Позвони мне

– Я в таких сложных разборках не хотел бы участвовать, Отче наш, – предусмотрительно дистанцировался Василий Иванович, – но мне необходимо сегодня же знать: может ли творчество Михаила Булгакова оказаться полезным для нашей дивизии? Мы ведь решительно настроены поставить в армейском клубе спектакль по мотивам романа «Мастер и Маргарита». Но о писателе по дивизии слухи зловещие бродят, как бы ненароком не спутаться нам с бесовщиной. Дайте, по-дружески, дельный совет, ставить на нашей сцене Булгакова или повременить. А быть может, подключить Михалкова Серёжу, больно уж ловок подставить верное слово в строку.

– Что касается Михалкова Сергея, судить не берусь, эта фигура по другому ведомству числится, а что до Булгакова, могу подсказать. Искусство ведь дело достаточно тонкое, многое зависит и от того, как намерены ставить спектакль, – рассудительно заметил Создатель. – Маргариту на шабаше можно и голой, а можно и в галифе показать. Лысая гора тем и сильна, что ни для кого не ставит запретов, не возводит ненужных преград, можно и Понтия Пилата без порток на сцене по-театральному выставить. Всё зависит от того, что вы собираетесь бойцам своим через этот спектакль преподать. «Мастер и Маргарита» произведение сложное, оно, как жизнь людей на Земле, предполагает различные драматургии. Ты вот негодуешь на клыкастую жабу, а она, может быть, совсем ни при чём. Рекомендую тебе за булгаковским котярой нет-нет да и присматривать.

– Да что же мы, по-Вашему, совсем сумасшедшие, чтобы бойцам Понтия Пилата голые яйца со сцены показывать? Нам, прежде всего, побольше справедливости из романа Булгакова на сцену вытащить хочется, правду жизни во всей полноте показать. У меня такое впечатление, что ребята из бригады Воланда большевистскую закалку прошли, можно сразу к Фурманову в команду записывать. Нам бы в дивизию с десяток таких красавцев привлечь, через пару недель без всяких соплей в коммунизме окажемся. Много чего интересного открылось мне из текстов Михаила Булгакова, немало хороших примеров для наших бойцов там преподано.

– А тогда зачем морочишь Мне голову? Ставьте спектакль, как написал Михаил Афанасьевич, тем более что сам автор приглашён консультировать театральную труппу. Вот только Иешуа Га-Ноцри и Понтия Пилата, Мой вам добрый совет, не очень на сцене выпячивайте. Критикуйте бездарных писателей, нечистых на руку торгашей, в пух и прах разнесите советскую бюрократию, только не следует ломиться со своим уставом в чужой монастырь. У себя наводите порядок, а наших коллег не цепляйте, не вынуждайте их нервничать.

– Мне и самому история с Иешуа и Понтием прокуратором не очень-то нравится, – согласился Василий Иванович. – Мы с комиссаром личный состав по Марксу муштруем, в строгом атеизме содержим бойцов. Но сердце вещает, что без этих ключевых фигур привередливый писака не согласится сотрудничать. Он по своей бестолковщине отчего-то решил, что это в романе и есть самые главные персонажи. Представляю, какие претензии возникнут к этим героям у товарища Фурманова. Конфликт между Булгаковым и Фурмановым практически неизбежен. У меня, если честно, просто крыша дымится, даже не представляю, как поступить с этой театральной бедой, хотя и от затеи поставить спектакль не готов отказаться. Очень много полезного в нём, способного хорошо послужить революции.

– Ты знаешь, Василий, Мне пришла в голову неплохая идея: вот возьми и предложи Фурманову сыграть роль всемогущего Воланда, у него это неплохо должно получиться, не напрасно он в тужурке из чёртовой кожи по дивизии носится. Я полагаю, ценного опыта он выше крыши набрался, того и гляди рога прорастут. Ты его в баньку хоть разок пригласи, подозреваю, у него давно уже в сапогах копыта лохматые цокают.

– Вот это идея, вот это совет! – аж заёрзал на коряге от восторга Василий Иванович. – Комиссар как пить дать согласится играть повелителя тьмы, особенно если узнает, что с ним на сцене в роли Маргариты будет голая Анка скакать. Всё-таки голова у Вас крепко работает. А скажите по правде, как, на Ваш взгляд, к роли Мастера я подхожу?

– К роли мастера чего? – поинтересовался Создатель.

– К роли писателя, конечно, – немного обидевшись на недогадливость Всевышнего, ответил комдив. – Я, между прочим, имею твердое намерение написать на склоне лет мемуары. Во-первых, если сам о себе не напишешь, ни одна сволочь потом и не вспомнит. И во-вторых, кому, как не мне, поведать будущим поколениям про боевые походы, про погибших товарищей, про весь наш революционный героический путь.

Неожиданно, прямо напротив комдива, из воды снова вынырнула всё та же клыкастая жаба. Рептилия скорчила отвратительно мерзкую рожу и нагло проквакакала обидное слово «дурак». Василий Иванович проявил незаурядную стойкость и проигнорировал эту подлейшую вылазку. Хотя в мыслях не отказал себе в удовольствии врезаться с шашкой наголо в фалангу из зелёных атакующих жаб, искромсать их в лапшу, а клыкастую мерзость подцепить на кончик клинка и проскакать с ней на горячем коне в развевающейся каракулевой бурке.

Представьте себе, из телефонной трубки немедленно последовал комментарий Всевышнего. Складывалось впечатление, что он лично присутствует при этом бородинском, с жабьим уклоном сражении.

– Ну что ты с ней, дуралей, по полю без толку носишься. Взял бы, как умные люди, супец заварил с задними филейными лапками. Какой же из тебя, скажи мне на милость, писатель, если ты с французской кухней не очень в ладу. Доля писателя совсем не из лёгких, прежде чем сделаться хорошим Бальзаком, не одну жабу придётся сожрать. И учти, самая главная книга без устали пишется на небесах. Крайне желательно, чтобы написанная кем-то словесная книга хотя бы местами совпала с большой главной летописью, иначе усилия автора окажутся пустой авантюрой, а за это могут и в угол, как ребёнка, на коленки поставить. Заставят потом до скончания веков читать с выражением собственный бред перед зеркалом. Не возрадуешься, что с кириллицей подружился. Так что желаю успеха в твоём литературном и театральном теперь уже творчестве. Не забывай про Меня, не ленись позванивать изредка.

Разговор хотя и оборвался довольно неожиданно, но в целом Василий Иванович остался удовлетворённым его положительным результатом. Он лихо соскочил с ольховой коряги, подошёл к кромке плескавшегося озера, поколдовал над пуговицами командирских парадных штанов и шумно, с хорошим напором облагодетельствовал студёные воды Разлива излишками своей мятежной стихии. И опять же не отказал себе в удовольствии живо представить, как бы кстати в этот момент вынырнуть под тугую струю ненавистной клыкастой жабе. Чудодейственного душа Шарко на сей раз не случилось, и комдив без должного энтузиазма приступил к выполнению обязательных после сна физкультурных нагрузок.

Против обыкновения, за отсутствием душевного энтузиазма, он лениво подрыгал ногами, как это делают конвульсирующие под электрическим проводом жабы. Потом совершил череду не очень добросовестных по глубине приседаний, под утешительный скрип генеральских сапог, и, передумав оголять для джигитовки беспощадно разящую шашку, направился вверх по откосу к командирскому шалашу.

За центральным пеньком наблюдалось заметное оживление. Прежде всего, в Разливе появилась долгожданная пулемётчица Анка, которая столичной штучкой порхала вокруг очарованных её волнующими формами физически здоровых самцов. Она хлопотливо раскладывала на дубовой столешнице походные закуски, расставляла стаканчики и прочую столовую утварь для празднования долгожданной встречи. Здесь как нельзя более кстати оказался привезённый ординарцем чумайсовский сидор. Петька, словно фокусник в цирке, опускал руку в защитного цвета волшебный вещмешок и поочередно извлекал, удивляя публику, то заморскую банку с консервами, то прозрачный с наклейкой пузырь настоящей смирновской водочки.

Обыкновенно Чапай не склонен был поощрять, когда без его командирского распоряжения начинали организовывать застолье. Однако на сей раз, в связи с присутствием высокого гостя да ещё ввиду благополучного прибытия зазнобушки Анки, комдив отнёсся к самодеятельности своих подчинённых на редкость снисходительно. Он благосклонно выслушал рапорт пулемётчицы о героически выполненном секретном задании и принял в сургучных печатях пакет от самой Надежды Константиновны, в котором якобы содержались последние заветы самого Ильича и ещё кое-какие чрезвычайные документы. За всё вместе командир объявил отличившейся боевой подруге персональную благодарность и пообещал сделать представление к награде, может, даже с вручением именного бинокля и отреза материи на вечернее платье.

Ну что же, делу время, а потехе час, – на правах хозяина положения напомнил присутствующим известную мудрость Чапай и предложил всем товарищам располагаться поудобнее за почти что семейным столом. Что, вообще говоря, происходило само собой, без всяких дополнительных распоряжений. Даже Кашкет давно уже примостился на краешке тесовой скамейки, потирал от нетерпения руки и едва сдерживал распирающее желание принять на грудь грамм двести смирновочки. Да и консервы от чумайсовских щедрот с американскими наклейками совсем не портили приятных аппетитных ожиданий.

– Вот и наступил, Михаил Афанасьевич, долгожданный звёздный ваш час, – со старта обрадовал автора знаменитого романа комдив. – Нынче же примемся ставить на сцене армейского клуба театральную версию Мастера заодно с Маргаритой. Всё складывается на редкость удачно, как хорошая партия в домино, даже Аннушка наша, украшение, радость дивизии, к первому акту пожаловала. За всё вместе и предлагаю выпить безотлагательно.

Компания в полном согласии сдвинула налитые доверху чарки. Последовав примеру своего командира, почтенное общество дружно накинулось отведывать извлечённые из щедрого чумайсовского сидора закуски. Беседа завязалась без всякого принуждения, выпившие люди на удивление легко стали азартно обсуждать предстоящий спектакль. Самый живой интерес вызвало выдвижение соискателей на заглавные и второстепенные роли. Более всех кипятился Кашкет, непрестанно напоминая присутствующим о своём неоконченном консерваторском образовании и, как следствие, о законной претензии на одну из ведущих ролей. Может быть, только один ординарец не выражал явным образом горячей привязанности к лицедейскому жанру.

– Полюбуйтесь, Михаил Афанасьевич, красавицей нашей Аннушкой, – мурлыкал на ухо писателю заметно повеселевший комдив. – Разве подберёшь на роль Маргариты более привлекательную актрису драматического жанра? Она тебе хоть Джульетту, хоть Тристана вместе с Изольдой, без всяких репетиций и грима, не хуже самого Шекспира преподнесёт. Вы случайно, когда роман свой писали, не заезжали тайком в четвёртую пулемётную роту?

– К вам в пулемётную роту, признаться, я тайком не наведывался, – с демонстративным сожалением заявил сочинитель, – но только сценарий спектакля будет таков, что Маргарите придётся неоднократно голой на публике появляться. Это довольно непростая для любой актрисы задача. Ей ведь необходимо при этом и своё достоинство, и натуральность ситуации полностью сохранить. Не представляю, как ваши красноармейцы будут реагировать на подобные экстравагантные сцены. С другой стороны, переделать что-либо в произведении нет никакой возможности, сразу развалится общая драматическая ткань.

– Вы, товарищ Булгаков, по моим наблюдениям, очень недооцениваете нашу революционную молодёжь, – молниеносно отреагировал Чапай. И тут же задал пулемётчице прямо в лоб судьбоносный вопрос: Скажи мне и писателю, Аннушка, сможешь перед всеми бойцами на сцене без порток и обувки пройтись?

– Если чтоб жеребцам нашим поглазеть – конечно, не стану. А если для дела революции потребуется, всё смогу, – как на военной присяге отчебучила захмелевшая Анка и начала немедленно стягивать с себя гимнастёрку.

– Да погоди ты, не враз, – принялся осаживать пулемётчицу командир и подмигнул Михаилу Булгакову. – Это потом, по ходу спектакля, когда все артисты войдут в свою роль и публика поймёт, ощутит, что наступил самый подходящий момент.

И уже обращаясь непосредственно к приезжему писателю, комдив не без гордости поинтересовался:

– Ну как вам она, уважаемый Михаил Афанасьевич?

– Да что здесь сказать, – выразил своё не совсем определённое мнение несколько потрясённый автор, – мне почему-то Маргарита немного скромнее, я бы сказал, субтильней чуток представляется.

– Вы это на что намекаете, уважаемый заезжий писатель? – начал с полуоборота заводиться Петруха, а физиономия его стала набирать по окрасу спелость астраханского арбуза. – Аннушка не просто трижды раненый орденоносец, не только лучшая пулемётчица в целой дивизии, она ведь ещё и законная невеста моя. Советую повнимательней относиться к словам. Слово, понятное дело, далеко не воробей, но оно вовсе и не соловей, поэтому не всегда доставляет человеку при оружии удовольствие.

– Ни на что я, собственно говоря, не намекаю, – развёл руками Булгаков, – просто смелость предполагаемой актрисы для меня несколько непривычная, не очень соответствует персонажу. Если вы обратили внимание, Маргарита является женщиной довольно тонкой организации. Чтобы так сразу пуговицы на себе приниматься при посторонних расстёгивать, согласитесь, не совсем вяжется с фабулой произведения. А так ничего, Аннушка у вас девушка весьма и весьма даже славная. – Булгаков для верности продемонстрировал перед ординарцем поднятый большой палец правой руки, а чёрный кот, вторя ему, закивал головой. И таки поднял над головой правую лапу, и обнажил скрюченный костяной коготок.

После череды произнесенных и закреплённых смирновочкой тостов, отдельно за здравие гостя и отдельно за здравие командира, за победу революции и даже стоя за благоухание присутствующих дам, общий градус восторга по поводу предстоящего спектакля стал понемногу затухать. Чтобы поддать куражу, взбодрить как-то тонус застолья, Чапай велел денщику принести балалайку и сыграть что-нибудь задушевное, хорошо бы про белые акации и гроздья душистые.

Кашкет с готовностью метнулся в шалаш и вывалился оттуда с неразлучной трёхструночкой. Пока музыкант подстраивал инструмент, прохаживаясь возле шалаша и сосредоточенно глядя куда-то под макушки сосен, комдив неожиданно поинтересовался у писателя:

– А зачем это вы, Михаил Афанасьевич, биографии богам от себя сочиняете? Ведь в Писании ни про какого Крысобоя, ни про какую собаку, стерегущую Понтия Пилата, ничего не написано. Воля ваша, но, на мой взгляд, сомнительные тексты слагаете. Хорошо, если пролетарская революция окончательно во всём мире победит, а неровен час зашатается. Вдруг на поверку окажется, что Бог действительно есть, пребывает в полном комфорте и ваши фантазии не придутся Ему по душе. Простите, но ведь могут и к ответу спокойно призвать. И охота вам почём зря судьбину испытывать? Пожалеете, когда специалисты примутся на сковородке, словно семечки, жарить да в бурлящей смоле кипятить, пока не усохнете до размеров кухонного таракана. Вот не позавидую, самый лютый недруг не придумает более жалкой вам участи.

– Вы, Василий Иванович, не очень-то доверяйте поповской ереси, – порекомендовал комдиву ничуть не смутившийся сочинитель оригинальных биографий для библейских персонажей. И кот на плече у писателя принял воинственную стойку. – В Библии прямо указано, что человек отмечен подобием Божиим. Стало быть, волен возвышаться на степень Творца. Не вижу смысла стесняться художнику изображать небожителей литературными красками. Вы же не дрейфите впереди эскадронов в атаку идти, почему же я должен в своём ремесле чего-то бояться?

– Я бы на вашем месте не торопился тягаться со мною заслугами, – предостерёг борзописца Чапай. – Одно дело с беляками за народное счастье сражаться – и совсем иное дело порядки среди богов на свой лад заводить. Любому сознательному красноармейцу абсолютно понятно, что прежде всего в собственной дивизии следует справедливость восстановить, а уже потом, коли так невтерпёж, за богов приниматься.

– Я полагаю, про счастье народное – это вы для красного словца завернули, – немедленно отреагировал гость. – Счастье не бывает народным, оно касается только отдельного человека. – И кот на плече, вторя писателю, опять закивал клыкастой башкой. – Если вас всерьез смущает религиозная сторона моего романа, можно отказаться от «Мастера и Маргариты» и поставить на сцене войскового театра другой мой шедевр. Между прочим «Собачьим сердцем» он теперь называется. Неплохой может получиться спектакль, и главное – для личного состава весьма поучительный. В Разливе, я смотрю, и балалайка имеется, все реквизиты у вас налицо.

Тут уж Кашкет, по собственной инициативе, выдал на полную катушку знаменитую «Барыню». Так завернул, так пробежался по медным ладам, что, казалось, близлежащие деревья не совладают с собой и пустятся в пляс. Даже если бы на балалайке можно было играть только одну эту озорную мелодию, всё равно трёхструночка была бы великим музыкальным инструментом. Если щемящая душу благородная скрипка существует исключительно для того, чтобы изливать трагическую долю библейского народа, то без балалайки невозможно объять и осмыслить великую матушку Русь.

– Можно, конечно, и «Собачье сердце» на сцене поставить, – покладисто согласился Чапай, – только Фурманов это произведение не шибко приветствует. Да и я, признаться, не совсем понимаю его. Странная выдумка, что-то там не по делу против крестьянства и пролетариев наших нафантазировано. Вам бы не мешало иногда с «Капиталом» хоть маленько по тексту сверяться.

– Ничего странного как раз в «Собачьем сердце» и нет, – возразил солидно писатель. – У нас ведь иные всерьёз полагают, что если Шарикова посадить в рессорную тачанку, запряжённую шестериком, и снабдить акциями «Промнавоза», то из него может получиться порядочный человек. И, как всегда, ошибаются. Потому что именно акции «Промнавоза» и являются визитной карточкой господина Шарикова. Случайному человеку они ни в жизнь не достанутся. Волга ведь почему впадает в Каспийское море? Ей просто некуда больше деваться. Вот так и акциям «Промнавоза» некуда больше деваться, кроме как только идти на откорм жеребячьему племени.

Кот на плече у писателя протяжно мяукнул несколько раз, в знак согласия со своим знаменитым хозяином, и нежно погладил его мягкой в подушечках лапой по талантливой, мозговатой башке. Странное складывалось впечатление, что это вовсе не кот при писателе, но знаменитый сочинитель прибыл в Разлив при чёрном, как ворон, коте.

– А я вот что скажу вам, товарищ Булгаков, – перешёл на официальный тон Василий Иванович, – у нас здесь хотя и не дискуссионный писательский клуб, но советовал бы не увлекаться сверх меры своими фантазиями. К тому же, для соблюдения справедливости, вам следовало бы написать и вторую часть своей вызывающей книжки. Было бы честно пересадить гипофиз белогвардейца какой-нибудь бездомной дворняге и продемонстрировать, как из неё возникнет знаменитый полководец Суворов. Помяните слово моё, из этой закваски в результате вырастет такое ничтожество – не то что кошек бездомных, даже комнатных мышей не заставишь ловить. Будет только ананасы с утра до ночи под шампанское трескать и о судьбах человечества, ковыряясь полированным ногтем в носу, рассуждать.

Писательский кот обнажил в недовольстве злые клыки, при этом морда его преобразилась почти что в жабью гримасу. Чапаю даже послышалось со стороны озера мерзкое кваканье, отдалённо напоминающее обидное слово «дурак». До чего же захотелось выхватить командирскую шашку и поквитаться с ненавистным котом, чтобы до последнего дыхания помнил, как полагается вести себя в присутствии полного Георгиевского кавалера.

Еле справившись с волнами наступающего гнева, комдив примирительно посоветовал Михаилу Булгакову:

– Вы, пожалуйста, возвращайтесь потихоньку домой, соберитесь с силёнками и состряпайте нам настоящий шедевр, с хорошим названием «Белая псина». А мы, тем временем, декорации подберём, с врачами посоветуемся, чтобы натуральную операционную палату соорудить. Я бы и сам с превеликим удовольствием какой-нибудь дворняге целую башку живого капелевца привинтил. Не постесняюсь даже белый халат на себя нацепить.

И уже обращаясь непосредственно к денщику, добавил:

– Выведи, Кашкет, дорогого гостя на лесную тропу, вместе с его чудесным котом. Как говорится, в добрый путь, господа.

Оставшись в тесном кругу, комдив, ординарец и Анка не стали строго судить несмышлёного щелкопёра Булгакова. В самом деле, чего путного можно было ожидать от штатского недотёпы? Поэтому зарядили по полной, веселящей душу смирновочке и заголосили любимую песню Чапая, «Чёрный ворон». Следом зарядили, разумеется, ещё и ещё.

Неожиданно, без всяких видимых причин, в бессильной злобе исказилось лицо командира. Никогда, даже в самой жестокой сечи, оно не приобретало такой бледный окрас. Петька по опыту знал, что в этих приступах безумного гнева Чапай был действительно страшен и мог в одиночку подавить неприятельский эскадрон.

Не сказав никому ни слова, комдив раненым вепрем поднялся из-за стола и потянулся к древнему озеру, поившему своими целебными водами ещё динозавров. Он разделся донага, грохнулся на колени и в раздирающей душу молитве обратился к Всевышнему: «Господи! Помоги Ты устроить человеческую жизнь в нашем разлюбезном Отечестве!»

Потом поднялся с колен, перекрестился и в хищном, дерзком прыжке послал своё тело в студёные воды Разлива. Только парящий высоко в небесах соколок внимательно наблюдал за россыпью шуганутых ныряльщиком жаб. И озеро накрыло сосредоточенное молчание, нарушаемое только тяжёлым сопением легендарного красного командира.