- -
- 100%
- +
Немецкие обозы на проспекте Буденовский летом 1942 года
Немецкие обозы на проспекте Буденовский летом 1942 года
Когда начались зачистки, Анархист сам открывал калитку немцам и провожал их в дом с улыбкой и прибаутками. Он таким поведением подчеркивал свою непричастность к коммунистам и всячески пытался создать образ обиженного советской властью. Возраст Митяя был уже не призывной, и бояться ему нечего, а Скунц с блатными отсиживался в это время под полом. Анархист придвигал большой дубовый сундук на ляду подполья, и она оставалась незамеченной. Вскоре немцы назначили старосту, комендатура регистрировала первых полицаев, и Анархист пошел служить немцам по просьбе и уговорам Скунца. Этот хитрый вор в законе знал, что дом родственника в этом случае не будет подвержен обыскам и облавам.
– А почему бы вам не пойти в полицаи? – спросил Анархист – вместе же веселее….
– Мы может быть и суки по определению Хмурого, – возразил Скунц, – но не предатели! Да и ты пошел служить, после моих уговоров и лишь для того, чтобы жратва была и выпивка. Мы не собираемся все время сидеть в подвале и пойдем скоро на дело. Думаешь, зачем мы пушки (пистолет ТТ и автоматы ППШ) прихватили с собой?
Но это только мечты, грабить в Ростове было некого, а жесткие порядки новой власти, не позволяли даже по ночам выходить на улицы города. Так и просидели блатные в доме Анархиста все время оккупации до февраля следующего 1943 года. Когда наши войска вошли в Ростов, снова прятались в подвале уже вместе с хозяином, того в любой день по доносу могли арестовать за измену Родине. Этого не случалось, Митяй не зверствовал, терроризируя население, и не выслуживался перед немцами, он больше пьянствовал, поэтому зла на него никто из жителей близлежащих улиц не держал. Как служил неприметным валухом, так и не запомнился никому.
Но запасы картошки в подвале Митяя закончились, и жрать стало нечего. Блатные давно сменили форму на гражданскую одежду и несколько раз делали вылазку на городскую барахолку, где карманники из числа приближенных Скунца, «вертанули пару гаманцов» (украли 2 кошелька) но этого хватило ненадолго. И вот однажды вечером Митяй принес хорошую новость – в соседнем городке, что в шестидесяти километрах от Ростова, восстанавливают шахты и горняки получают баснословные деньги. Скунца давно уже называли Майором и лучшего дела он себе не представлял. Поляна свободна, на ней никто из братвы не работает, и легко и просто – встретил группу шахтеров с получкой, припугнул пистолетом, забрал деньги и гуляй себе. Выходило так, что Скунц сменил не только кличку, но и профиль, он был вором, а переквалифицировался в разбойники.
С автоматами ходить по улицам было опасно, и он решил обменять их на барахолке на револьверы или ТТ. Помогли блатные Ростова, недовольные Хмурым. Они свели Майора с нужными людьми и те с удовольствием обменяли оружие из расчета два пистолета за один ППШ. Запасные диски к автоматам меняли уже один за четыре обоймы для ТТ. Вооружившись до зубов, новоиспеченная банда пешком отправилась в Шахты. Митяй продал свой дом и намеревался за эти деньги, купить неприметную хатенку где-нибудь в поселке. Добравшись до Шахт, бандиты быстро нашли домик для продажи на улице Шевченко, недалеко от Грушевского моста.
Первый гоп-стоп принес крупную сумму – больше двадцати тысяч рублей. Бандиты пили три дня к ряду, в домике появились местные проститутки, которым неожиданно нашлась работа, город не имел ни одного коммерческого ресторана. Первый секретарь горкома Шибаев был категорически против открытия такого заведения и считал, что шахтеры, работающие без выходных, не пойдут пропивать деньги, добытые непосильным трудом в коммерческий ресторан. Через проституток, Майор связался с местным паханом по кличке Ричард и «закинул удочку» (объявил), чтобы в банду приходили все, кто силен и нуждается в хороших заработках. Банда разрослась до двадцати человек и на второй гоп-стоп пошли уже несколько групп. В каждой из них был один бандит вооруженный пистолетом ТТ или револьвером.
Куш сорвали умопомрачительный – сто двадцать тысяч рублей! А через неделю прибыл гонец от Хмурого, который требовал с Майора взносы в общак.
– Передай этому козлу старому, чтобы он не рассчитывал на сучьи деньги, – передал Майор Хмурому, – я еще не рассчитался с ним за суку…. А пока пусть сосет лапу и проклинает своего папу за то, что родился на белый свет! И передай ему, что я не пущу его блатных на свою поляну! Замочим всех, кто рыпнется….
Последующие ограбления принесли бандитам такие же огромные суммы, и только в начале октября случилась первая промашка – арестовали всю группу, возглавляемую одним из блатных штрафной роты.
– Кто-то кладанул нас с потрохами, – сделал вывод Майор, – а потому, нужно послать маляву в СИЗО, чтобы ни блатной, возглавляющий группу ни его фраера, что были с ним, не кололись, иначе придется их завалить.
– Но если менты накоцали наши дела (узнали о готовящихся ограблениях) – рассуждал Митяй-Анархист, то они начнут пасти (следить) в каждую получку! Что будем делать, Майор?
– А мы не пойдем в следующий раз грабить шахтеров, – ответил Майор.
– Рано завязывать с этим делом, – возмутился Анархист, – только бабки (деньги) покатили (пошли) нехилые!
– Не понял ты меня, Анархист, – весело сказал Майор, – мы теперь возьмём на гоп-стоп (ограбим) кассиров!
– Но они с вооруженной охраной! – ужаснулся Анархист, – и наших положат немало, как пить дать!
– Кто здесь наши? – ехидно спросил Майор, – шахтинские фраера никогда ими не были, нужно постараться, чтобы они пули ловили, а мы вовремя слиняли…. А для этого необходимо тщательно подготовить план каждого ограбления так, чтобы действовали в основном шахтинские фраера.
– Тики-так (отлично) придумано! – восхитился Анархист.
– Ты вот что, Митяй, – пошли наших на барахолку в Ростов, чтобы выкупили у тех барыг наши автоматы и патроны к ним, а еще и к пушкам (пистолетам) нашим. Без крови теперь нам не обойтись!
Подполковник горотдела НКВД Савин не ожидал разбойного нападения одновременно на нескольких кассиров, доставляющих зарплату на шахты из банка. Автомобили были обстреляны из ППШ, охрана убита, но личности нескольких трупов налетчиков установили быстро. Все они принадлежали шахтинскому криминальному контингенту и были в картотеке НКВД, иногородних среди убитых бандитов не было. Единственный «залетный» бандит был арестован при ограблении горняков шахты «Красненькая», но он молчал. Следователь сделал вывод, что это случайность, а организатором банды является авторитет из шахтинских. Это изначально увело розыск в сторону, и долго ещё продолжались грабежи, прежде чем установили, что организатором являлся Скунц из ростовских. Но и после того, главарь банды Майор оставался неуловим. Его арестуют и осудят только в 1947 году, но в то время высшая мера наказания была уже заменена сроком в 25 лет и он останется жив.
***
В октябре в Шахтах появилось 182-е управление ГУПВИ и первый лагерь для немецких и венгерских военнопленных. Они сами строили себе бараки и заграждения из колючей проволоки. Численность пленных составляла тысячу человек, лагерь расположился на пустыре между поселками шахт им. Фрунзе и 10 лет ЗИ. Его специально разместили подальше и усиленно охраняли на случай попыток самосуда жителей города. Пленных стали использовать для восстановления разрушенных шахт, городских зданий и водопровода. Первая колонна, прибывшая на работу в центр города, собрала вокруг себя огромную толпу. Советские люди негодовали при виде вояк «непобедимой» армии, от рук которых погибли их мужья, братья, отцы и дети.
Из толпы выделилась агрессивная группа женщин, пытающаяся прорваться через оцепление конвоиров. Некоторые бабы взяли в руки куски битого кирпича и булыжники. Немцев пригнали восстанавливать стены разрушенного корпуса терапевтического отделения больницы, поэтому «оружия пролетариата» здесь было в избытке. Старики и мальчишки вооружались палками.
– Это вы, проклятые супостаты, убили моего мужа? – истошно кричала одна из женщин, обливаясь слезами.
– Будьте прокляты, убийцы, звери! – голосила вторая – смерть найдете сейчас на нашей земле….
Вторая женщина неожиданно для конвоиров бросила камень и попала в лицо пленному фашисту. Булыжник угодил в лоб, разбил немцу нос, из которого обильно хлынула кровь. К женщинам присоединились старики и мальчишки, ситуация грозила выйти из-под контроля. Конвой не ждал такой буйной реакции на появление пленных немцев в городе и в первые минуты растерялся, не зная, что предпринять.
– Граждане! Требую немедленно разойтись! – закричал опомнившийся командир конвоя.
Толпа не слышала предупреждающий крик, лейтенант вытащил из кобуры пистолет ТТ и выстрелил в воздух. Но никто не обращал внимания на его выстрел, народ с искаженными от злости лицами прорвал оцепление и уже некоторые старики били пленных палками. Немцы были смертельно испуганы, они, уклоняясь от ударов палок, пригибались, садились на корточки в кружок лицами друг к другу и закрывали головы обеими руками.
– Мутер! Ес ист нихт ихь! – послышалось из толпы пленных.
Но разъяренные люди не понимали немецкого языка, им казалось, немцы матерятся по-своему, и это приводило толпу в еще большую ярость. Тогда лейтенант приказал нескольким конвоирам дать автоматную очередь в воздух. Солдаты выполнили приказ и только после этого люди остановилась. Женщины, старики и мальчишки с удивлением и непониманием смотрели на конвоиров, защищавших от них пленных немцев.
– Ты что же это сынок, немчуру защищаешь? – громко спросил у лейтенанта один из стариков, – они наших сынов, внуков убили, а ты вступился за этих выродков….
– Мне приказано не допускать расправы над пленными! – кричал лейтенант, – и я не допущу! Разойдись мигом от колонны!
– Это кто же тебе приказал? – кричала разъяренная женщина, – может Гитлер ихний?
– Если хотите знать, это товарищ Сталин приказал обращаться с пленными по-человечески! – убеждал лейтенант.
– А не врешь, сынок? – сомневался один из стариков, – где энто ты видел товарища Сталина?
– Есть такое постановление правительства! – кричал лейтенант, – кто не знает этого, тому я не обязан его зачитывать! Разойдись немедленно!
Поглядывая на лейтенанта с недоверием, женщины начали расходиться, за ними потянулись старики и мальчишки. Пленные немцы с благодарностью смотрели на лейтенанта. Среди них нашлись те, кто знал русский язык, и они быстро переводили слова лейтенанта соотечественникам. Инцидент был исчерпан, но опасность расправы с пленными сохранялась. Когда об этом случае доложили Шибаеву, он приказал подготовить специальный материал и опубликовать его в газете.
Присутствовавший на бюро горкома начальник Шахтинского горотдела НКВД подполковник Савин проинформировал Шибаева, что у него имеется циркулярное письмо, подписанное Берия о том, чтобы в советских газетах не было никакой информации о работе в СССР военнопленных немцев. Это оказалось закрытой темой, но что делать, если в городе мог повториться подобный инцидент? И Василий Филимонович ограничился устным распоряжением, чтобы руководители каждого предприятия города разъяснили своим коллективам о недопустимости попыток расправы с военнопленными немцами.
На утреннем наряде Стародубцев выступил с таким разъяснением перед сменой. Стены здания конторы шахты уже восстановили, даже крышу подлатали, но внутри общая нарядная выглядела, как после обстрела. Ремонт бани до сих пор не могли закончить, да и не спешили это делать, воды все равно не было. Шахтинская ГРЭС пустила в работу первый турбогенератор, а несколько дней назад на шахте подключили полученный с Урала трансформатор и подали напряжение в шахту и компрессорную. Теперь в лаве работали врубмашины, отбойку вели пневматическими молотками и в общей нарядной горела лампочка.
– А чего их бить, они же безоружные! – высказался Павел после выступления Стародубцева, – а вот заставить их ремонтировать все, что ими разрушено надо!
– Я об этом только что хотел сказать, – оживился Стародубцев, – через пару-тройку дней нашей шахте дадут немцев для работы в лаве. Вчера на совещании в тресте распределяли рабсилу. Кроме того, что пленные будут восстанавливать разрушенные дома в городе и водопровод, на самом верху было решено использовать их на производстве и в шахтах. К нам ежедневно из лагеря будут гонять шестьдесят человек, целых две бригады.
– А как же охрана? – недоумевал Михаил, – немцы же могут удрать! Да и в шахте диверсию устроить….
– Охрана будет с ними постоянно, – информировал Стародубцев, – да и бежать им некуда! После Курской битвы этим летом, немцы окончательно поняли, что война проиграна! Настроение у пленных упадническое и если из них кто и харахорится еще, то это эсэсовцы, потому что они фанатики….
– Это что же получается, конвой с бригадой немцев в шахту будет опускаться? – спросил Павел.
– Да, два конвоира с автоматами, один на верху лавы, другой внизу, – подтвердил Стародубцев, – вот только десятник должен быть наш! Так решили на вчерашнем совещании.
– А как же с ними разговаривать? – недоумевал Михаил, – у нас нет десятников, знающих немецкий язык.
– Среди пленных есть свои переводчики, – уверял Стародубцев, – поэтому в каждой бригаде будет по толмачу. У нас на шахте, как раз не хватает двух бригад, чтобы закрыть все смены. И я прошу Михаила и Павла быть десятниками в немецких бригадах….
– Ну, ни хрена себе, – не сдержался Михаил, – начали за здравие, закончили за упокой…. А на моем месте, кто будет работать?
– Командир, а ты не боишься, что я пленных немцев могу прикончить невзначай, – пошутил Павел, – помнишь, как на фронте ты говорил однажды: «…лишние „языки“ без надобности»?
– Ребята! – обратился Стародубцев к Михаилу и Прохорову, – ну, кого мне просить? Вы сами понимаете, что это не моя прихоть…. Вместо Михаила десятником будет машинист врубовки Юра Крюков, а его помощница Катя поработает на врубмашине пока одна. Тебя, Павел, думаю, Нина заменить сможет.
– Баба-десятница? Это как, седло корове? – выкрикнул кто-то из угла, – ей мужика хорошего надо, чтобы не сбесилась….
– Нина работала в бригаде Михаила на Красина, – поддержал Стародубцева Воронин, – и дело шахтерское знает лучше любого мужика, который прячется по углам….
– Не надо меня защищать, – крикнула Нина, выходя к центру, – я сама отвечу, вот только посмотреть хочу, кто это кукарекает? Выйди из укрытия герой!
– Он боится! – хохотал Антон, работавший десятником на западном уклоне, – этот дед помнит Нину со времен, когда на Красина все купались в общей бане, и он врезался лбом в деревянную перегородку…. Просил, чтобы Нина ему своей мочалкой спину потерла!
Смена дружно рассмеялась, все знали эти байки про общую баню на шахте Красина, а дед, его звали Никита, не рад был своей несдержанности. Он присел на корточки, чтобы его не было видно, и курил самокрутку махорки, выпуская дым вверх. По этому запаху все знали, что здесь прячется дед Никита, он один на шахте курил махорку.
– Ну, вот! – смеялся Антон, – испарился дед Никита, один дымок остался….
Спустя день, к первому наряду на шахту пригнали военнопленных. Для их работы накануне провели небольшую реорганизацию, бригаду Павла, десятником который теперь стала Нина, перевели на другое крыло уклона, чтобы две бригады немцев работали в одной лаве. В первую смену с пленными должен был работать Михаил, а во вторую Павел. Бригаду немцев численностью в тридцать человек до ствола шахты сопровождали четверо конвоиров с овчарками немецкой породы. Двое из них с собаками остались на территории, а два конвоира должны были опускаться в шахту вместе с пленными.
Вся смена собралась во дворе посмотреть на европейскую рабсилу. Женщины удивлялись, что среди пленных не видно неопрятных мужчин. Все немцы были чисто выбриты, одеты в старую военную форму, на ногах сапоги, а на головах солдатские кепи. Среди них выделялись мужики высокого роста, коротко стриженные, взгляд самоуверенный, даже наглый. Эта категория явно принадлежала к эсэсовцам и держалась обособленной четверкой. Они осматривали собравшихся, указывая пальцем на их одежду, что-то бормотали по-своему и откровенно смеялись.
Немцы стояли в шеренгу, конвоиры с автоматами ППШ расположились по краям и ждали указания Стародубцева. Он и Михаил, пристально всматриваясь в лица пленных и обращая внимание на физическое состояние каждого, молча обходили строй. Михаил явно был чем-то недоволен, он шептал себе под нос матерные выражения, и его испорченное настроение встревожило Стародубцева.
– Ну, вот, Миша, это теперь твои работяги, – сказал Стародубцев с иронией, чтобы поднять Михаилу дух, – принимай! …И, как говорится, эксплуатируй. Ты чего расстроился?
– Невезучий я, – сетовал Михаил, – на шахте Красина бабской бригадой командовал, здесь немцами, на хрен бы они мне упали….
– Миша, некому больше поручить их, – убеждал Стародубцев, – ведь абы кому этих фрицев доверить нельзя, только опытным горнякам.
– А они могут работать в шахте? – спросил Михаил, – кто-то должен стать с утра за врубовку, да и отбойными молотками нужно уметь….
– Ты главное не дрейфь, – советовал Стародубцев, – их предварительно отбирали для работы в шахте еще во фронтовом лагере. Как мне рассказывали, они сами рвались на работу и здесь собрали всех немецких горняков. В Шахтинском лагере содержатся пленные двух специальностей – строители и шахтеры. Я тоже опущусь с тобой в лаву, интересно посмотреть, как работают европейские горняки.
– Это европейские говнюки, – бурчал Михаил, – пустить бы их всех в расход….
– Это десятник для немцев, – представил Стародубцев конвоирам Михаила, – его распоряжения выполнять, как мои!
– А как спускать их в шахту? – озадаченно спросил Михаил, – в клеть половина бригады не сядет, придется тремя ходками, а конвоиров только двое….
– С первой частью спустится один из конвоиров, – сказал Стародубцев громко, чтобы автоматчики слышали его, – со второй опускаемся мы, а с последней частью бригады спуститься второй автоматчик! Поняли, ребята?
– Так точно! – по-военному ответили оба конвоира, – поняли товарищ заведующий шахтой!
Неделей раньше на «Красненькую» из Челябинска привезли два десятка аккумуляторных шахтерских ламп и в первую очередь обеспечили ими заведующего, главного инженера и десятников. Часть этих ламп предназначалась для конвоирования пленных немцев по шахте. Все остальные горняки пока должны были работать с бензиновками. Получая их в ламповой, немцы с удивлением рассматривали эти светильники и откровенно хохотали, перебрасываясь фразами между собой. В ламповой поднялся гам, и это взбесило Михаила так, что он побагровел от злости.
– Слушай мою команду, фюреры хреновы! – громко закричал Михаил, – смеяться будете в Берлине своем, а здесь молчать мне, суки нацистские!
Пленные быстро прекратили веселье, а к Михаилу подошел немолодой уже немец и представился на ломанном русском языке.
– Гхерр десьятник, – сказал немец, – я будет перевод с русский делать…. Но я не мочь говорить им суки!
– Тогда скажи, кобели, если суки не подходят! – отрубил Михаил, – и чтобы я больше не слышал от тебя слова «гхерр»!
– Почему? – удивился немец.
– «Гхерр» по нашему означает член – сердился Михаил, – а за это у нас в морду бьют! …Тебя-то как зовут?
– Я есть Ганс! – ответил немец, – а Вы есть Михаил?
– Да, – коротко бросил Михаил, – можешь обращаться ко мне по имени. Только вот я смотрю, ты переводишь хреново….
– Что есть по-русски «хреново»? – недоумевал Ганс.
– Это значит хуже, чем плохо! – ответил Михаил.
– Шлиммер аль шлехт, – произнес Ганс, запоминая слово – хре-но-во!
– Хватит азбуку зубрить, – скомандовал Михаил, – все организованно идем к стволу!
Стародубцев с улыбкой посмотрел на Михаила и первым двинулся к выходу. Следом шел конвоир с автоматом, после них немцы, выстроившиеся в колонну по два и замыкающий автоматчик. Женщины, работающие в ламповой при виде этой колонны, дружно рассмеялись. Создавалось впечатление, что это Стародубцева с Михаилом конвоируют немцы.
– Спускайтесь первыми и ждите нас у ствола, – приказал Михаил, когда левую клеть заполнила первая группа.
Переводчик что-то проговорил на немецком языке, и пленные дружно кивнули головами. Михаил со Стародубцевым и второй группой пленных вошли в правую клеть, когда она остановилась на нулевой отметке. В клети было тесно, и Михаил почувствовал себя некомфортно в окружении немцев. К его удивлению от кого-то из пленных пахло одеколоном.
– Они еще и одеколонятся в плену? – удивленно спросил Михаил, – как в санатории, мать иху…. Откуда у них одеколон?
– Я лично не знаю, – ответил Стародубцев, – бритвы у каждого из них есть, это точно! Уж слишком лояльно относится к ним наше командование….
– Но вот купаться после шахты им будет нечем, как и нам, – злорадствовал Михаил, – мы-то хоть дома из колодца обмоемся….
– А может у них в лагере баня есть? – предположил Стародубцев, – видишь, какие ухоженные мать их фрау нихай….
– Баня может и есть, – рассмеялся Михаил, – да воды в ней ни хрена нет!
Клеть остановилась под стволом и сигналистка открыла ограждение. Михаил вышел из клети и сразу увидел первую группу пленных опустившуюся ранее. Немцы стояли с зажженными бензиновыми лампами, а конвоира с аккумуляторной не было видно. Михаил посветил своей лампой на пленных и вскоре навел луч в лицо автоматчику.
– А ты почему лампу не включил? – спросил у него Михаил, – я уж думал, грохнули тебя немцы.
– Так я заряд аккумулятора экономлю, – ответил конвоир.
– Включай, – приказал Михаил, – его на две смены хватит. Лампы новые, недавно из Челябинска привезли….
Конвоир тут же включил лампу и обвел светом немцев, убеждаясь, что все на месте.
– А ты работал когда-нибудь в шахте? – спросил конвоира Михаил, – я забыл задать этот вопрос на-горах.
– Конечно, работал, – заверил конвоир, – иначе меня сюда не послали бы! Нас для этого специально отбирали.
– Где работал? – спросил Стародубцев, – и почему тебя по приказу на восстановление шахт не отправили? Вот меня, например, полгода назад, как только освободили Шахты, так сразу с фронта – сюда!
– Я работал в Кемерово, – ответил конвоир, – мы же в ГУПВИ служим, а на него не распространялся этот приказ.
Спустилась третья группа с конвоиром. Михаил приказал выстроиться гуськом по одному и, чтобы сзади шли автоматчики с аккумуляторными лампами, освещая дорогу пленным, а они со Стародубцевым пойдут впереди. Немцы шли по штреку молча, а переводчик Ганс следовал за Михаилом и заучивал вслух новые для него русские слова.
– Десьятник Михаил, что есть по-русски Ке-ме-ро-во? – спросил он на ходу.
– Город в Сибири! – ответил за Михаила Стародубцев.
– Это там, где вашему Гитлеру тюрьму приготовили, – шутил Михаил, – у него там сопли быстро замерзнут….
– Гитлер капут! – громко произнес Ганс, – война капут, Муссолини капут….
– Это ты сейчас раскапустился, – начал сердиться Михаил, – а в сорок первом вы все кричали «Хайль»…. У нас в городе в ствол шахты Красина живьем людей сбрасывали, я своими глазами видел!
– Это делать гестапо! – кричал Ганс, – я сольдат, я никого нихьт эршиссен, – и тут же поправился – не расстрелять!
– А эти четверо мордоворотов, что особняком держатся? – спросил Михаил, – эсэсовцы?
– Я не знать, – отвечал Ганс, – все кто есть плен, отказаться от принадлежать СС, документ об этом нет….
– Их по рожам и без документов видно! – злобно сказал Михаил, – они кто по специальности?
– Они есть мастер, …забой, молоток уголь…, – пытался объяснить Ганс.
– Хватит трендеть, – прервал его Михаил, – мы называем таких специалистов навалоотбойщиками. Это хорошо, сейчас посмотрим, какие они мастера, а ты передай им на досуге, чтобы вели себя дружелюбно и не зыркали, как звери, иначе их отправят назад во фронтовой лагерь!
Подошли к уклону, на котором находились добычные лавы. Лебедка, осуществляющая откатку по уклону, была разобрана, ее электродвигатель выдали на-гора для просушки, а у разобранного редуктора возились два электрослесаря. Временно для подъема вагонеток по уклону использовали ручной ворот, приспособленный для вращения выходного вала, а по коренному штреку сцепки груженых вагонеток гоняли вручную до самого ствола. Здесь нужно было оставить двенадцать человек из состава бригады, и Михаил вопросительно посмотрел на Стародубцева.
– Как их без конвоя здесь оставить? – спросил он.
– Пусть один из автоматчиков остается здесь и контролирует откатку по уклону до самого ствола, – распорядился Стародубцев, – а второго конвоира оставим на сопряжении уклона с верхним штреком. Если кто-то из них предпримет попытку сбежать, то на сопряжении с уклоном он их встретит. Первый же будет контролировать откатку вагонеток по коренному штреку и в случае чего, дальше ствола никому не уйти.