Анахронизм

– В какой-то степени, вы правы, Вячеслав Владимирович, – согласился Таунберг, – и наша задача, как раз и заключается в том, чтобы определить эту степень.

– Понятно, – улыбнувшись, сказал он. – Меня сюда поместили для того, чтобы вы определили состояние моего психического здоровья, в смысле вменяемость. Верно?

– Всё правильно, Вячеслав Владимирович, очень хорошо, что вы всё понимаете.

«Врёт. На этом можно заканчивать разговор, – подумал он, теряя к беседе интерес, – этот старый лис, так и будет ходить вокруг да около, рассказывая и объясняя то, что даже ребёнку понятно. Он проговорился в самом начале беседы, не ожидав, с чего я начну, но сейчас подстроился под разговор, и навряд ли скажет ещё что-то интересное. Ясно одно. Меня сюда поместили не только для того, чтобы изолировать на время следствия и фальсификации доказательств, но и для того, чтобы сделать психом, оставив здесь надолго. Возможно, даже навсегда.

Вообще история с переживаниями полицейского, что я сбегу – это полная чушь. Ему достаточно было привести меня к следователю, тот бы оформил мне арест и отправил в изолятор временного содержания. Пока бы я сидел в ИВС под присмотром, полицейский подготовил бы все необходимые документы, думаю, что у него всё на мази, для помещения меня в следственный изолятор. Ну, а дальше дело техники, уверен, что у них отработанная схема. Здесь, что-то другое и явно полицейский с этим светилом судебной медицины заодно.

К тому же, чтобы вывести этого старого лиса на чистую воду, нужно продолжать беседу, имея светлую голову, а меня от этих чёртовых препаратов накрывает всё сильнее и сильнее. Ещё чуть и я начну перед ним слюни пускать».

– Вячеслав Владимирович? Вы меня слышите? – позвал его Таунберг. – Вячеслав Владимирович?

– Да-да, – вынырнув из раздумий, отозвался он, – извините, Арнольд Исаакович, до сих пор не могу привыкнуть к действию препаратов. Такое чувство, что вместо мозга, застывающий студень, не приспособленный к умственной деятельности.

Таунберг, сделав серьёзное лицо, сказал:

– Ко мне рано утром заходила, Варвара – это в вашем отделении, – так вот она мне сказала, что вы жаловались на препараты. Я и ждал вас именно с этим вопросом.

– Да, – сказал он, чувствуя, что голова начинает кружиться всё сильнее, а слова Таунберга долетают до него, как будто бы издалека. – Если честно, Арнольд Исаакович, я не понимаю, зачем они мне нужны? Вы ещё не поставили мне точный диагноз, но уже назначили курс, каких-то препаратов, от которых меня постоянно мутит.

На этот раз Таунберг не стал тянуть с ответом, потому что был готов к его вопросу:

– Поймите, Вячеслав Владимирович. В документах, переданных нам, во время вашего поступления из больницы, где вы проходили лечение от воспаления лёгких, указанно, что у вас устойчивая амнезия. Вы ведь не можете пояснить, как оказались на стройплощадке ночью в такой жуткий мороз совершенно голым?

– Нет, – ответил он, понимая, что если расскажет правду, сомнения в том, что он псих отпадут сами собой.

– Помимо этого, – продолжил Таунберг разъяснения, – у полиции есть все основания подозревать вас в совершении противоправных деяний, за которые уголовным кодексом предусмотрено наказание в виде лишения свободы.

– Каких?

– Извините, Вячеслав Владимирович, но я не имею права говорить вам этого. Вы это обсудите с представителем правоохранительных органов, с которым у вас обязательно состоится беседа.

Подумав, он спросил:

– Ну, хорошо, а препараты-то тут причём? Разве нельзя обойтись без них? У меня от них головокружения и тошнота.

– Увы, – разведя руки в стороны, сказал Таунберг, – это побочный эффект. Не переживайте, через несколько дней организм подстроится под препараты, и это пройдёт. Что касается вашего вопроса – можно ли обойтись без них? Отвечаю – нет, нельзя. Вы, Вячеслав Владимирович, подозреваетесь в совершении преступления, а учитывая, выше сказанное, есть основания полагать, что у вас могут быть проблемы с психикой. Вы не единственный в отделении. С вами в палате находятся другие пациенты и персонал, и я не вправе подвергать их опасности.

– Да я вроде бы не буйный, – сказал он, чувствуя, как веки, наливаясь свинцом, начинают потихоньку наползать на глазные яблоки.

– В этом всё и дело, Вячеслав Владимирович, что вроде бы, – многозначительно сказал Таунберг. – Вы здесь всего лишь вторые сутки, а на вас уже поступила жалоба от персонала. Предыдущая смена санитаров пожаловалась, что вы создали конфликтную ситуацию, мешая им исполнять их служебные обязанности. Что вы на это скажете, Вячеслав Владимирович?

Сделав удивлённое лицо, на котором можно было прочесть, что он понятия не имеет, о чём идёт речь, он сказал:

– Понятия не имею, о чём вы, Арнольд Исаакович? Алексей и Павел – это два замечательных человека с добрыми отзывчивыми душами. Разве с такими можно поссориться? При всём желании не получиться.

Таунберг, нахмурившись, сказал строгим голосом:

– Я понимаю, Вячеслав Владимирович, что вы утрируете в данном случае, потому что хорошо знаю вспыльчивый характер Алексея. Но хочу вам сказать, что просто так он конфликтовать ни с кем никогда не будет. Вообще санитары давно работаю в лечебнице и оба на хорошем счету. Как руководитель учреждения я обязан реагировать на подобные происшествия. С санитарами я обязательно проведу разъяснительно-профилактическую беседу, а вот вас я должен наказать за нарушение режима в специальном отделении учреждения. Учитывая то, что вы здесь новенький, на первый раз ограничимся предупреждением, но впредь, я прошу вас, чтобы подобного не повторялось. Вы меня поняли, Вячеслав Владимирович?

– А что с Игорем? – не ответив на вопрос Таунберга, спросил он. – Этот дегене… в смысле санитар, который у вас здесь на хорошем счету, обещал его наказать. Он разве имеет на это право?

Таунберг, нахмурив свои кустистые старческие брови, недовольно произнёс:

– С Игорем всё в порядке. После того, как его вымыли и переодели, ему сделали необходимые процедуры и вернули в палату. А наказать его, как и любого другого пациента, никто не вправе без моего ведома и приказа. Как мне передали, именно из-за него и произошёл конфликт. Это правда?

– Угу, – буркнул он.

Таунберг, вздохнув, сказал:

– Поймите, Вячеслав Владимирович, при лечении пациентов, психическое здоровье которых находится в тяжёлом состоянии, как например, у Игоря, приходится искать к каждому индивидуальный подход, иногда нестандартный. С кем-то нужно грубее, с кем-то нежнее. Кого-то похвалить, кого-то раскритиковать. Это очень сложный и трудоёмкий процесс. Человеку, который никогда не принимал в этом участия, может показаться, что действия персонала не логичны, вредны или даже опасны в отношении пациентов, но это не так.

Посмотрев на Таунберга, как на идиота, несущего откровенную ахинею, он усмехнулся и сказал:

– Ну, если издевательства в отношении пациентов – это методы лечения, а садисты – это лучшие работники, в таком случае мне можно не переживать и спать спокойно, ведь моё психическое здоровье в надёжных и опытных руках.

Вячеслав Владимирович, вы преувеличиваете.

– В чём именно, Арнольд Исаакович? – раздражённо сказал он. – В том, что парень промучился всю ночь, боясь сходить в туалет, и обгадился под утро в постель? Так эти Лёша и Паша, два дегенерата made in Russia, и запретили ему вставать и идти в туалет, пугая наказанием с постановкой в какой-то страшный угол. Страдания больного человека – это и есть ваш передовой прогрессивный метод?

– Вячеслав Владимирович, ещё раз повторяю, что вы преувеличиваете, – скептическим тоном сказал Таунберг. – Я уверен, что всё было не так, как вы здесь обрисовали в жутких тонах. Вы знаете, на почве чего у Игоря развилась шизофрения?

– Нет-нет, Арнольд Исаакович, – подняв руки вверх и, выставив ладони перед Таунбергом, воскликнул он, – увольте! Я не хочу вновь слушать эту жуткую историю.

– Так вы с ней знакомы? – удивлённым голосом сказал Таунберг. – Быстро же вы адаптировались к местным источникам информации. Тогда вы должны знать, что нам приходится добавлять Игорю в еду слабительное, чтобы заставить его сходить в туалет. Поймите, вне зависимости от того разрешали или не разрешали санитары вставать ему ночью в туалет, он всё равно бы продолжал терпеть. У него фобия, он в принципе боится ходить в туалет, как по маленькому, так и по большому. Он отказывался принимать пищу, падая в голодные обмороки, поэтому мы кормили его с ложечки, буквально заталкивая в него еду, чтобы он не умер с голоду. Он больше месяца не ходил в туалет по большому, терпя до слёз из последних сил, от чего у него несколько раз было отравление крови продуктами переработки кишечника. Несколько раз приходилось удалять из анального отверстия ссохшуюся пробку, мешавшую проходу фекалий. Игорь – это наша давняя проблема. Если бы не мы, Вячеслав Владимирович, его вообще уже бы не было на этом свете.

Слушая то, что ему рассказывал Таунберг, он в очередной раз испытал жалость к Игорю, и очень слабое, еле-еле заметное чувство вины перед санитарами, которым приходилось смотреть на весь этот ужас и участвовать в нём почти каждый день. Он вновь с горечью подумал, что лучше бы он находился в обычном СИЗО, чем в этом дурдоме, где каждый день его психическое здоровье всё ближе и ближе подходит к краю бездонной пропасти.

– Извините, Арнольд Исаакович, – сказал он сдавленным голосом, – я не думал, даже не догадывался, что всё может быть настолько серьёзно. Я постараюсь, чтобы такого больше не повторилось.

– Вот и хорошо, Вячеслав Владимирович, что вы осознали то, что были не правы, – наставительным тоном произнёс Таунберг. – При этом со своей стороны я вам обещаю, что ещё раз проведу беседу воспитательного характера со своими подчинёнными.

– Хорошо, – сказал он, понимая, что разговор окончен.

– Раз у вас более нет ко мне вопросов, Вячеслав Владимирович, – вставая, сказал Таунберг, – разрешите мне заняться насущными проблемами этого учреждения и его обитателей. Если вы, конечно, не против?

– Нет-нет, что вы? – сказал он, поднимаясь со стула.

– Не переживайте по поводу препаратов, Вячеслав Владимирович, – сказал напоследок Таунберг, провожая его до двери, – через пару дней действие побочки завершиться, и вы почувствуете себя намного лучше.

– Надеюсь, – сказал он, вымучив на лице улыбку.

Открыв дверь, Таунберг позвал санитара:

– Антон!