- -
- 100%
- +
События в суде и те смерти, что он видел… То, как он продирался через толпы озлобленных фанатиков, которых ткнули лицом в неприятную правду. Те, кто увидели и услышали робота, бросившего им свою правду — О, как потряслось их мироощущение, как вера, отстаивать которую они способны только отнимая чью-то жизнь, отнимая у Земли личностей… О Господи, мирный ты наш Мессия, давший два завета, которые все так игнорируют… Давший нам знать, что Ты и есть Любовь, что мы и есть Любовь, но прежде этого — что мы никогда не познаем смерти, обретя Тебя… И без числа переломано людских рук и ног, смято сердец и душ, отдавших себя в огонь времени, захваченного фанатичными тиранами, перемолото мастеров, скульпторов, мыслителей, живописцев; многие из-за красоты горели на кострах; многие были камнями побиты… Тот андроид, гипнотический ужасный андроид, убеждал всех нас в том, во что верил… Сейчас высказывают догадки, что в его программу были включены аскезы, так истязавшие его логические цепи и будто тот гомосексуалист надругался над ним, — и вот сколько ненависти, сколько боли это принесло существу, созданному нашими руками… И правда, как записано в книге Левит, мужеложество является страшным надругательством над природой человека, столь противоестественным… Но, вчитываясь в Священное Писание, вряд ли можно решить, что Бог действительно стоял за составлением этих книг, иначе каждое слово там было бы вечно и неизменно… В седьмом стихе Исхода — разве не оправдывалось продавать детей в рабство… В Левите дан был совет желающим иметь рабов, чтоб брали их из соседних народов… Мы вынуждены так много работать, что идёт вразрез со стихами в Исходе, где человек, работающий в субботу, должен быть предан смерти… И много-много правил, налагающих вето на простые человеческие поступки… Не говоря уже о собравшихся идти в храм — или святилища — тогда… И я ж из деревни… В саду у нас много роз, клубники, абрикосовых деревьев и яблонь, а там, кажись, — в этом собрании книг, в этой «библии» — страшные расправы предлагается учинять над теми, кто в своём дворе сеет разные виды семян… И про одежды из разнородных нитей тоже сказано… И про злословие, что укоренилось у нас, — призывают собрать толпу и закидывать камнями таких людей…
Касскандр вскочил, подбежав к рабочему столу с открытым приложением для чтения книг, визуализированным под старину бумажных страниц, и прочитал:
— Ну вот он, Левит, глава девятнадцатая, стих девятнадцатый, про два вида семян на своём дворе…
Мужчина опустился на пол, поскользнувшись на рубиновых бутылках с кагором, обхватив голову.
— Как можно советовать сжигать людей живьём в тихом семейном кругу… Кому пришло в голову Старый и Новый Завет объединить в одну книгу, и в таком переводе, добавив заимствования из политеистических верований разных народностей… Ведь сколько времени — «око за око», «зуб за зуб» — всегда, не подвергаясь сомнению, выдавалось за высшее проявление человеческой справедливости. Религия жёстко переплелась с жизнью каждого человека, став позицией государства, которое вооружило судебную систему древних, превратив «ока за око» — в обязательную смерть, и удовлетворялось убийством не кого-то одного, а уничтожением вплоть до всего рода… Ветхозаветные уставы… Это же регуляция человечества под вывеской божьего дела — как волк, задрав овцу, нацепил бы её чучело на себя… Они не оставили никакого выбора человеку. Человеческая жизнь священна, но любое нарушение слова, выдаваемого за божье, несёт карающие последствия — смерть, и слово господне становится тогда не выбором для исполнения или неприятия, а обязанностью… Авраамические традиции видят и агностиков, и атеистов, и чуть менее инакомыслящих — богохульниками… Религия, созданная человеком, вся эта конструкция настолько непрочна, что преследует цель защиты, консервации… Верующие люди, обокраденные табуированными подходами к образованию, стали из-за своей ущербности видеть неполноценным и не заслуживающим жизни каждого, кто способен задавать вопросы… Не желая понять, что это не от зла, это от поиска истины… Религия не имеет права давать кому-либо возможность отнимать жизнь или клеймить позором, а себя считать правым… Истинный человек всё должен испытывать, выходить за рамки голого энтузиазма мечтательности… Они, когда сам Бог пришёл — Богочеловеком, — и говорил об уважении, прощении и любви… Пришёл к каждому маленькому человеку, к каждому заблудшему, коснулся каждого и озарил светом… И они убили Его… Господи Иисусе, прости нас! Господи, вдохни жизнь и исцели!
Глаза Касскандра раскраснелись, и он громко зарыдал. В комнату, снося бутылки, вбежал французский бульдог Арес, принявшись вылизывать лицо хозяина, с громким сопением водить мордочкой и усиленно обнюхивать, прижимаясь маленьким носиком.
Касскандр обнял Ареса, смутно видя из-за обильных слёз.
— А как ты вписываешься, мой родной, в концепцию Вселенной… Если до сих пор неизвестно, откуда именно я тебя извлёк… Хорошо, что ты похож на собаку… Откуда ты, Аресик?! Откуда ты… Узнаю ли я когда-нибудь… — он прижал пса к себе. — Я верю, то, насколько ты добрый и заботливый, по-детски восторженный… Каждое животное насколько потрясающе в ладах со своим внутренним миром и окружением… Только так мы сможем обрести мир и счастье… Свободу… Тебя не заботят ни политика, ни вопросы нации, религии и половых предпочтений. Ты судишь о человеке по его улыбке и доброте… Ты не таишь злобы, честно выражая гнев, если на то пошло, но никогда не причиняя вреда… При встрече готов целовать, как высшего государя, от чистого сердца, без ожидания благоволения… Нам не книги нужны, не законы, не покрытые пылью истории из прошлого и не вера в светлое будущее и загробную жизнь; нам всем необходимо избавиться от иллюзии, будто мы обладаем какими-то знаниями; отречься от мнимого статуса и стать равными; выйти и посмотреть в лица друг друга, обняться и осознать чудо того, что мы все существуем!
Касскандр лёг набок, продолжая обнимать пса, положившего большую голову ему на плечо и тяжело выдохнувшего, разметая сопельки из маленького чешуйчатого носика. Арес потряс головой, улёгся и немедленно захрапел, кажется, начав видеть ту картину, которая возникла в воображении его человека: множество людей, абсолютно обнажённых, разного цвета кожи, комплекции тел и пола выходят на живописное место, покрытое насыщенно-зелёной травой, как бахромой, красивое море вдалеке, неописуемо живой и здоровый лес вокруг, и сначала нескладно, но затем решительно бегут и обнимают друг друга, и улыбаются, сверкают счастливыми глазами, смеются. В них нет зла, нет сексуального влечения. Они чисты и непорочны. Счастливы. Они — люди, которые, крепко наобнимавшись, взялись, все без исключения, за руки и стали щитом планеты, стали глазами, что по-настоящему взглянули на благолепие окружающей природы, и мир воцарился в душе каждого.
— Гора Мегиддо… — беззвучно обозначил движениями губ Касскандр, и покой снизошёл в его мятущийся разум.
Мужчина улыбнулся. И ему приснился лёгкий сон о них с Весной.
II
Весна смотрела на него — её мужчину — и понимала, как он дорог ей, как она хочет быть близка к нему, ловя каждое слово, глядя как на своего персонального пророка.
Они были в парке и наблюдали очередной корабль, который, отстреливая каждую секцию, как только горючее в ней было на исходе, подобный мифическому дракону, вздымался ввысь. Космическая программа от того юного миллиардера, пользовавшегося анонимайзером, погибшего на научном симпозиуме с представленной машиной времени. Было ли это обусловлено тем, что фанатики считали «консервированное» путешествие во времени, даже в качестве наблюдателя, посягательством на замысел Бога, либо тут скрывалась нечто гораздо более зловещее, препятствующее призывам этого богача к ядерному разоружению. Это воплощалось в знаках мира, так умело уместившихся в начертании птичьей лапки, будучи на деле спаянной аббревиатурой буквенных символов, используемых в военном флоте заокеанскими друзьями: «N — D»[2]. Она хотела спросить своего мужчину, что он думает — выжил ли тот меценат, научные программы которого продолжают действовать, претворяясь в жизнь… Неизвестный потомственный богач, вносящий и после смерти вклад в развитие всего человечества.
— Я смотрю на весь достигнутый прогресс, и те вершины, которые мы преодолели… Как покорили то, что не должны были… Мы покорили космос, и… никто не стал счастливее, у нас просто появилось больше поводов увлечься данными…
— Данными?
— Ну да… Данными, информацией, доносимой до каждого… Какие-то единицы в космосе, убивающем, облучающем, игнорируя, что человеческие тушки облачены в непроницаемые панцири; живые доказательства очередной перепроверенной и затратной эврики… Только мне кажется, — а как я давно понял, если кажется, то значит, не кажется, — мы, человечество, только хапнули горя, узнав, что не избранные. Те избранные, что выигрывают выборы, что начинают или заканчивают войны, те избранные, что летают туда, к звёздам, обосновались в истории, поселились в текстах учебников и кинохрониках… Так любой подвиг человечества, заключённый в профинансированной группке, остался для нас недостижимой информацией… Что ни примерить, ни прожить… Так что на самом-то деле мы не летаем в космос, не осваиваем неизведанные галактики… А то, что есть… Так, грёзы! Для Вселенной все наши барахтанья — не более усилий малыша, научившегося по-собачьи плескаться, задерживающего дыхание на пять или десять секунд, зажав нос ладошкой. Они — эти победители с прекрасными улыбками и смыслом в глазах — мученики… Подвигом которых мы пытаемся причаститься, чтоб ощутить национальную гордость, что только фикция… Мы не покорим небо… Никто… А те, кто сподобится, — мы не узнаем в них людей, увидим только отшлифованную, прописанную карикатуру, оболочку, которой чётко продиктовано поведение на публике… Сизифы! — Весна непонимающе посмотрела на него. — Мы, непричастные к их успеху — сизифы…
— Может, ты полетишь, когда придёт твоё время, — с надеждой сказала Весна и, взглянув в кусочек неба за высотками домов, за которыми уже был и не виден взметнувшийся на ракетной тяге корабль, уверенно произнесла. — Придёт время, и мы с тобой полетим вместе… Для остальных станем историей, информацией… — и, улыбнувшись, весело добавила, веря всем сердцем. — Может, про нас и книгу напишут… Кино снимут… И люди на краткий момент своих жизней исполнятся веры в нас и… поверят в себя! Поверят в человеческие возможности и силу мечты… Но… мы! Мы с тобой, мы…
— Проживём это, проживём каждым вдохом…
— И выдохом… Вместе…
Она улыбнулась и поцеловала Касскандра.
Ему стало лучше. Она была родным человеком, не родственной душой, но определённо понимавшей его — даже тогда, когда это было не так, — непременно желавшей разделить с ним свою жизнь. Любовь рождается и держится не только на голых чувствах и потребностях, но и на понимании, способности что-то не замечать, а где-то… быть способным чинить. И всё это продолжается, если ты не принуждаешь себя к принятию человека со всеми его привычками, а совершенство видишь и в несовершенстве.
— Мы полетим, любовь моя… — она улыбнулась.
— Мы уже парим, — он поцеловал её и обнял, почувствовав, что у обоих мокрые от слёз лица. Они оглянулись. Касскандр провёл ладонью по щеке Весны, как салфеткой, и облизнул свои пальцы. Они засмеялись. Весна знала, что необъяснимо, но слёзы всегда возбуждали Касскандра. И, став серьёзной, с нежностью поцеловала его, не открывая рта, прижавшись вплотную губами, стукнувшись зубами, но продолжив прижиматься своими пухлыми губами к его.
Мой мужчина… Мой мужчина… А я… Я — воистину женщина! — пронеслось в голове Весны. — И всё же… Успех, каким бы ни был личным, очень личным, — всегда победа отдельно взятого человека, вселяет надежду, дарит веру, — успех каждого становится всеобщим… Если б мы были готовы сделать горе человека всеобщим, впустить в свои сердца, возможно, тогда бы существовало столько лекарств… — но спросила, отстранившись:
— Как ты думаешь, он выжил на симпозиуме?
— А ты уверена, что тот миллиардер — точно мужчина? Может, это девушка…
— Нет, он… Это определённо был он… Но хотя… Наверное, неважно, — она испуганно передёрнула плечами. — В смысле… Ты думаешь, действовала машина времени, которая взорвалась? Это был прототип или… Не разрушится ли Вселенная?
— Наш мир не разрушится… Столько фильмов про петли времени, но я думаю, что на самом деле Вселенной насрать! Будет две, три, четыре твоих копии тебя же самого… Прежде всего, путешествовать во времени невозможно, — ответил неумолимо Касскандр. — Во всей Вселенной ограниченное количество материала. Ты из атомов состоишь, и они состоят из своих частиц… Либо катаклизм случится, чтобы восполнить появление тебя же самого, повторного… Но я уверен — если ты и прыгнешь, то ты же не попадёшь туда, где уже есть твоя прошлая или будущая версия, — потому что тебя не впустят! Дырочка в ванне закрыта окажется, и никуда ничего не вытечет и не втечёт… Ты или исчезнешь… А, скорее всего, в другом слое заплутаешь… Как вот с этими микрочёрными дырками… — Касскандр смутился, переживая, не сболтнул ли лишнего. Недавно произошедшие теракты, за которые никто не взял ответственность, повлекли за собой законодательное решение: безнаказанно врываться в дома и квартиры, валить на пол и что-то требовать, везде закреплять камеры с прослушкой как явные, так и упрятанные внутри ламп фонарных столбов. Он оглянулся и продолжил. — Я не знаю, каким чудом будет или проклятием, если твою оболочку ничто не подвергнет разрушению… В прошлом ты ещё не родился. В будущем тебя ещё нет. А душа возникает, как бы ты того ни хотел — во время зачатия… До этого она никаких океанов мудрости не бороздит и нигде не содержится. Мы в единичном варианте. Поштучные эксклюзивы… Реинкарнации нет. Закрыто и прошлое, и будущее. Но если ты возник, то будь добр — существуй или корми собой… По крайней мере, оболочку твою съедят… И что останется? Да, милая Весна, не пугайся так… — он обнял её. — Я верю, уверен — наша душа духом деяний и в летописи, выявляющейся искренней жизни историей, спасётся…
III
Касскандр проснулся с мокрым от слёз лицом. Ему опять стало тягостно на душе. Он чувствовал, что не способен ни сфотографировать, ни написать, не живёт, а существует в ожидании, будто жизнь изменится, чудо свободно изъявленного желания проявит себя в творческой деятельности, и… Мужчине вспомнилось, как, будучи моложе, только достигнув совершеннолетия, он колесил с одним фотоаппаратом и кучей носителей памяти по свету. Как тяжело работал в Африке, совершенно безвозмездно, на экологических львиных фермах, спасая исхудалых животных от браконьеров, которые вместо того, чтоб обретать награды за заслуги в спорте, науке, культурной деятельности, пали так низко, собирая трофеи отнятых жизней. А теперь, с новым законодательством, не было денег даже уехать в родную деревню. Его охватило отчаяние.
— Как же плохо! — закричал он и с трудом поднялся в поисках новой выпивки.
Арес встревоженно вскочил, наблюдая за хозяином. Касскандр остановился у двери, взглянув на своё раздвоенное отражение в огромных коричневых глазах пса. Вспомнил и другое — встречу с Весной, когда она, по обыкновению весёлая, вдруг с какой-то едва уловимой скорбью сказала ему неожиданные слова: «…Беспокоюсь, ты настолько уверен, что много знаешь, но на самом деле боишься, ты не понимаешь, на чём остановиться в своей жизни… И уж тем более, если бы знал немножко больше, остался бы по-прежнему близок, даже со мной…»
И Касскандр в чём-то, может, и был готов согласиться с ней в моменты отчаяния, которые было необходимо пережить, несмотря на тягучий поток инфернальных мыслей о бессмысленности и иллюзорности бытия, но — согласился бы со всем, но только не с тем, что в нём дефицит уверенности, а вот дюже ли знаний? Нет! Уверенности, уверенности же: чего желанно его душе, — да, всё и так на поверхности. Как же далека была от правды эта лучащаяся детским восторгом девушка, неожиданно бравшаяся толковать душевные хотения… Касскандр был готов осудить себя, обвинять. Стоя в дверном проёме понурив голову, он прошептал кому-то очень далёкому, кому-то именно и только себе, будто со стороны:
— Не осуждай меня… Мне нужно время… Поверь в меня… Поверь в себя! — и пошёл на кухню что-нибудь приготовить.
Из узкой оконной рамы с грязным стеклом виднелись высотные дома, которых, как обещали, никогда не запланируют, а будет солнце, будет лес. Но все деревья почти полностью вырубили, раскатали и сравняли в пыль, которая слегла под обезличенными строениями. Перед страшным бетонно-кирпичным жилым многоэтажным домом — наблюдавшим каждым своим окном будто оком, никогда не моргая, — поднимались краны, суетились муравьи-рабочие в пёстрых жилетах и касках, не видя дальше своих рук.
Мужчина опёрся на узкую ставню окна и, с усилием всмотрелся в прикрепленный к зданию фрагмент фотографии — глаз. Знакомая радужка с высвечиванием — которое Касскандр и делал в фоторедакторе. Неизвестные в серых комбинезонах, стоя на земле и держа пульты, раскатывали постер лучившейся счастьем стройной шатенки с цыганскими корнями, давшими дико-обольстительные глаза и дерзкие черты.
— Где ж ты… Розанька… Как же мы плодотворно всегда работали…
Постер почти полностью, по фрагментам, при помощи дронов закрепили на здании. Касскандр был чуть больше ресницы модели, сравнивая в размерах, которые имело полотно. Ум занимало не недовольство тем, что его старую работу закрепляют на здании, не заплатив, а то, что девушка, которую он сфотографировал, была, видимо, очень далеко. Касскандр так давно не работал. Стройные девушки без каких-либо изъянов во внешности теряли места в модельном бизнесе.
— Людям насильно вдалбливают в голову новые категории красоты… Равняйтесь, — и всё-таки, кто-то выбрал его кадр для рекламы. Как же долго он не снимал и не вёл дневников, не выдумывал ничего. Касскандр тяжело вздохнул и опустил голову, сжав кулаки.
Как долго не работал он над красотой и стилем выражения… Душевная неустроенность, погребение мечт и планов, увязание в прибавляющихся летах и непринятие старения, укорачивание собственной жизни, праздная и деструктивная лень, поиск развлечений, а следовательно — наплевательство на то, что дорого. То, чем дышишь, чем мог дышать: своим творчеством, которое стоит только запустить — и Касскандр в глубине это явно понимал, но не мог, не хотел ничего поделать, не отрицая, что сам деревенеет и деревенеет. И выходит, что работа над своей мечтой и мастерством в большей степени является парящими в голове мыслями, нежели реальным и воплощённым отражением твоего пути, поступи, которая, чем реже трудишься, тем нескладней и грубей… Предательство, форменное предательство своего пути, жизни, судьбы, всего, — размышлял он.
Он стукнул кулаком по столу. Волосы закрыли лицо. Мужчина с тяжестью опустился на замурованный пол, когда-то бывший аквариумом, думая, что вот эта отсрочка, данная нам чтоб трудиться и воображать, перечёркивается личными препятствиями. Они в высвобожденном пространстве созидательного времяпрепровождения, создают потребителя, который ничего не значит. Пассивность… Голая пассивность.
— Надо трудиться, — выдохнул он с хрипом. — Непременно надо! Даже если я теперь не нужен. Я буду искренен. Не обманываться модой и чьими-либо хотелками не опасаясь… Только то, что в моем сердце.
Живот заурчал от голода. Касскандру очень нужен был заработок. Успешный человек, который пришёл не в то время. Мысль пронзила. Но он отогнал её. Слишком она была удобна и оправдывала провалы, не позволяла бороться, а только принять Фатум.
— Я родился, чтобы сказать своё слово. Каждый мой кадр — это картина, что будет в сердцах настоящих, чувствующих и живых. И я буду жив. Буду жив.
Глава 3. Одним глазком в Запределье
I
Город, не ведая сна, беспрерывным кошмаром отчеканивал время и календарные дни, потерявшие смысл для Христофора; уже более года жизнь делала его безмолвным воином. Равнодушие всего мира, словно заклятие, одарило мужчину способностью быть невидимым. Общество не стремилось отыскать правду, бредя в бесконечном потоке дел и выживая по-своему.
Взлохмаченные, местами неловко остриженные короче, чем требовалось, волосы выбивались из-под старой вязаной шапки; свитер на голое тело изрядно колол кожу. Благо под кальсоны выдавали дешёвые памперсы. Христофор пытался массажировать свои иссиня-бледные ноги. В городе он исхудал ещё больше, чем в станице; от атрофии мышц там спасала хотя бы каждодневная физическая работа. Он не чувствовал пальцев ног — по-особенному, до страха, что их могут ампутировать. Такое он видел. Но не от холода. Троих забулдыг покусали клещи: двое умерли, а третьему, предпочитавшему палёную водку прокисшему вину, повезло больше — ампутация пальцев ног, разваливающаяся коляска и прошение милостыни. Счастливец. Но, конечно, не такой, как Христофор, сохранивший свои конечности целыми. Везение и дисциплина. Он, который раз за день разуваясь и снимая несколько слоёв вонючих носков, на холоде растирал пятки, и в особенности пальцы, снегом, усиленно мял задубевшими руками, старался помочь им с циркуляцией крови. Вспоминая, что клещи с комарами приспособились к северным широтам, мигрируя подальше от тёплых стран, неся заболевания, к которым иммунитет здешних эллосовцев не был готов. Христофор не собирался подыхать. Его был мозг непрестанно занят планом побега, но из правоохранительных органов жандармы вновь и вновь возвращали нарушителя в новый дом — городское подобие кошары. Мужчина часто думал — не столько о себе, сколько о друге детства, который был единственным, кто мог его вызволить. Сбегая, пытался добраться до дома матери этого старого друга, очень влиятельной и обеспеченной женщины, но тщетно, не получалось уйти далеко. Будучи невидимым для жителей города, Христофор утрачивал анонимность среди просящих милостыню. У людей Грека была строгая расстановка инвалидов по точкам, и без этих людей им не позволялось покидать места, которые становились оплотом «миссии» с целью воззвать прошениями стоявших в ряд — начиная с алкаша, колясочника и заканчивая опрятной женщиной с, как правило, несчастным и смиренным, всё понимающим лицом. Милостыня если уж и не изливалась сразу, то на второго и третьего — точно. В любом случае ни один человек, насколько бы ни был зачерствевшим, неспособен отказывать несколько раз подряд. Так уж устроен мозг каждого homo sapiens, что не сделай благородного поступка — самогрызение и недовольство собой слишком уж неприятные спутники, которых не перекроет радость от возможности приобретения благ на уцелевшие денежки. Тем более, если у тебя перед лицом был пример морального разложения пьяницы-калеки с протянутой рукой и кроткая женщина в трудной жизненной ситуации с табличкой, на которой сообщалось о больном ребёнке, к примеру. Сам Христофор был где-то посередине — всегда трезвый и оттого с румянцем здоровья, что нет-нет да исчезал из-за помоев быстрого приготовления, которые им выделялись, истончавшие всякий иммунитет, вызывая хроническую изжогу и гастрит. Некоторые уволакивали из картонных коробок, в стенки которых пробиралось тараканьё, пачечку-другую в полиэтилене, что ежедневно производили в убийственных масштабах. Взяв плитку лапши быстрого приготовления, как древние ханьцы, ждавшие в окопах войн прошлых времён, жевали сухие брикетики, тщась своею слюной их размягчить. А также его злило, что они должны были торчать на точках и просить, клянчить, а главное — не упускать из виду никого и ничего, и «свои» же сдавали каждый раз. И всё заканчивалось избиением по замерзшим, отёкшим рукам и лишением стандартной порции опротивевших прессованных завитушек выцветшей лапши, а по праздникам — консервов! Но Христофор не терял надежды, знал, что выберется, обязан выбраться… Он, растирая ногу, склонил голову на левое плечо, вспоминая тот случай…
Дощатый пол, на нём загаженный красный ковёр с пугающим орнаментом: вроде бы узоры, а стоило присмотреться — подобия лиц не из этого мира; и тараканы. Вездесущие тараканы. Мелкие, что блохи, и громадные, потемневшие, размером чуть ли не с разъевшуюся мышь.
Какое омерзение он испытывал к ним! Будучи неспособным даже объяснить природу ужаса и ненависти. Почему именно от них бежали мурашки по коже, появлялось желание выбежать и одновременно — размозжить всех и каждого… Боязнь заразы; неизвестность того, что несли их лапки; безотчетный страх и пред разумом этих гадов…
Христофор выдохнул пар изо рта и вспомнил, как, совершенно вымотанный и промёрзший, лежал на полу, мучился от трёхдневного запора, знобило, и всё же какое тепло растеклось после съеденной лапши и выпитого бульона, который она не успела в себя полностью впитать. Мужчина лежал, чувствуя, как спазмирует поджелудочная, воспалённая из-за отсутствия адекватной пищи — злаков, белка, овощей; к гландам поднимается желчь, жёлто-белый налёт на языке, кажется, уже превращается в песок, захватывая сухостью. И вдруг страдальца отвлекло какое-то движение рядом. Шорох почти неслышный, но Христофор повернул голову. Упавшее ядрышко от сваренной гречи и небольшое, просвечивающее золотом предзакатного солнечного луча, тельце — держится передними лапками и кушает, ничего и никого не замечая, кушает ядрышко гречинки. Христофор умилился. Он не испытал отвращения. Древесного цвета таракан, полностью просвечивающийся лучом солнца, которое из-за облаков, то касалось его, то исчезало, был голоден и измождён не меньше, чем сам Христофор; исступлён голодом.