- -
- 100%
- +
– О чём в то время вы думали чаще всего?
– О том, что каждую минуту, пока мы сидели за столом, обложившись тоннами бумаги, пока мы произносили речи и подписывали соглашения… делали перерывы на обед…
Ли Во Джонг понижает голос и смотрит сквозь меня:
– Десятки людей расставались с жизнью.
Целый день я трачу на то, чтобы добраться до места назначения. Затерянный в глуши, вдали от цивилизации и людей дом принадлежит Александру Борроу, бывшему чиновнику и руководителю администрации Самуэля Ронгази.
Видимо, мистер Борроу не хочет, чтобы его беспокоили и специально выбрал это уединённое место для своего проживания. Он встречает меня у дома. Высокий, худощавый. Внешность аристократа. Только на лице и в глубине глаз читается разочарование и усталость.
Мы устраиваемся на веранде у дома. Его супруга приносит нам немного закусок и пару бутылок вина и оставляет нас наедине.
– Своё, – говорит хозяин, откупоривая бутылку.
Вино отличное. Ароматное.
– Вы давно тут живёте? – спрашиваю я.
– Шесть лет, примерно. Жена настояла.
Я с пониманием киваю:
– Простите если этот разговор вам будет неприятен. Но он очень важен для меня.
– Не беспокойтесь, мы общались с вами по телефону, ваши цели мне понятны. Надеюсь, буду вам полезен.
– Но всё равно… спасибо, что согласились на интервью.
Борроу кивает.
– Я попытаюсь рассказать вам о человеке по фамилии Ронгази, так… как его знал и видел я, – он делает паузу. – Мы познакомились во время учёбы в университете Старой Праги, на Земле. Мои родители были состоятельными людьми, наша семья владела крупными фармацевтическими фабриками и лабораториями. Мне могли дать лучшее из возможных образований. Я выбрал метрополию, её сердце и центр. Земля… Удивительное место для рождённого в колонии. Человек давным-давно покинул эту планету. Заселил множество миров, но как и прежде она манит к себе нас. Никогда там не бывав, ощущаешь, что вернулся домой. В молодости много романтики. Так, я тогда это чувствовал.
Самуэль, как и я, отпрыск старинной, богатой семьи. Только в отличие от меня, его отношения с родителями никогда не были тёплыми. Он о них говорил редко и неохотно. За время учёбы, насколько я знаю, получил лишь пару писем и столько же отправил в ответ. К тому времени, как мы получили дипломы его мать и отец скончались. Он не был на похоронах. Просто не поехал.
Сами понимаете, наше с ним происхождение, дало толчок к началу нашей дружбы. Мы прилежно учились, знакомились с новым для нас миром, изучали людей и их культуру. Впитывали информацию. Он всегда вёл себя немного отстранённо, где-то холодно, с другими учениками. Не любил больших компаний. Много читал… Ничего необычного. Просто тихий парень. Так, про него говорили.
Особый интерес и страсть в нём пробуждалась, только когда заходили разговоры об истории и устройстве современного государства. Об экспансии человечества, метрополии, колониях. О политическом строе и месте каждого населённого людьми мира в этой системе. Он любил рассуждать на тему самоопределения и возможностей всех планет, людей, живущих на них и целей, которые перед ними стоят. Однажды он спросил у преподавателя:
«Будет ли прав человек, который решится изменить ход истории, руководствуясь исключительно своим, личным мнением, без оглядки на остальных?»
«Смотря какие идеи он захочет реализовать и что это даст обществу» – ответил тот.
«То есть его правоту будут расценивать по результатам его действий?»
«Сейчас один человек не способен изменить мир, мы живём в демократии и решения принимает множество людей.»
«А раньше или, возможно, в будущем?» – не унимался Самуэль.
«Не могу сказать про грядущее, но когда-то таких людей называли либо тиранами, либо спасителями, в зависимости от их поступков».
– Забавно, – Борроу вертит перед глазами бокал с вином, разглядывает, как янтарная жидкость перекатывается по стенкам. – В прошлом всегда можно найти намёки на будущее, если хорошо присмотреться. Или найти объяснения тому, что случилось…
–В общем, – продолжает он. – После университета мы оба вернулись домой. Я, благодаря связям отца, стал помощником сенатора, а Самуэль получил должность в управлении столичного аппарата внутренних дел. Тогда нам было по 25 лет. Мы строили карьеры, не прерывая общения. Виделись нечасто, но не теряли друг друга из поля зрения.
Через несколько лет я стал сенатором. Женился. И жил в столице. Самуэль организовал политическую партию и разъезжал по планете с выступлениями, встречами и собраниями. На очередных парламентских выборах его партия получила места в Сенате и он стал частым гостем на политических шоу и Сетевых программах. Его популярность росла, как и популярность партии. Мы стали видеться больше. Он стал частым гостем в моём доме. И его неуёмный энтузиазм, желание быть всегда на виду, участвовать во всех аспектах политической жизни, страсть с которой он отдавался делу, меня поражала. Я буквально восторгался им. Да и не я один…
По-прежнему скромный, тихий и не очень общительный он менялся, как только, оказывался на трибуне перед слушателями. Чёткий и выразительный голос, горящий взор, твёрдая убеждённость в своих словах – завораживала. Ему рукоплескали…
– Он верил в то, что говорил, так? – спрашиваю я.
– Искренне. По-настоящему. Политики всегда угождают избирателям…
– А он?
– Он говорил как есть. Правду. От всего сердца и люди это чувствовали. Этим он отличался от всех.
– У него была личная жизнь?
– Нет. Говорю с полной уверенностью. Мне кажется, он никогда и не думал о семье и детях. Я никогда не видел его в обществе женщины, не слышал от него ни слова про любовь и отношения. Ничего подобного. Лишь однажды, когда он был у нас в гостях, моя супруга шутливо поинтересовалась:
«Когда ты отдашь своё сердце девушке?»
«Оно занято» – ответил он, – «В нём нет места».
На этом всё. Мы посчитали, что карьера для него самое важное. И не трогали эту тему. Так, в скором времени, Самуэль Ронгази был избран президентом. Он легко обошёл всех своих соперников и получил высшую должность в неполных сорок лет. Став самым молодым лидером в нашей истории. В ту ночь, когда голоса ещё считали, но никто не сомневался в его победе, от него раздался звонок. Я ожидал услышать радостный голос без пяти минут президента, удовлетворение от победы, желание отпраздновать его достижение, но он спокойно и даже несколько скучающе сказал:
«С завтрашнего дня ты руководитель аппарата президента… у нас много дел».
Я не мог, да и не хотел отказываться. В течение следующих десяти лет он дважды переизбирался на новый срок. Доверие к нему было фантастическим. И пользуясь этим доверием, Самуэль сделал много для нашего народа. Поднял экономику, искоренил коррупцию, добился преференций от метрополии. Там с ним считались, а на родине любили. Потрясающее время… Я постоянно был рядом, помогал во всех его начинаниях. Поддерживал самые опасные и рискованные реформы. Нам всё удавалось…
Мистер Борроу замолкает, глядя на пустой бокал.
– За эти годы парламент, из противовеса превратился в проводника его воли. Многопартийная система ушла в прошлое. Нет, он не менял конституцию, не боролся с политическими соперниками, их просто не стало, они все перешли под его знамёна. Одна партия – один президент – один народ. Лозунг тех дней, – продолжает он.
–Тогда мы думали, что поступаем правильно. Да, демократия стала другой, но ведь она осталась! Что с того? Мы едины, изменения налицо. Прогресс, процветание. Не к этому ли стремится каждая нация? У нас есть сильный лидер, он делает всё во благо людей, даёт им уверенность в завтрашнем дне…
В эйфории этих лет незаметно проросли зачатки, того, что называют поклонением. Доверие переросло в безоговорочную веру. Сомнения уступили место слепой покорности, – вздыхает Борроу. – Мы были так увлечены и воодушевлены, что не замечали этого.
– Как-то вечером, возвращаясь с работы, я слушал местную радиостанцию. Они освещали текущие события и пытались анализировать происходящее. Строили доводы и предположения. Обычная болтовня в эфире. Правительство уверяло нас, что мы придерживаемся нейтралитета… Что беспокоиться не о чем. Пока во всяком случае.
Мы и не беспокоились. События разворачивались далеко, а новости приходили с опозданием и больше напоминали слухи. Сеть тогда ещё работала, но выудить оттуда достоверную информацию было сложно. Поэтому меня больше заботила ситуация с просроченным кредитом на дом, чем далёкая и не понятная война.
Мы находимся в реабилитационном центре, построенным четыре года назад, на деньги, собранные фондом «Детство», его основатель и руководитель Сид Майер, сидит напротив меня. Скромный кабинет на пятом этаже, больше похож на картотеку или архив, всё свободное место занимают папки с личными делами его подопечных. Я устроился на пластиковом стуле у окна, после того как Сид, извинившись за беспорядок, освободил его от стопки бумаг.
– Забот было выше крыши, – продолжает он. – Сара только пошла в школу и ей требовалось больше внимания чем обычно. Я брал дополнительные выходные, всякий раз, как удавалось. И старался проводить с ней как можно больше времени.
Вздыхает:
– Нелегко воспитывать дочь одному… В общем, наша жизнь протекала как и прежде. Заботы и рутина. Я остановился у супермаркета купить продукты к ужину и встретил своих знакомых. Нат и Майкл жили на соседней улице, у них была двойня, того же возраста что и моя Сара. Они грузили в машину коробки и ящики с продуктами. Довольно много.
«Зачем им столько?» – мелькнула мысль.
Мы обменялись приветствиями, поговорили о детях и о работе. Ну, знаете… вся та ерунда, о которой болтают при встрече. Майкл мимоходом рассказал о своём знакомом, который улетел по делам на Землю и вот уже вторую неделю, родственники не могли с ним связаться. Я тогда подумал «счастливчик, позволяет себе такие перелёты». Мы поговорили, и я отправился за продуктами. Утром Сара просила купить ей консервированных персиков, но на полке их не оказалось. Да и во всём отделе концентратов и консервированных продуктов многие стеллажи пустовали. Обдумывая, где же ещё их купить, я подошёл к кассе и расплачиваясь, поинтересовался у продавца:
«Что случилось с консервами?»
«Последние несколько дней на них вдруг вырос спрос» -ответил он. – Многие берут целыми упаковками».
Забрав пакеты, я погрузил всё в машину и поехал домой.
– Вы обсуждали с вашими коллегами или друзьями политическую ситуацию? – спрашиваю я.
– Редко. Одним из нас было глубоко плевать, что происходит в других колониях, остальные верили, что это не продлится долго и метрополия быстро подавит недовольство.
– Недовольство?
–Да. Именно недовольство. Так, мы это видели. Ограниченный конфликт. Больше политики, чем военной составляющей. Кто-то что-то не поделил. Пересёк чьи-то интересы… Как думает обыватель? Он думает:
«Что у них там произошло? Из-за чего заварушка?».
А следующий вопрос он адресует себе:
«Как это отразится на мне?» – и считает, что «никак». Своих дел полно:
«А те… другие… сами виноваты. Чего им не жилось?».
Я думал так же. Думал, пускай политикой занимаются специальные люди. А наша задача не лезть в это и заниматься повседневными делами. Не наш уровень. Пусть другие разбираются, лишь бы всё шло своим чередом. Спокойно и без потрясений.
– Я не раз слышал подобные слова.
– А чего вы ожидали? Что отец, одиночка, вроде меня, прочитав новости о боевых действиях, которые происходят бог знает где, в местах, что он видел только в Сетевых передачах, бросит всё и будет вникать в судьбы народов, на которых ему чихать? Конечно же, нет… Зачем?
– Я думаю…
–Простите… мы все так думаем… Сейчас… Но не тогда… К сожалению. Человек не хочет забивать себе мозг далёкими и чужими проблемами. Не хочет выходить из созданной, им же, зоны комфорта, где есть повседневные потребности и обязанности. Не хочет ничего знать. Не желает вникать… так мы устроены.
Он делает паузу и продолжает:
– Сейчас я думаю, сколько же судеб загубила такая точка зрения. Сколько жизней положено на алтарь нашему невежеству и бездействию… Мы в ответе не только за себя, но и за своих близких. И мы должны были это предотвратить (кивает на стеллажи с бумагами). Вот доказательства беспечности взрослых… За неё расплатились наши дети…
–Ваше правительство не посчитало нужным сообщать вам о происходящем?
– Нет. Нам ничего не говорили. Уверяли, что всё идёт по-прежнему. Возможно, не хотели паники. Сообщали о переговорах с метрополией, о гарантиях безопасности и невмешательстве. Делали вид, что беспокоиться не о чем. Впоследствии это только усугубило ситуацию. Паника всё же случилась. Если те события можно охарактеризовать как паника… скорее катастрофа.
На следующий день местные и сетевые трансляции прекратились. Их заменило обращение представителя метрополии, его крутили без перерыва по всем каналам. «Экспедиционный корпус высаживается на планете… не оказывать сопротивления… не покидать своих домов… не выполнять приказы планетарного правительства» и так далее. Я уехал с работы, забрал Сару из школы. По пути заскочили в супермаркет… Толпа пыталась пробиться к закрытому магазину охотничьих товаров, который находился рядом с парковкой. Вспыхнули несколько драк. Крики. Проклятия. Хаос. Я оставил Сару в машине и протиснулся в магазин. Люди сметали с полок всё, что попадалось под руку. Продукты, одежду, медикаменты. Очередь на кассе невероятная. Все толкаются. Лезут вперёд. Персонал пытается успокоить и скоординировать людей, но всё без толку. Накидав в корзину всего, до чего смог дотянуться, я увидел, как люди просто выбегают из здания, не позаботившись об оплате товара. Через несколько секунд остальные последовали их примеру… Работникам магазина не оставалось ничего, кроме как, смотреть на это в бессилии. Я сделал так же. Возвратившись домой, я позвонил Майклу. Спросить, что он думает по этому поводу.
«Я не знаю… зачем они высаживают войска? Мы же ни при чём» – воскликнул он.
«Может, они делают это для нашей же безопасности?» – предположил я.
«А кто или что нам угрожает?»
«Понятия не имею… что будем делать?»
«Ждать!».
Потом пропала телефонная связь. Подключение к сети не работало. Мы легли спать. Утром я проснулся от шума автомобилей. Выглянул в окно. По улице то и дело проезжали машины, водители явно спешили. Многие везли коробки и чемоданы. Их закрепили на багажниках и накидали в салон. Две машины столкнулись на перекрёстке у нашего дома. Их хозяева даже не вышли из салона, один сдал назад, другой развернулся и оба поехали дальше. Наши соседи, семья из трёх человек спешно грузили вещи в свою машину. Мужчина криками подгонял жену и сына.
Я разбудил Сару и попросил её одеться и ждать меня. А сам выбежал во двор с намерением выяснить, что случилось и куда все бегут. Чуть дальше по улице стояла патрульная машина. Я кинулся к ней. Парень, полицейский, наверное совсем недавно окончивший академию, пытался по рации, с кем-то связаться, он всё время повторял «жду инструкций… жду инструкций», динамик выдавал лишь помехи и шипение.
«Что случилось?» – я тронул его за плечо.
«Не знаю сэр, простите, вам лучше вернуться домой.»
«Куда все бегут?»
«Бегут из города сэр!».
И он снова попытался наладить связь. Я оглянулся. Понял, что это не шутка, и бросился домой.
Через час, захватив самое необходимое, мы с Сарой стояли в пробке на выезде из города. Это была трасса Е12, я выбрал её, потому что все остальные устремились к ней. Дочка всё сильнее нервничала и беспокоилась. Столь быстрый отъезд, непривычная суматоха и переполох на городских улицах… Я пытался, как мог её успокоить. Говорил, что просто прокатимся на машине по делам… Съездим в другой город, что у меня выходной и мы проведём его не так, как обычно. Сам же в это время думал, что нам делать и куда мы поедим. Поддавшись импульсу, я оставил дом и бросился бежать, но куда и главное, отчего не знал.
Рядом остановился мотоцикл. Средних лет мужчина и молоденькая девушка пытались протиснуться на нём между застрявшими в пробке машинами. Он оглядывался и искал возможность проехать вперёд. Автомобили стояли довольно плотно. Я открыл окно и крикнул сквозь шум:
«Вы знаете, что произошло?»
Девушка повернула ко мне голову:
«Мы едим от самой столицы. Нужно бежать. Они стреляют во всех.»
«Кто?» – тупо спросил я.
«Солдаты… На Новый Пекин пришла война!».
Янис Анил выглядит старше своих лет. Я бы дал ему около сорока, но этому «молодому» человеку нет и двадцати восьми. События шестилетней давности оставили глубокий отпечаток на его лице. Впалые щёки и ранние морщины, неестественно бледная кожа, с белыми шрамами от ожогов. Его длинные, редкие волосы собраны в пучок. Очень худой для своего роста. Можно сказать, высохший.
– Я жадно ловил и искал любую информацию о «Сопротивлении». В сети, конечно, нелегко было найти её, но зная ресурсы или нужных людей, через личные каналы, знакомства… можно было найти всё. До сих пор меня удивляет, почему Метрополия проморгала такие вещи. Или не замечали или закрывали глаза, не знаю. Возможно, считали просто незначительным, не стоящим внимания. Ерундой… Поэтому мы довольно быстро нашли человека, который давал нам советы и указания, как организовывать ячейки, убеждать и привлекать людей, как их мотивировать и настраивать. Он передавал нам материалы и листовки, инструкции, руководства. В общем, всё, что требуется для полноценной «подпольной» работы. Само собой, сначала мы побаивались властей, такие вещи всегда противозаконны, но как выяснилось позже, страхи были напрасны. Никому до этого не было дела. Естественно, ходили слухи о какой-то организации, которая пропагандирует… антиправительственные настроения, но это никого особо не впечатляло. Очередная новость, очередные слухи. Полные предположений рассуждения. Кто-то считал это просто вымыслом, а кто-то откровенным враньём. Другие детскими играми.
Я запомнил фразу, которую обронила одна пожилая женщина, сидевшая недалеко от меня в метро, когда я ехал на учёбу.
«Мне кажется, молодёжь придумала себе такую игру… пусть балуются, кому от этого вред?!».
Я лишь улыбнулся тогда, в моём рюкзаке лежала стопка листовок. Уверен, даже останови меня полиция и найди их, они бы и сами не знали, что делать со мной. Наши законы я не нарушал…
Признаюсь, мне было интересно. Будто новое увлечение. Хобби, если хотите. Немного таинственности, чуть-чуть недозволенности … капля романтики. Мы устраивали «тайные» встречи, собрания. Обсуждали вещи, за которые призывало бороться «Сопротивление». Находили подтверждения их словам о несправедливости и угнетении колоний, разграблении ресурсов, несовершенстве системы и наших правах. Вступали в жаркие дискуссии о причинах и последствиях, о реформах и изменениях… Мечтали. И верили.
Число наших сторонников росло. В студенческой среде подобные вещи распространяются подобно инфекции, быстро, неотвратимо. Сказанное слово или показанная кому-то листовка, через час обсуждается десятком, а ещё через час сотней молодых людей. И большинство хотели поучаствовать в этом. Преподаватели знали, видели, но не вмешивались. Тот же принцип, лишь бы не вредило учёбе.
Мы действовали согласно инструкциям. Всё тот же человек через Сеть, наставлял нас…
– Тогда вы понимали, к чему это может привести? – спрашиваю я.
Он грустно улыбается и качает головой.
– Нет, конечно. Откуда? Всё, что нам передавали, не выходило за рамки рассуждений и предложений задуматься, утверждений о несправедливости, подлости и алчности властей Метрополии. Если там и были призывы к чему-либо, так это призывы к рассуждениям, подкреплённые натянутыми фактами. Какие-то мы могли заметить сами, а какие-то принимали за правду.
Говорю же Вам. Просто студенческая, молодёжная организация. Которая скорее идеологически противопоставляет себя центральной власти. Не соглашается с ней и требует перемен… Не более…
– Вас интересовало, кто тот человек из Сети? Откуда он и где находится?
– Нет, ни капли.
– Он когда-либо призывал к вооружённой борьбе?
– Нет…. В листовках, которые мы печатали и распространяли, были факты и разоблачения, зачастую грязные подробности жизни высших чиновников Метрополии. Их детей и жён. Тайные расследования о богатстве и коррупции. Гневные тирады по поводу угнетения колоний и т.д. Идеи объединения против центральных миров и их доминирования, противостояния им…политически, идеологически… Никаких призывов брать оружие и свергать власть.
Уверен, будь там изначально такие идеи, многие из нас не пошли бы туда.
Тот, кто это всё придумал, был неглупым человеком, он понимал, что при всём нашем отставании и технологическом и финансовом от внутренних миров, при всей той централизованной бюрократии, которая мешала нашему же правительству принимать те законы, которые в первую очередь пойдут на пользу нам самим, мы не жили так уж бедно, не были под полным подчинением у Метрополии. Нас не притесняли и не унижали. Мы не жаловались. Не противились. Жили по- своему скромно, но стабильно. Поэтому призывы к откровенной, да ещё и вооружённой конфронтации с центром, мы бы не поняли и не поддержали. Он действовал гораздо хитрее. Осторожнее. Кто всегда стремится к переменам? Молодёжь! Кого проще всего всколыхнуть и поднять? Молодёжь! Дайте им идею … почва уже подготовлена. Она в них самих, в их безрассудности и беспечности.
И этот человек знал, что получит… Тысячи и сотни тысяч парней и девушек, которые устремятся в неизвестность, навстречу новизне и приключениям. Которые сами не замечая станут преданными и ярыми сторонниками его идеи о необходимых переменах. Так и произошло…
Из кружка по интересам мы превратились в «Сопротивление».
Из молодых, только начинающих жить людей в фанатиков!
– Среди вас были сомневающиеся?
– Очень мало, мы скорее считали их трусливыми и слабохарактерными. Смеялись над ними. И гордились друг перед другом, что вот мы-то настоящие люди, готовые и способные на борьбу.
– Борьбу?
– Ага, только мы и сами не знали, что это значит. Просто были готовы и убеждали сами себя, что готовы. Нам стали скармливать информацию о других колониях, о таких же, как мы, вставших на путь «избавления». Говорили, что на всех планетах растёт недовольство и это правильно, закономерно. Постепенно риторика стала меняться. Больше неприязни, больше примеров из прошлого и сравнений с борцами за свободу, о которых мы и не слышали. Как-то само собой прозвучало слово "теракт", нападение на чиновника Метрополии, нам передали фотографии с места события, снабдили комментариями. И мы с чистой совестью восхищались этим поступком наших «коллег» и единомышленников. Листовки и болтовня теперь казались пустой тратой времени, мы хотели большего. Действовать…Начав с почти безобидной идеи о неравенстве, пришли к ненависти по отношению к центральным мирам и её гражданам. Ко всем, кто не жил в колониях, ко всем «толстосумам и откормившимся за наш счёт – лентяям». Так, мы говорили… В это мы верили. И тогда же стали враждебно относиться ко всякому, кто думал иначе. Заглотили наживку. Попались, сами того не ведая. И были этому рады.
– Как всё началось? – спрашиваю я.
– Когда пришли первые сообщения о событиях на Марсе, и восстании на Ероне. Все мы к тому времени, уже не считали себя вправе оставаться в стороне. Вот оно! Началось! Нужно действовать. Нам передали сообщение. Предупредили, что это очень важно и каждый из нас должен его услышать. Мы услышали… и пошли…
– Новый Пекин?
– Да.
Янис замолкает и закрывает глаза. Я не могу найти нужных слов. Его боль почти осязаема.
– Вам повезло, что вы выбрались оттуда, – выговариваю я, и тут же замолкаю.
– Вы так считаете? – Янис кивком указывает на свои ноги, обе ампутированы выше колен.
Мария Сиваль встречает меня в школьном дворе. Занятия на сегодня окончены и дети рассаживаются по автобусам, которые развезут их по домам. Она прощается с ними, шутит и подгоняет отстающих. Мы обмениваемся рукопожатиями. Хрупкая на вид ладонь уверенно сжимает мою руку.
– Здравствуйте, мистер Фишер.
– Добрый день.
– Как добрались?
– Я привык к длительным перелётам, обычное дело. Так что всё в порядке, спасибо.
Она широко улыбается и указывает на здание школы:
– Давайте поговорим у меня в кабинете, сегодня на улице прохладно.
– Как скажете, – отвечаю я, поудобнее перехватывая портфель.
Мы входим в опустевшее здание и поднимаемся на второй этаж. Мария пропускает меня в свой кабинет.
– Признаюсь, меня удивил ваш звонок, ещё никогда я не давала интервью, – весело сообщает Мария, – Ну не стойте, присаживайтесь.
Я покорно сел в предложенное кресло:
– Это не совсем интервью, я тут не как журналист, а скорее как писатель. Собираю материал для книги. И истории таких людей, как вы, меня чрезвычайно интересуют.