, но всё же группами. А меня – одного. Предписание, личное дело подмышку – и сюда, в Н-скую… Почти доехал – бах! – попадаем под бомбёжку. И вместо своей части угодил в госпиталь.

Лежу месяц, два, три… Потом возвращают мне все мои направления и – шагом марш! Вчера приехал, ну, думаю, наконец-то! Так на ж тебе – опять нет! Пока лежал, часть мою перебросили совсем в другое место. Прошусь куда-нибудь – нет: «Отправляйтесь, – говорят, – в свою». Хороша своя, я её и в глаза никогда не видел. Ну, сегодня хоть, правда, комендант всё оформил и все отметки сделал, – всё! Вот дождусь ночи, на поезд и…

Ночь была необычной. Даже необычайной: фашисты отважились на ночную атаку, что они делали чрезвычайно редко. Сержант Костылёв ещё не помнил такого за всю свою фронтовую жизнь.

Однако попытка эта дорого обошлась гитлеровцам: советские солдаты без выстрела подпустили их к своим окопам, а затем в упор расстреляли уничтожающим огнём.

Находясь в секрете, Костылёв зорко следил за всем происходящим вокруг. Мимо сержанта побежали, в контратаку бойцы второй роты. Чуть левее послышалась лихая команда: «Вперёд, ребятушки! За мной, инженеры!» «Вавилов!» – догадался Костылёв: третий взвод составляли добровольцы-вузовцы, и помкомвзвода Вавилов, бывший колхозный бригадир, очень гордился этим обстоятельством, величая своих подчинённых инженерами.

Из темноты вынырнула фигура командира третьего взвода, вступившего в эту должность совсем недавно. Лейтенант бежал неуверенно, шарахаясь то влево, то вправо.

«С непривычки от взвода отбился, впервой ведь…» – участливо подумал Костылёв. Он видел, что лейтенант не трусил, а именно отбился и с непривычки не мог сразу ориентироваться.

Сержант хотел было окликнуть офицера, но вдруг заметил силуэт второго человека. Дальше всё произошло в течение нескольких секунд: в темноте тускло мелькнула вспышка, прозвучал выстрел, и фигура новичка-лейтенанта как бы втянулась в чёрную густоту ночи.

Сержант выскочил из укрытия и кинулся на врага, торопливо убегавшего к низине. Над позициями противника стали вспыхивать ракеты. Всё вокруг то озарялось бледным мер венным светом, то погружалось в ещё более плотную тьму. Прошить убийцу автоматной очередью ничего не стоило, но не этого хотел Костылёв. Сержант несколькими скачками настиг убийцу и внезапно ударил его автоматом в спину. От неожиданности человек неуклюже взмахнул руками и, выронив пистолет, упал. Не удержался на ногах и сержант.

Очередная ракета холодно и равнодушно осветила сцепившихся в борьбе врагов, и Костылёв в изумлении убедился, что держит за горло… офицера своей же части! Воспользовавшись замешательством Костылёва, тот ударил сержанта и быстро потянулся за пистолетом. Но Костылёв опередил предателя и сам схватил его маузер.

Позади послышались близкие голоса. «Офицер» бросился прочь.

«Живьём… только живьём!..» – напомнил себе сержант и, сунув пистолет за ремень, устремился за предателем. Мгновенное зарево охватило всё небо и землю, что-то стиснуло страшной силой грудь сержанта и швырнуло его в тёплые, чёрные волны. Он уже не слышал, как кто-то, нагнувшись над ним, скомандовал: «Несите, и сразу – в машину».

Ни стола, ни лампы, освещающей допрашиваемого, ни вечернего городского шума за окном, ни даже самого кабинета – ничего этого, когда-то привычного, сейчас не было; землянка, вырытая в железнодорожной насыпи, вместо стола – ящик из-под боеприпасов, вместо стульев – обычные земляные диванчики, застланные плащ-палатками. По ту сторону такой же плащ-палатки, заменявшей дверь, слышны покашливание и шаги автоматчика.

За импровизированным столом сидит военный следователь капитан Сидоренко и смотрит на молодого мужчину в гимнастёрке без погон: лоникшая, бессильная фигура, открытое симпатичное лицо, тусклые, полные внутренней боли и стыда глаза.

– Фамилия?

– Петров, товарищ капитан.

– Имя и отчество?

– Леонид Иванович.

– Звание?

– Лейтенант.

– Я следователь. Прошу сесть. Воя там ящик снарядный. Рассказывайте: что и как у вас произошло.

Подследственный сел, взялся обеими руками за голову и, облокотившись на колени, застыл в такой позе на какую-то долю минуты. Потом встряхнул, головой, выпрямился и, вздохнув, начал:

– Это было, товарищ капитан, вчера…

– Гражданин капитан, – поправил его Сидоренко.

Подследственный вздрогнул и взглянул на офицера с выражением почти физической боли. Сидоренко мягко, но почти бесстрастно произнёс:

– Итак…

Подследственный снова опустил голову и тихо заговорил:

– Это было вчера. Рота, которой я командовал, была оставлена в резерве. Весь день мне вроде нездоровилось и я ничего не ел. Поздно вечером, перед самым боем, меня вызвал комбат. Я оставил за себя командира первого взвода и пошёл. Некоторое время пробыл на КП комбата. Потом получил приказ: конец нашей контратаки поддержать свежими силами своей роты. Возвращался с КП. Уже бой шёл…

Петров говорил медленно, как бы нехотя, но было видно, что он, сдерживая волнение, просто подбирает каждое слово. Сидоренко слушал, не перебивая, изредка делал на листе бумаги какие-то ему одному понятные пометки.

– …По дороге, – продолжал Петров, – почувствовал озноб. Но ничего. Пришёл в роту, приказал командиру первого взвода проверить готовность и в случае сигнала – вести в бой… Объяснил задачу. А я, – говорю, – только схожу к своей землянке и сразу обратно. В случае чего – догоню вас. Прибежал к себе, быстро надел свитер под шинель и – черт дёрнул – выпил водки, как посоветовали…

Тут Петров опять помолчал и вздохнул:

– Отсюда всё и началось. Видно, опьянел я сильно, на голодный желудок… Всё, как в тумане… Помню, что вышел и сразу направился к роте… потом бежал куда-то, был уверен, что – за своими… Затем не помню… В себя пришёл уже здесь. Вот и всё. Тут и узнал, что был задержан, как… дезертир, – с трудом произнёс он это слово.

– Сколько же вы выпили?

– Не знаю. Стакан, наверно. Или чуть больше. Не знаю.

– Кто вам это посоветовал?

– Не всё ли равно?.. Замкомбат… Только, – заторопился Петров, – замкомбат не при чём. Совершенно не при чём…

– Об этом я вас не спрашиваю. Он советовал вам выпить. Когда выпить?

– Вот я и хотел сказать, что он просто вскользь заметил, что при простуде хорошо выпить водки – и всё.

– Вы говорите, что вам нездоровилось весь день. Обращались вы к врачу?

– Нет.

– Почему?

– Да потому, что не настолько уж мне было плохо…

«Как будто честен», – подумал Сидоренко.

Допрос шёл к концу. Петров не старался вызвать к себе сочувствие. Напротив: о своём преступлении говорил просто, скромно, без всяких отступлений, оставляя в стороне свои душевные переживания. Он, видно, уже сам осудил себя и теперь не пытался смягчить свою вину. И, пожалуй, именно этим-то он и располагал к себе.

Дело было закончено на следующий день. Совершенно ясное, оно нуждалось, собственно, лишь в юридическом оформлении. Это было серьёзное по составу преступления, но малоинтересное с точки зрения следовательской практики, типичное, как говорят, мелкое дело.

В деревне, где располагался штаб, Сидоренко, проверяя по обыкновению себя, перелистывал подшитые документы. Работая, он всегда отгонял прочь все симпатии, антипатии, а также другие субъективные впечатления и чувства: они только мешали и могли ввести в заблуждение.

Но, закончив дело, Сидоренко любил заново покопаться в душах своих подследственных, позволяя себе, простому советскому человеку, как бы сидящему в зале суда, всей душой ненавидеть или симпатизировать.

Итак, было собрано всё, освещающее Петрова и с хорошей и с плохой стороны. Показания свидетелей, самого Петрова, характеристики, отзывы, медсвидетельство госпиталя, справки о наградах, взысканиях, поощрениях, анкетно-биографические данные – всё это находилось в деле. И его можно было со спокойной совестью считать законченным.

Захлопнув папку, Сидоренко резко бросил её на свежевыскобленный хозяйкой стол и откинулся на спинку стула:

– М-да… ужасно глупый случай! – с досадой проговорил он.

В сенях скрипнула дверь. Сидоренко встал, одёрнув гимнастёрку:

– Здравия желаю, товарищ полковник!

Полковник Гаркуша подошёл к столу и тяжело сел напротив следователя.

– Здравствуй, Николай Иванович, – спокойно, даже спокойнее обычного, ответил он.

Следователь взглянул на ссутулившуюся как бы под огромной тяжестью грузную фигуру полковника, на его обвисшие по-казацки седые усы и резкие морщины около глаз.

«Видно, сильно устал, бедняга. Ведь ему уже под шестьдесят», – подумал Сидоренко.

– Да ты садись. Я ведь так просто, на огонёк забрёл. Не помешал?

– Что вы, товарищ полковник! – обрадовался Сидоренко и тут же смутился, заметив, что окно плохо замаскировано.

«Вот бисова жинка!» – ругнул он про себя хозяйку и подоткнул занавеску.

Полковник обращался к капитану на «ты», по имени-отчеству, и это означало, что он разрешает Сидоренко держаться не строго официально.

Начальник политотдела навещал Сидоренко вообще очень редко, а в столь поздний час не приходил ни разу.

«Не случилось ли чего?»

Однако Гаркуша молча положил на стол коробку «Казбека», и от воинственного силуэта всадника, как обычно, повеяло мирным довоенным уютом.

Сидоренко прогнал тревожную мысль и сел.

Прикуривая от настоящей, чудом сохранившейся у хозяйки «трёхлинейки» со стеклом, полковник покосился на вскрытый голубой конверт, что лежал на столе следователя:

– Из дома?

– Да, товарищ полковник, на днях получил.

– Как там? Плохо живут?

– Кто знает. Письмо бодрое, а чувствуется – трудновато им.

– Это хорошо. Не то хорошо, что трудновато, а то, что бодрость есть. Вот когда из души твёрдость да бодрость уходят, – это уже плохо. Нельзя распускать себя, нельзя! – Гаркуша говорил медленно, устало, а последние слова произнёс жёстко, тоном приказа. – Ответил им? – уже опять тихо спросил он.

– Не совсем, наполовину. Всё окончить не могу, дела не дают, а наспех не люблю…

– Нехорошо, Николай Иванович. Не ожидал: культурный человек, семьянин, и такое невнимание к своим… Так что у тебя, почему не в настроении? – вдруг спросил полковник.

Сидоренко хотел сказать «нет, ничего», но вместо этого с досадой кивнул на папку:

– Да вот из-за неё. Закончил дело лейтенанта Петрова.

– Это который? Командир второй роты у Гусарова?

– Тот самый, – подтвердил Сидоренко, удивлённый памятью полковника на людей.

Гаркуша снова потянулся за папиросой и, полузакрыв глаза, стал разминать её толстыми култышками обрубленных ещё деникинцем пальцев.

– Петров, Петров… Расскажи-ка, Николай Иванович, вкратце. Я что-то не в курсе. Если не секрет, – улыбнулся Гаркуша одними губами. – Не очень люблю такие рассказы, но знать надо.

– Да особенно и нечего рассказывать, товарищ полковник. Мелкое дело. Очень глупый; случай. Даже досадно. Лейтенант Петров, – вот его фотография из личного дела, – ещё молодой офицер. Родился в 1918 году в Староукраинске, мальчишкой нанялся в топографическую партию держать рейку. От топографов перекочевал к геологам, от тех ещё дальше, уехал на север – и пошло. Домой наезжал изредка, обычно зимой. Отслужил срочную службу, в армию пошёл добровольцем, попал в училище, из училища – на фронт. Был ранен. У нас он, да и вообще на фронте, сравнительно недавно. Командовал взводом. Был замкомроты, затем после Ольшанки – помните? – ему дали роту. Воевал неплохо, человек грамотный, умный. Отзывы о нём положительные. И начальников, и подчиненных, и товарищей…

– А с кем он дружил? – вдруг перебил полковник.

– Да близко, собственно, ни с кем. Немножко – с командиром взвода Логиновым, немножко с офицерами штаба, – и, перехватив взгляд полковника, Сидоренко опередил его вопрос: – Я уже об этом подумал. Нет, дружба носила здоровый характер, так как никаких целей личного благополучия он не преследовал. В быту Петров скромный, весёлый и приветливый человек. В общем – воевать бы ему да воевать, так нет же… Вчера ночью он вернулся в подразделение от комбата, передал командование ротой командиру первого взвода, разъяснил боевой приказ, обстановку, а сам, вместо того, чтобы сразу идти с ротой в бой, задержался, выпил и с пьяных глаз убежал в тыл – дезориентировался.

– А может, просто «дезертировался»?

– Не похоже, товарищ полковник. Во-первых, Петров – человек смекалистый и умный, он мог бы сделать это гораздо тоньше. Во-вторых, нарвавшись на солдат второго эшелона, он принял их за гитлеровцев и, командуя воображаемой ротой, решил открыть баталию. Видя, что никто его команды не выполняет, изругал всех предателями, изменниками и с криком «русские погибают, но не сдаются!» бросился один вперёд. Чуть спьяна не перестрелял наших же солдат… Картина, конечно, не лишена комизма, но психологически нельзя не принять этот факт во внимание.

– Пожалуй. Недаром говорят: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», – согласился Гаркуша.

– Ну вот, собственно, и всё. Но факт остаётся фактом, и дело может кончиться для него плохо. Как посмотрят. А ведь, по правде говоря, жаль его… Когда о деле думаешь – не жаль, а когда просто о нём – жалко как-то. А вам?

Полковник, казалось, не слышал вопроса. Склонясь, он время от времени раскрывал сжатые в кулак пальцы правой, здоровой, руки и смотрел на маленький тёмный предмет, лежащий на ладони. Острым глазом Сидоренко разглядел: это была извлеченная откуда-то деформированная после выстрела пуля небольшого калибра для пистолета иностранной марки. Привыкший не задавать вопросов старшим начальникам, следователь выжидательно молчал. Гаркуша вздохнул и вдруг поднялся.

– Абстрактной жалости нет и быть не может, – строго и громко сказал он и, заметив взгляд Сидоренко, сжал пальцы и бережно спрятал кусочек металла в левый карман кителя. – Отдыхайте, капитан. Спокойной ночи.

Полковник тяжело вышел из дома в темноту ночи.

«Что бы это значило?» – тревожно подумал Сидоренко.

За внешне спокойным видом полковника он всё время чувствовал какую-то его тяжёлую внутреннюю напряжённость.

На столе запел зуммер телефона. Сидоренко взял трубку. Узнав полос генерала, он тут же весь подтянулся и даже поправил ремень. Лично к нему генерал ещё ни разу не звонил.

– Это я – семнадцатый. Игнат Васильевич у вас?

– Так точно, товарищ семнадцатый. Только что был зд…

– Ну, наконец-то нашёлся, – как-то уж очень тепло, по-житейски, прозвучал голос генерала. – Он, наверное, сейчас сидит и о делах рассуждает? Так вы не очень-то… о делах… И проводите его обязательно, – голос генерали дрогнул и стал сердитым и строгим: – Его сын, не приходя в сознание, умер при нём на операционном столе…

Захлопнув за собою дверь, Сидоренко окунулся в ночь, как в банку с тушью. «Какой человек, какая воля! Так вот оно к чему: «Нельзя распускать себя, нельзя». А я-то, болван, лез к нему с этим Петровым…» – думал капитан на ходу. Глаза привыкли к темноте. Пройдя ещё немного, Сидоренко остановился: уткнув лицо в сгиб локтя, прислонясь к дереву, стоял старый большевик. Прошло несколько секунд. Полковник со стоном скрипнул зубами и, резко выпрямившись, пошёл дальше. Не нарушая его одиночества, Сидоренко последовал за ним.

– Стой! Кто идёт? – послышался оклик солдата комендантского подразделения.

– Свой, – продолжая идти, ответил полковник.

– Стой, стрелять буду! Пропуск? – властно скомандовал часовой.

Полковник остановился и негромко сказал:

– Чека.

– Чита, – ещё тише отозвался солдат и мигнул фонариком: – Товарищ полковник! – смутился он. – Извините, не узнал в потёмках.

– Чего ж извиняться, молодцом. Хорошо несёте службу… А вы что позади топчетесь, товарищ капитан? – неожиданно повернулся он к следователю, также обнаруженному лучом фонарика.

– Я, товарищ полковник, так, пройтись перед сном…

– Неубедительно. Отправляйтесь спать. И… – в темноте прозвучали простые, совсем некомандирские слова – …и спасибо, Николай Иванович. К сожалению, в моей семье почему-то и шальные, и нацеленные пули щадят именно меня, старика. Идите…

Если бы Сидоренко знал, что после первого, убитого ещё на гражданской войне, Гаркуша сегодня потерял третьего и последнего сына, он бы, пожалуй, не удержался и по-сыновьи обвял этого пожилого и мудрого крестьянина. в полковничьих погонах.

Утром следователь имел заключительную беседу с дезертиром. Говорить, собственно, было уже не о чем: Петрову оставалось подписать протокол следствия и познакомиться с делом.

Когда эта несложная процедура была закончена и Петрова увели, на подоконнике, у стола Сидоренко, запищал телефон. Следователь, взял трубку и услышал всегда недовольно-брюзжащий голос майора Окунева – «параграфа», как его в шутку прозвали офицеры за канцелярскую педантичность и сухость. Сейчас Окунев замещал отлучившегося по делам начальника Сидоренко – полковника Серебрякова.

– Товарищ Сидоренко, вы закончили работу по приказу № 094/09?

Сидоренко покосился на лежавшее перед ним дело.

– Да. Почти. Через час доложу вам.

– Давайте кончайте. Я жду в десять ноль-ноль. Только подшейте поаккуратней и не забудьте вложить реестр вещей согласно инструкции…

– Слушаюсь. – Сидоренко положил трубку и вернулся к делу.

Однако к десяти ноль-ноль следователь к. Окуневу не явился. Уже приготовившийся было идти и в последний раз просматривавший вещи арестованного, Сидоренко нашёл за подкладкой потрёпанной полевой сумки Петрова тоненькую золотую пластинку. Некогда вытравленная на пластинке надпись стёрлась, и явственно выделялась лишь дата: «1.ІІІ.36».

Стоимость этой безделушки была столь ничтожна, что мысль о хранении её как ценности, а тем более – о краже, отпадала сама собой. Повертев пластинку в рунах, Сидоренко заметил на её обратной стороне следы крепёжных штифтиков. «Откуда-то содрана… Зачем он её так тщательно хранил?..» – подумал капитан, по опыту следователя хорошо зная, что «просто так» ничего не бывает.

– Зинченко! – позвал он солдата. – Приведите арестованного.

В ответ на несколько удивлённый взгляд вошедшего Петрова Сидоренко раскрыл его дело и вынул продолговатый листок:

– Вы не расписались на втором экземпляре реестра ваших вещей. Проверьте и распишитесь.

Петров чуть усмехнулся, пожал плечами и, не глядя, черкнул пером. Положив ручку на стол, он выпрямился я опять молча, спокойно взглянул на следователя.

– Всё. Можете идти. Зинченко, уведите арестованного… Да, кстати: что это такое? – бросив на стол пластинку, спросил Сидоренко у подследственного.

Петров не проявил ни малейшей растерянности. Простодушно улыбнувшись, он даже обрадовался:

– Нашлась? А я и забыл про неё, думал, что потерял, – но тут же нахмурился и закончил: – А впрочем – всё равно.

– Откуда, при каких обстоятельствах попала к вам эта пластинка и для чего вы её хранили?

Оттянув пальцем верхнюю губу, Петров обнажил зубы.

– Коронки протёрлись. Видите? Вот и таскал с собой эту штуковину, всё собирался сделать новые, да негде было. Сейчас сообразил: я же сам и засунул её за подкладку сумки, чтобы не потерять, да и забыл… не до неё было. – Петров смутился: – Только вы не посчитайте меня ещё мародёром. Когда близ Зеленска мы накрыли немецкий штаб, я в грязи нашёл портфель с документами. На нём была эта табличка. Портфель я сдал со всеми бумагами в наш штаб, а пластинку взял себе. Объяснил – для чего, и штабисты сказали: «Пожалуйста, забирай, подумаешь, большое дело».

Объяснение казалось убедительным своей бесхитростной житейской правдивостью и даже косвенно подтверждалось следами крепёжных штифтиков. Но…

Отослав арестованного, Сидоренко проверил его слова, и офицеры штаба подтвердили: действительно, случай такой был.

…Упрекая Сидоренко за опоздание, Окунев тщательно проверил соблюдение всех юридических норм, расписался, где следовало, и тут же приказал писарю направить дело по инстанции.

Там, где решалась судьба Петрова, сидели люди, умудренные большим опытом, люди, обладающие большевистской строгостью и сердечностью. Они учли всё: и то, что Петров при той ситуации не должен был передавать командование ротой своему заместителю; и то, как он был задержан, и какие боевые качества были присущи ему вообще. Кроме того, Петров приложил к следствию большое покаянное письмо, в котором полностью признавал свою вину и просил дать ему возможность загладить её и искупить в бою. Но тем не менее его безобразный поступок не мог остаться безнаказанным: Петрова лишили высокой чести носить офицерское звание и оставили в полку рядовым.

Прошёл день, второй – законченное дело никак не выходило из головы Сидоренко. И не было ничего похожего на то чувство удовлетворения, которое непременно приходило к нему раньше после окончания любого, пусть даже самого незначительного расследования. Следователь думал и не понимал, что именно возвращает его к мысли о деле Петрова.

Советские криминалисты категорически отрицают предчувствия, и следователи тщательно стараются не давать им «права голоса». Но вот же бывает такое: привяжется какое-то беспокойное, смутное, непонятное чувство и никак от него не отделаешься. Подчас это оказывается просто скрытой, подсознательной работой мозга.