- -
- 100%
- +
– В деревне тогда появится ещё одна улица,– говорил отец.
– Я тогда со Светкой поженюсь, если она конечно тоже так захочет, – всякий раз при этом думал Коленька.
– Только мама постоянно говорит, чтобы мы, когда вырастем, уезжали в город. Там жить легче,– вспомнилось Коленьке. А в город ему ехать не хотелось.
Босая компания приближалась к деревенскому магазину, где уже собирался народ. Слабые, неспособные к труду старики и старушки с малолетними детьми со всех улиц деревни каждое утро стекались сюда, занимали очередь с одной целью – дождаться привоза хлеба и получить свои заветные буханки.
Стараясь занять места поудобней, для заведомо долгого ожидания, на ранее кем-то наспех оборудованных незамысловатых сидениях в тени, они приветствовали хорошо знакомых друг другу людей и заводили свои неспешные разговоры.
– А ведь в этой компании может быть и бабушка, хотя…,– подумал Коленька и тут же засомневался. Подошёл поближе, разглядел.
– Ну, правильно, нет бабушки. Она ведь говорит, что не любит лясы в безделье точить.
– Всегда занятая…, – как-то сожалеюще, что не увиделись, подумал Коленька. Она старая, в колхозе работать её уже не заставляют. Как бабушка говорит, отстали от неё колхозные бригадиры на работу в поле гонять. Если только попросят в уборочную народу немного помочь. Как всегда копается сейчас, наверное, в своем образцово-показательном огородике.
– Так её ухоженный огородик соседки прозвали,– вспомнилось Коленьке. А деда нет. Из партизан, когда наша Армия пришла, на фронт его забрали. Там он и погиб в конце войны в Германии. Это отцовы родители, а мамины в другой, далекой деревне живут. Редко приезжают в гости. Потому что, как мама говорит, дорого и за своими делами некогда им,– грустное при этом вспомнилось Коленьке.
-А привезут ли сегодня хлеб? – слетал из людских уст друг другу основной интересующий их вопрос.
Дети, не особо прячась от набирающего силу солнца, расположившись сложившимися компаниями невдалеке от взрослых, занялись своими делами и разговорами. Коленька, в очередной раз, убедившись, что полтинник на месте, уселся на траву возле забора в круг ребят своей улицы.
–Что же это такое? Вчера и позавчера хлеб не привозили, – послышались стенания со стороны сидящей на ящиках в тени дерева группы стариков. Далее послышалось, что хлеба на семью дают мало, всего лишь по две – три буханки.
–Да оно и понятно, почему с хлебом так. Ведь прошлый год в стране был неурожайный, а как в этом году будет, один Бог знает,– говорили старики.
–А белый хлеб дают только по справкам от врача лишь больным. Что хлеб с каждым разом все хуже и хуже, – слетало с их уст.
– Со сладковатым привкусом, словно не пропеченный, клейкий,– звучало недовольное из уст старушек.
–Это потому, что в ржаную муку кукурузную начали добавлять, – озвучила давно бытовавшее мнение бабка Ульяна.
Бабушка Ульяна была доброй старушкой и Коленьке она нравилась. С её сыном, дядей Иваном, отец Коленьки с детства был закадычными дружками. Часто по вечерам, обычно зимним, Отец ходил к своему другу и брал с собой Коленьку. Бабушка Ульяна, всегда хорошо встречала Коленьку, о чем-нибудь гладя по головке спрашивала, и всегда давала гостинчик: или очищала морковку, или сваренное в крутую яичко, либо политую алеем и посыпанную солью горбушку хлеба. А однажды дала даже настоящую конфету, беленькую, завернутую в красивую бумажку карамельку с медиком внутри.
Дальше заслюнявив свою самокрутку, заговорил дед Федор. По его выходило, что в этом виноват какой-то «лысый и пузатый дурак». Какой «дурак» додумался сыпать в ржаную муку кукурузную и зачем он так делал, Коленьке было непонятно.
– А по-моему, там всё наоборот, в кукурузной муке немножко ржаной, – глядя на бабку Ульяну с правотой на лице смело заключил дед Федор.
Дед Федор был для Коленьки большим авторитетом, потому, что был на войне, и там как он всегда говорил, потерял свою ногу. Жил дед со своей старухой недалеко, рядом, в конце улицы и был для Коленьки почти соседом. Дети его уже все давно стали взрослыми и, как говорил дед, убежали из колхоза в город. Коленька слышал много рассказов о войне. В войну дед был пулеметчиком и как он говорил, хорошим пулеметчиком, лучшим в роте. Коленьке помнились рассказы деда о войне.
–Косил я этих фрицев из своего «Дегтярева», как траву косой. Много я их на тот свет с нашей земли отправил, – рассказывал дед.
–Они пойдут в атаку, а я жду, когда командир роты команду даст. Ротный меня любил, в бою всегда при себе держал, потому, что я стрелял метко, – продолжал он.
–Подпустим фашистов поближе, команду ротный даст, я поставлю на прицеле сколько надо расстояния, и давай их косить, они как снопы с ног валятся, а пули свистят вокруг, по пулемету стучат, головы поднять невозможно! – вспоминал дед.
–Постреляем, постреляем с одного места и быстрее менять позицию. Но однажды, то ли замешкались, то ли увлеклись. Общим не повезло нам. Накрыли немцы нас снарядом. Дойдя до этого места дед глубоко вздыхал и на минуту останавливал свой рассказ. Молча курил. Лицо его при этом становилось задумчивым и хмурым.
–Очнулся в госпитале. Сначала не понял где я. Тишина, все в белом ходят, тепло, сухо, после фронта думал, в раю оказался. Весь в бинтах, чувствую – ноги нет. Тут скоро и узнал, что из всей нашей роты нас трое осталось. И ротный, и мой помощник по пулемету погибли, а мне ногу оторвало и сильно контузило, – рассказывая о своем последним бое, говорил в конце дед Федор.
Из другой стороны слышались недовольные высказывания в адрес недавно укоренившегося, нового в деревенской жизни порядка, в обеспечении хлебом.
–Надо опять самим печь – слетело заключение с уст одной из старушек.
–Всю свою жизнь этим занимались, вот и дальше надо продолжать, – говорила она.
–Ага, печь. Я уже и дежу на другие дела приспособила, а в формах все эти годы курей кормлю. – Нам ведь власть что сказала? – что готовый, в магазин возить будут,– вдруг вспомнив, возразила ей вторая. Все притихли, призадумавшись, вспоминая и о своих порушенных для этого дела снастях, восстановить которые после длительного перерыва будет делом непростым.
– А где муки взять? – после небольшой тишины опять заботливо зазвучало в кругу.
–Теперь совхоз, зерно не дают, а деньги платят. В колхозе хоть палочки за трудодни ставили, а зерна на них немного давали. А на нонешние копейки и этого не укупишь, раздалось из уст третьей.
–Как же, весь день работай, а хлеб печь, – ночью что ли, – не соглашаясь, сопротивлялась четвертая.
–А я уже и жернова разобрала, а мельницы теперь нет, – прозвучало из чьих-то уст запоздалое сожаление и о своих порушенных для дела снастях.
–Зерно, как раньше, опять самим молоть, вот и мука, а на эту власть надежды нет. От этой власти хлеба не дождешься, – не унимаясь, стоя на своем, заключила первая из собеседниц. Дав совет товаркам, старушка, вдруг осознав произнесенную ею в сердцах последнюю его часть, испугалась своей горячности и, видя, как все вдруг от услышанного приумолкли, начала опасливо оглядываться по сторонам.
Остальные, поняв, что их зашедшие в тупик рассуждения, стали ещё и опасными, словно опомнившись, тоже с опаской начали крутить по сторонам головами, делая вид, что ничего не слышали. В кругу беседующих воцарилась тишина. Полная непричастность к высказанному изобразилась на их лицах.
–Ну что ж, будем ждать, слетело покорное после небольшого молчания, почти безнадежное, с чьих-то уст и опять наступила тишина.
Прислушивающимся рядом детям, пытавшимся понять из разговоров взрослых, будет ли сегодня хлеб, совсем стало грустно.
В памяти Коленьки всплыли воспоминания, когда мать сама пекла хлеб. Хлеба на семью мать пекла на как можно длительное время, так как часто печь времени не было. Вынутые из печки большие горячие хлебы, наполнявшие хату вкусным запахом, она вытряхивала из форм, раскладывала на лаве под образами, и, давая им остыть, накрывала длинным льняным полотенцем. В хате долго пахло горячим хлебом. И тогда образ его Бога, образ Николая угодника, стоявшего вверху на клинке-киоте в хате рядом с Казанской Божьей Матерью, лысый с круглыми выпуклыми ланитами, обычно строгий и суровый, всё видящий и всё знающий, Коленьке казалось, в эти минуты становился добрее, улыбался и радовался. Ещё горячий, мягкий, только что вынутый из печки хлеб с молоком казался необычайно ароматным и вкусным и особенно его хрустящая корочка.
После непродолжительного молчания, разговор невольно опять вернулся к хлебу.
–Вон Текля, одна живет и до сих пор сама себе хлеб печет, ни на кого не надеется, – утверждаясь в своем, опять заговорила первая из старушек.
–Так в магазине ей хлеба не положено. Она всю жизнь однособницей живет. Как с самого начала не пошла за этой властью, так сама собой и живет, – послышалось заключение кого-то из окружающих.
–Каждое воскресение в церковь за восемь километров туда и назад пешком ходит, не то, что мы – Бога забыли, вспоминаем лишь по большим церковным праздникам, – сетовала одна из старушек.
–И то, идя как бы украдкой, для спроса посторонних другую причину придумываем, – соглашаясь, добавила вторая.
–Смелая она. Никого, никакой власти не боится. Одного Бога боится, набожная, непокорная она! – зазвучало с её уст дальше.
–Это у нее от родителя, – заговорил дед Федор, молча потягивавший до этого свою самокрутку. Заслюнявив окурок и отбросив его в сторону, он продолжил.
–Тот был гордый, непокорный. Хозяин был крепкий, работящий. Когда нас в колхоз погнали из деревни, один он с этим не смирился. Порезал всю свою скотину, не отвел в колхозный загон, за что арестовали и сослали с детьми в Сибирь. А на улице мороз, – дед словно вспомнил, снова доставая свой кисет.
–Понимая, что едут на погибель, её матушка упросила людей взять Теклю. Она ведь в семье младшенькой была, тогда ещё в пеленках, продолжил рассказ дед, крутя новую самокрутку.
–Выросла, а в колхоз так и не пошла, обида на власть за родителей ей этого не позволяет,– проговорил дед, поправляя замасленную кепку на голове.
–Ведь о них до сих пор ни слуху, ни духу…, – сожалеюще произнес он.
–Так и живет Текля в своей покосившейся хатке одна. Огород ей, раз не в колхозе, обрезали по самую завалинку, покоса не дают. Вот она и промышляет всю жизнь летом в лесу травками, ягодами да грибами, а зимой плетением кошёлок. Рынок и спасает, – послышалось от деда дальше. – А сена на свою козу она серпом в лесу накосит, насушит, да на себе и перетаскает вязанками, добавил насчет сена дед. Напрасно люди бросали взгляды в сторону, откуда должна была появиться машина с хлебом. Время подходило к полудню, а машина так и не появлялась.
Рядом с магазином находился пруд. Недавно расчищенный и углубленный, он был хорошим местом для купания деревенской ребятни. Пространство перед магазином оттуда хорошо просматривалось. Детям слушать разговоры стариков порядком поднадоело, а усилившаяся жара усиливала и их давно затаенное желание искупаться. Из уст ребятни, в основном мальчишек, послышались предложения к своим товарищам пойти на купалку.
–Будем наблюдать за магазином, и, если приедет машина, то прибежим назад. Успеем, покуда она будет разгружаться, – убеждали товарищи колеблющихся в выборе.
Ещё немного посовещавшись, все гурьбой туда и потянулись. Проверив в очередной раз в кармане полтинник, Коленька вместе со всеми тоже направился к пруду.
Ребятня повзрослей, на ходу раздеваясь до трусов, кубарем катилась в воду. Как и положено, раздетые догола малыши, из глубины отгонялись своими старшими опекунами на берег. Наконец, смирившись со своим положением и успокоившись, они усаживались у самого берега в воду, и, не обращая внимания на внешние свои разности, начинали лепить из мокрого песка свои незамысловатые, одним им понятные, сооружения. Ребята повзрослей, ныряя и плескаясь в прогретой воде пруда, невольно задирали головы в сторону магазина. Чувство ответственности за порученное дело не давало им покоя. Но из-за берега была видна лишь шиферная крыша магазина. И тогда, кто-нибудь из них, не выдержав, выбегал на берег, осматривал: нет ли у магазина хлебной машины, и сообщал остальным радостную весть.
–Ещё нет, – звучало для остальных с уст мокрого наблюдателя, кубарем возвращающегося назад в воду.
Радость, что купание можно продолжить дальше, охватывала на миг замершую в воде ребятню.
Вдоволь накупавшись в пруду, продрогшие дети бежали греться к невдалеке лежащей на фундаменте большой металлической бочке, в которой хранился магазинный керосин. Не обращая внимания на доносившийся из бочки неприятный запах, они, словно к печке, прижимались к разогретому солнцем металлу, полируя его дальше своими мокрыми телами.
Мать уже не раз посылала Коленьку с круглой восьмилитровой канистрой в магазин за керосином. Керосин был дорогим, стоил четыре копейки за литр и шёл на освещение хаты в тёмное время. Летом он не расходовался, а вот с наступлением осенних и зимних длинных вечеров его расход значительно увеличивался. Уроки детям рекомендовалось делать побыстрее, и после окончания вечерних семейных дел, висевшая в хате над столом керосиновая лампа тушилась. Постоянно помня о расходе керосина, Мать следила за этим.
–Туши лампу, и так керосина сегодня много нажгли, каждый раз сетуя, давала она указание кому-нибудь из старших детей.
Облепившие керосиновую цистерну малыши заметили, как от магазина, вставая со своих мест, начали одна за другой расходиться старушки. Заковылял на своей деревянной ноге и дед Федор. На крыльце магазина, закрывая дверь на замок, появился магазинщик. Всем стало понятным, что пришло время обеда. Быстро одевшись, обгоняя стариков, по домам разбежалась и ребятня.
Придя домой, Коленька, усадив Витьку на полати, начал готовить обед. Шлепая босиком по приятной прохладе глиняного пола, подошёл к печке. Дотянувшись до ручки, прислоненной к челу жестяной печной заслонки, открыл топку. Из стоящих в углу рядом с печкой ухватов взял нужный, привычно, потому, что уже делал это не впервой, начал, но всё же аккуратно, не торопясь, вытаскивать из печки накрытый сковородой большой горшок со щами. Горшок, в котором с утра в печке томились щи на всю семью, был тяжеловат для Коленьки. Осторожно, чтобы не опрокинуть, вытащил из топки горячий горшок и оставил его на краю шестка. И, довольный, что всё сделалось благополучно, со словом «Так!», поставил ухват на место. Взял лежащую рядом с печкой на лавке тряпку, снял с горшка горячую сковородку и перевернутой, как ей и должно быть, положил рядом с горшком на шестке. Исходя от печки аромат горячих щей, кислинкой распространяясь по хате и щекоча ноздри, начал усиливать и без того уже появившийся аппетит.
Из стоящей на лавке стопки накрытой полотенцем глиняных мисок, взял верхнюю, предусмотрительно нужного размера приготовленную Мамой утром детям, с лежащим в ней алюминиевым половником. Подтягиваясь на носках, чтобы было получше видно и поудобнее черпать, осторожно начерпал полную мисочку щей и побыстрее, покуда она ещё не успела стать горячей, отнес и поставил её на стол.
–Пусть щи немного поостынут, а я, покуда, отнесу еду свиньям, – помня наставления Матери, решил Коленька. – Мы не немцы. Это только у них да у лодырей, обед всегда по распорядку, а у нас сначала дело довести до конца, а потом обед,– вспоминая слова отца, произносимые им в таких случаях, проглотив слюнки, подумал маленький хозяин и продолжил.
Закрыл сковородой горшок и также осторожно ухватом отправил его назад в печку. Достал тряпкой стоящую у края топки алюминиевую кастрюльку с картошкой. Оставив её стоящей на месте, закрыл печку заслонкой. Взглянул на уже лежащего на полатях младшего братика. Вышел в сени, где стояла в вёдрах приготовленная утром Мамой еда для свиней. Взяв одно из ведер, Коленька потащил его из сеней в конец двора к хлеву. Ведро было полным и тяжелым. Чтобы не расплескать посередине пути сделал остановку, давая рукам отдохнуть. Так учила Мама.
Учуяв подошедшего с едой кормильца, запертые в хлеву свиньи всполошились, с гиком, шумя, забегали внутри, стуча носами в дверь.
Кормить свиней нужно было раздельно. Годовалого, предназначенного осенью по первым морозам заколоть на мясо, Мать уже начала откармливать и еду ему готовила повкусней и побольше. Но первое ведро на остальных двоих поменьше, Коленька решил отнести первым. Отмахиваясь от всегда крутившегося в загородке роя мух, Коленька взял рядом с калиткой стоявшую палку. Входить в загородку нужно было с палкой, так как только ей можно было призвать свиней к порядку. Открыл хлев, сторонясь с ведром за дверью. Свиньи выбежали их хлева в загородку и, осмотревшись, ринулись на Коленьку, учуяв в его руке ведро с едой. Палкой огрел со всего маху набегавшего первым большого кабана. Видя, что испугавшись силы, вечно голодные животные отрынули в сторону, зашёл в хлев и вылил ведро, в стоящее у входа корыто для двух младших кабанчиков. Зная порядок, те сами, сторонясь выходящего из хлева с палкой и пустым ведром в руках Коленьку, забежали в хлев и прильнули к корыту. Закрыв дверь хлева на запор, Коленька вышёл из загородки и также закрыл её калитку на запор. Поставил здесь же на своё место палку. Сходил опять в сени, притащил второе ведро для большого поросенка. Его корыто стояло на улице в загородке.
Вылив еду в корыто и закрыв на запор калитку загородки, Коленька опять направился к хате. Уткнувшись рылом в корыто, сладко с причмоком кабан начал есть.
–Не забыть бы после кормежки его опять загнать в хлев к маленьким, – вспомнив мамино напоминание, подумал он. Сзади сеней, в пристройке, стояла большая деревянная бочка с кормом для кур. Зашёл туда, взял стоящую рядом жестяную банку- мерку и заглянул в бочку. Зерно в бочке подходило к концу. Разных сортов, оно воровалось всей семьей во время уборочной и ссыпалось в бочку, создавая запас корма для устоявшегося количества своих кур на год.
–Опустела бочка. Ничего, скоро начнется уборочная, натаскаем её опять полную карманами, за пазухой, а то и ночью мешком, – перегибаясь и черпая зерно со дна, подумал Коленька.
Вышел из пристройки и начал горстью посыпать зерно на землю, уже крутившимся под ногами, не дающим прохода проголодавшимся курам. Те дружно накинулись клевать рассыпанные по земле зерна. Из стоящего у колодца на лавочке ведра долил воды в питьевую посудину кур. Подошёл к висящему на заборе возле сеней рукомойнику и начал мыть руки.
Взял мыло из лежащей на прибитой рядом к забору ребром досчатой полочке мыльницы. Долго сколько лет Коленька себя помнил, она здесь и лежала. Вся исцарапанная и затертая от долгой службы, вдобавок ещё и облепленная засохшим мылом, она окончательно, давно уже, потеряла свой внешний вид.
–Не пустят с такой в Артек, – вдруг вспомнилось и заботой пронеслось в голове Коленьки, берущего из мыльницы мыло. Вымыв руки, Коленька вошёл в хату. Небольшое пространство хаты с левой стороны от входа, после стоящей в углу печки с полатями, заполняли ещё две широкие деревянные кровати, стоящие у стен переднего левого угла. Летом братья все вместе спали на полатях, а зимой с удовольствием на печке. Мать с Отцом спали на кровати, которая стояла сразу за полатями, а вторая кровать, самая хорошая, предназначалась для гостей. Кроватные матрасы каждый год по осени Отец набивал соломой, отчего по началу они были толстые и высокие.
Над гостевой кроватью висела купленная мамой у появлявшихся зимой заезжих коробейников рисованная по шаблонам на простынях, заменяющая ковер, картина.
Три былинных русских богатыря, сидящие в доспехах на своих лохматых лошадях сурово взирали с неё. Картина Коленьке понравилась сразу. Он и посоветовал Маме выбрать её при покупке, когда она спросила, какую возьмем? А противная мокрая русалка с рыбьим хвостом, сидящая на берегу лесного озера, Коленьке тогда не понравилась.
В правом, красном углу хаты, у стен, стояли длинные деревянные лавы. Широкие, со спинками, они были удобными для вечерних посиделок и на них худо-бедно, что-нибудь подстелив, можно было переспать ночь, при нехватке кроватей, ещё двоим-троим гостям. Сделанные из тесин местным столяром по размеру под заказ, они сходились в углу. Рядом находился стол. Скатерти на столе не было. Её мать стелила только по большим церковным праздникам или для гостей. Вверху над столом, на клинке, находились покрытые вышитыми рушниками образа: Божьей Матери Казанской – обручальной маминой иконы и Николая Чудотворца.
Коленька знал, что Николай Чудотворец был его Богом. Его заступником и хранителем. Об этом ему не раз говорила Мама. Говорила, что родила она его 22 мая – в праздник Николы-вешнего. Имя Николай Маме не очень нравилось, и она поначалу хотела назвать своего третьего сына как-то по-другому. Но когда крестили, то батюшка с этим не согласился и настоял на святцах.
–Ты что это молодица удумала! Николай младенцу твоему имя должно быть, – настоятельно посоветовал тогда Маме батюшка. Коленька часто просил Маму рассказать, как она его родила и как хотела назвать.
–Только о нем надо каждый день помнить и обращаться к нему за советом и помощью в делах, – всякий раз в конце говорила Мама, заканчивая рассказ Николаем Чудотворцем.
С тех пор Коленька полюбил своего святого. Николай Чудотворец на его взгляд был не очень строгим из всех остальных святых и смотрел на Коленьку, как ему казалось, как-то по-особому, добрее, расположено и каждый раз в конце даже Коленьке казалось, что Святой на миг как бы оживал и одаривал его еле заметной улыбкой. И для Коленьки в этой улыбке Святого чувствовалось его заверение своей несметной силой всегда быть с ним, защитить и оградить Коленьку от любых невзгод.
Первый раз, заметив это, Коленька удивился. Его лицо озарилось, а душу наполнили трепет и радостное волнение. Значит, правильно мама говорила, что есть Бог, что он наблюдает с неба за нами и всё видит.
Витька уже мирно посапывал на полатях. В хате было тихо и прохладно, лишь по стеклу окна, освещенного солнцем, жужжа и пытаясь вырваться на волю, билась муха, да на центре простенка между двумя окнами правой стены отсчитывая время тикали ходики.
От них по обе стороны, бережно помещенные в простую рамочную ограду из-под стекла светились фотографии родных и близких. Двое небольших рамок, с наклоном висевшие на стене, также как и находившиеся невдалеке образа Святых, были любовно покрыты вышитыми рушниками. Уже засохшие, оставшиеся ещё с Троицы, березовые ветки, украшавшие рамки торчали за ними у стены. На всех небольших четырех окнах хаты, сдвинутые к краям, висели занавески.
Стены внутри хаты были обиты дранкой, оштукатурены глиной и побелены побелкой. Каждый год весной, обычно к святому празднику Светлого Великого Дня Пасхи в хате Мама, привлекая сыновей, делала генеральную уборку. Свежей побелкой белились стены и потолок. Выставлялись из окон вторые рамы, а окна мылись. Менялись на свежие рушники на образах и рамах с фотографиями и занавески на окнах.
Пол в хате был глиняным и назывался долом. Прямо по земле был насыпан слой мокрой глины, выровнен и плотно утрамбован. Мыть его было не нужно, а только подметать. И насколько он был приятным для босых пяток летом, настолько неприятен для них зимой. Своей простотой отцу пол даже нравился, дети об этом не задумывались, а Мама мечтала о дощатом. Но пока для семьи это было недостижимым благом. Денег на доски не было. С зарплат родителей собрать на это дело было невозможно, а дополнительно их заработать можно было лишь заготовив летом побольше сена и продав его зимой приезжающим из отдаленных деревень, где не было покоса, купцам. Вторым вариантом заработка было вырастить размером побольше бычка или кабана, и, отрывая от себя, продать на мясо на рынке в городе. То и другое было делом непостижимо трудным.
–Тик-так, тик-так, тик-так,– раздавалось в тишине хаты. Коленька взглянул на ажурный циферблат часов. Прошлой зимой появившиеся, купленные Отцом в городе, ходики Коленьке очень нравились. Особенно нравилась нарисованная на них картинка с играющими в лесу на поваленных деревьях вместе с родителями маленькими медвежатами. Хотя Мишкин отец (он был охотник и всё про медведей знал) и говорил, что картинка на ходиках неправильная, что в медвежьей семье маленьких столько не бывает, Коленьке всё равно картинка нравилась.
–Это было, когда Отец повесил ходики на стену, и они вместе пили самогон, замачивали покупку, чтобы те долго ходили и не ломались, – вспомнилось Коленьке. Поэтому Коленьке подтягивать гирю, чтобы их не сломать, Отец запретил. Стрелки показывали уже почти два часа дня.
Словно жалея младшенького, Коленька тихо полез в стоящую в другом углу хаты напротив печки большую тумбочку, называемую в семье шаховкой, достал из неё банку со сметаной и две алюминиевые ложки. Зачерпнув ложкой побольше сметаны, положил её в стоящую на столе миску со щами. Красивые аппетитные разводы начали проясняться на поверхности щей. Здесь на простенке, вверху над шаховкой висел сделанный отцом блок деревянных полочек, называемых в семье полицей. На трех её занавешенных шторкой полках, удобно расположенных под рукой хозяйки, размещалась посуда, стеклянные банки со специями и солью и другая мелкая кухонная утварь.