Уходящие в вечность

Пусть никогда не будет войн

И вновь он приехал в Санкт-Петербург. Последний из дееспособных ветеранов 215-й немецкой пехотной дивизии, к оторые год из года с начала 1990-х посещали места своих боев под Ленинградом. Йозефу Вайденленеру, баварцу и страховому агенту из деревушки Биберах, 85 лет. В отличие от большинства своих сверстников, он все еще сохраняет подвижность, не дает седеть своим волосам, поскольку красит их в черный цвет, не обходит он вниманием и прекрасный пол.

В 215-й дивизии, воевавшей под Ленинградом, где Вайденленер был связистом при штабе 380-го пехотного полка, его считали счастливчиком. За всю войну он был лишь два раза контужен и легко ранен в руку. Избежал он и плена, в отличие от многих своих однополчан, которые долгие годы провели в русских лагерях. В ветеранском союзе дивизии он выполнял функцию своеобразного разведчика: ездил с начала 1990-х годов, после того как рухнул железный занавес, в пробные поездки по местам боев под Санкт-Петербургом.

Из всех немецких соединений, блокировавших Ленинград, 215-я пехотная дивизия, где служил Йозеф Вайденленер, пожалуй, ближе всего подошла к городу. По существу она находилась в его южном предместье. Название этой местности уже исчезло с современных карт, а на земле зарубцевались все раны войны. Тогда эту территорию называли Урицком, в честь известного сподвижника Ленина. Сегодня – это район железнодорожной станции Лигово. Немцы ориентировались на советские карты того периода, поэтому и данный район тоже именовали Урицком. На этот раз Вайденленер попросил привезти его к тому месту в бывшем Урицке, где летом 1942 года размещалась позиция роты, к которой он был приписан. Глядя на современные высотные здания и оживленный транспортный и людской поток, трудно было представить себе, что здесь 70 лет назад шли бои. Однако это подтверждала привезенная Вайденленером «История 215-й пехотной дивизии». В ней были представлены также карты и схемы. Поэтому привязку к сегодняшнему времени сделать было не так уж и сложно, так как ориентиром по-прежнему служила железнодорожная линия и здание вокзала с надписью «Лигово». Вайденленер уверенно повел меня к туннелю под железной дорогой, через который одна за другой следовали автомашины.

«Здесь летом и осенью 1942 года был оборудован командный пункт нашего 380-го гренадерского полка, – рассказывал Йозеф. – Я там дневал и ночевал, хотя иногда меня заставляли выдвигаться передовым наблюдателем к русским позициям».

Вайденленер подтвердил это затем записью, сделанной в музее, который оборудован в храме святых мучеников Адриана и Наталии. Он находится в Старопаново, близлежащем населенном пункте, который примыкает к Лигово. В войну здесь проходила линия фронта. Тогда остатки стен церкви служили укрытием немецким солдатам. Возможно, именно поэтому союз ветеранов 215-й дивизии, внес значительную сумму на возрождение церкви Адриана и Наталии. Впрочем, правильнее было бы говорить о строительстве нового здания, так как старинная церковь была уничтожена войной. Сейчас здание уже полностью выстроено на народные пожертвования. Его золотой купол виден издалека, когда следуешь по кольцевой автодороге по направлению к Таллинскому шоссе.

Вайденленер написал несколько слов в Книгу памяти, выставленную в музее при церкви, и попросил, чтобы рядом был представлен русский перевод. Вот эта надпись: «Я, Йозеф Вайденленер, солдат 13-й роты 380-го полка 215-й пехотной дивизии воевал здесь. Хотел бы выразить глубокую скорбь по своим погибшим боевым товарищам. Я скорблю также и по погибшим русским солдатам. Пусть никогда больше не будет войн».

Йозеф Вайденленер скончался в 2012 году.

Два букета гвоздик

Первый букет Рольф Дорндорф сразу же понес к советскому воинскому мемориалу. Нагнувшись, я стал читать фамилии похороненных здесь бойцов. Среди погибших солдат был известный поэт Великой Отечественной войны Георгий Суворов, освобождавший Сланцы в 1944 году.

Второй букет Дорндорф хотел положить отцу, который лежал на бывшем кладбище немецких военнопленных. Но мы пока не знали, где находится это место. В 1945 году бывшие солдаты вермахта восстанавливали разрушенный войной поселок Сланцы. Часть из них, в том числе 42-летний Адольф Дорндорф, остались здесь навечно. Через шестьдесят с лишним лет сын, почти вдвое уже переживший отца, нашел в России город, где тот был похоронен. Искать по-настоящему он начал десять лет назад, выйдя на пенсию. Обратился с запросом в российский Красный Крест. Получил ответ, что Адольф Дорндорф скончался в декабре 1945 года от заражения крови в лазарете лагеря в Сланцах. После чего младший Дорндорф окончательно утвердился в желании отправиться в неведомую ему Россию. Он пообещал это матери перед ее смертью. Она умерла в 92-летнем возрасте, до последнего вздоха надеясь получить хоть какую-то информацию о своем муже.

А дальше поиски пошли по линии «народной дипломатии», где везение и случай сопутствуют друг другу. Мужская половина деревушки Замс, где проживает Дорндорф, традиционно по воскресеньям встречается на посиделках в местном трактире. Там они дают себе небольшую разрядку после напряженного крестьянского труда. За разговорами выяснилось, что не так давно один из жителей побывал в Санкт-Петербурге. Он изъявил желание помочь Дорндорфу, сообщив, что петербуржец, который его сопровождал в поездке по местам боев в Приладожье, достаточно успешно помогает немцам в розыске солдатских могил. Так установился мой первый контакт с Дорндорфом.

Признаюсь, что вначале я был озадачен просьбой немца, поскольку никакими данными не располагал. Но вспомнил, что в Петербурге живет удивительный человек – Венедикт Бем. С начала 1990-х годов он плодотворно ведет поиски захоронений немецких военнопленных. Мы уже давно помогаем друг другу, обмениваемся информацией, участвуем в акциях по примирению между организациями и отдельными гражданами России и Германии. Бем действительно оказался незаменимым помощником в этой истории, передав мне ксерокопию сведений из Особого архива Главархива СССР, касающихся лагеря в Сланцах. В Москве ему удалось даже получить доступ к плану этого немецкого захоронения, который он затем и перерисовал.

Когда Рольф Дорндорф прилетел в Петербург, я сразу же познакомил его с этими документами. Сидя в одном из питерских кафе, мы обсуждали план нашей предстоящей поездки в Сланцы. Для немца в России многое было в диковинку. Больше всего его, как деревенского жителя, потрясли не сокровища Эрмитажа, а наше питерское метро, вернее, «его глубина и огромный поток людей, беспрерывно снующих в различном направлении».

Несколько раз он повторил эту фразу уже в автомобиле, когда на следующий день мы отправились в Сланцы. По дороге Рольф все считал коров и лошадей и огорчался, что их так мало на огромных полях под Петербургом. Мы сошлись во мнении, что сегодня сельское хозяйство представляет головную боль для многих стран. Выяснилось, что сам Рольф несколько лет назад отдал свои пахотные земли в аренду, поняв, что ему не выдержать конкуренции с более крупными фермерскими хозяйствами. За разговорами мы не заметили, как въехали в бывший шахтерский поселок Сланцы, который сегодня стал городом с населением 45 тысяч человек и районным центром. На въезде нас встретил огромный рекламный щит с надписью: Heidelbergzement, то есть «Цемент из Гейдельберга». Рольф как-то сразу оживился, видимо, осознав, что здесь, в Сланцах, работают его соотечественники.

Мы сразу же направились в местный краеведческий музей. Оказалось, мы не первые, кто интересуется немецким лагерем военнопленных в Сланцах. В 1991 году один из бывших заключенных посетил места своей военной молодости. Вернер Шютце, как написано в сланцевской газете «Знамя труда», «с теплотой вспоминал не только бывшего коменданта лагеря, подполковника, который относился к пленным немцам по-человечески, но и простых русских людей, с которыми вместе восстанавливал разрушенное войной».

Работники музея любезно провели нас к бывшему немецкому кладбищу. Сегодня это просто пустырь на кочковатой местности. Здесь Дорндорф и положил свой второй букет в память об отце.

Оказалось, что находится бывшее немецкое захоронение совсем рядом с краеведческим музеем у строящейся церкви в память о Серафиме Саровском. Мы выслушали волнующий рассказ о создании в 1960-е годы неподалеку отсюда советского воинского мемориала. С раннего утра и до темноты на грузовиках с открытым верхом через весь город нескончаемой колонной везли тогда гробы с останками восьми с половиной тысяч наших солдат. Стар и млад плакали, не стыдясь своих слез, глядя на это. Рассказали нам также и о немецком кладбище, где было не меньше трехсот деревянных крестов. Размещались немецкие военнопленные в двух каменных домах, единственных из тех, что уцелели после освобождения города советскими войсками. Мы обратили внимание, что слева от бывшего немецкого захоронения возвышался большой камень с памятной табличкой. Это памятный знак жителям Сланцевского района, погибшим в Афганскую и Чеченскую войны.

Как-то незаметно наш разговор перерос в дискуссию о перспективе дальнейшего обустройства этого участка местности. Подумалось, что здесь мог бы возникнуть уникальный комплекс, объединяющий памятью о войнах три объекта: советский воинский мемориал, захоронение немецких военнопленных и памятный знак сланцевским парням, ушедшим из жизни в Афганистане и Чечне. Их всех, как жертв военных конфликтов, могла бы сблизить строящаяся поблизости церковь святого Серафима Саровского. По окончании строительства она стала бы осенять их своим крестом. Люди посещали бы ее, идя мимо военных могил, задумываясь о трагических последствиях войн.

Зандбостель – памятник советским военнопленным

Чем примечательна маленькая деревушка Зандбостель, находящаяся в 60 километрах западнее Гамбурга? В Германии о ней знают многие, у нас – единицы. На первый взгляд, все в ней мирно и очень мило: старинные дома, высокие деревья и аккуратно подстриженный кустарник. И только тот, кто пристальнее всмотрится в этот мирный уголок, заметит, что на окраине деревушки, между красивыми деревьями-великанами, нашли свое упокоение десятки тысяч людей.

«На унылой болотистой пустоши, над которой круглый год льют дожди, висят туманы или свистят морские ветры, в 1939 году был организован лагерь для военнопленных» – так описывается это место в книге «Шталаг-ХВ Зандбостель», вышедшей третьим изданием в Германии в 2003 году. Его первыми узниками стали захваченные в плен поляки. По мере вторжения нацистов в новые страны расширялся и национальный состав заключенных: около миллиона человек 40 национальностей прошли за годы войны через страшные застенки лагеря. Одной из самых многочисленных групп пленных были красноармейцы.

Спустя годы бывший французский военнопленный Орест Бари вспоминал, как осенью 1941 года в лагере появились пленные красноармейцы: «Русские шли колоннами по пять человек в ряд и поддерживали друг друга, потому что никто из них не в состоянии был двигаться самостоятельно. Единственным подходящим названием им было – ходячие скелеты. Один заключенный вовсе не мог двигаться, его толкали вперед автоматом; затем конвоир ударил его штыком в спину, потом тело бросили в кузов грузовика».

В «Шталаге-ХВ Зандбостель» одновременно находились до 50 тысяч человек. После регистрации их направляли в так называемые рабочие команды для принудительных работ или перемещали в другие лагеря. Русских отправляли на самые тяжелые и грязные работы. Отношение к советским людям подтверждала особая иерархия, определявшая обращение с заключенными. На верхней ступени находились американцы и англичане, за ними следовали французы и бельгийцы, затем шли греки и сербы, на нижней ступени были поляки и последними в этой табели о рангах стояли русские.

«Шталаг-ХВ Зандбостель» был освобожден англичанами 29 апреля 1945 года. Последние военнопленные покинули его в начале июня, бараки по гигиеническим соображениям сожгли. В нескольких километрах от лагеря располагалось кладбище, на котором были погребены свыше 50 тысяч военнопленных. Сегодня на этом месте создано памятное захоронение в виде братских могил, где указаны страны, чьи граждане нашли здесь мученическую смерть.

В конце апреля 2005 года на мероприятие по случаю 50-летия со дня освобождения Зандбостеля прибыли официальные представители из Великобритании, Франции, Италии, Белоруссии, США, Италии и других стран. Но вот работников российского генерального консульства из Гамбурга, находящегося всего в нескольких десятках километров от Зандбостеля, там не оказалось, хотя именно русские военнопленные составляли наибольшее количество жертв этого лагеря. Их там покоится около 40 тысяч.

Я узнал об этом, потому что в этот момент находился в Зандбостеле у своих друзей, с которыми десять лет назад мы организовали акцию «Юные спортсмены за мир». С тех пор дружеские контакты центра «Примирение» с администрацией Зандбостеля постоянно поддерживались и укреплялись.

По возвращении в Санкт-Петербург я написал заметку, которую опубликовала газета «Аргументы и факты». В ней выражалась надежда на то, что в следующий раз, 22 июня 2006 года, в День памяти и скорби, наши дипломаты все-таки положат цветы соотечественникам, оставшимся навечно на чужбине. Несмотря на то что редакция постаралась усилить тон заметки, снабдив ее заголовком «Зажрались» в адрес наших заграничных чиновников, эффект оказался нулевым. Сообщение, полученное от бургомистра Зандбостеля, также оказалось безрадостным. С немецкой педантичностью он проинформировал, что «в 18 часов 40 минут 22 июня побывал на кладбище военнопленных. Венков и цветов у русских могил не было».

С тех пор я долгое время не мог избавиться от горького чувства, поскольку Министерство иностранных дел России, куда был переправлен ответ из Зандбостеля вместе с заметкой из газеты «Аргументы и факты», даже не удосужилось на него прореагировать. Прошло больше года. Казалось, что на этой истории поставлен крест, как вдруг из Германии мне прислали письмо бывшего солдата Герберта Бальцера, опубликованное в одном из немецких ветеранских журналов. Вот что сообщал он в нем: «По случаю Дня народной скорби (отмечается ежегодно в Германии во второе воскресенье ноября. – Ю. Л.) мы вновь возложили венок от нашей ветеранской организации на кладбище военнопленных в Зандбостеле. Сняв головные уборы, молча стояли мы у могил жертв войны. Молодые люди из Гамбурга, сопровождавшие нас, захотели осмотреть кладбище полностью. Они были приятно изумлены его ухоженностью. Одновременно не скрывали своего удивления: почему это вдруг немецкие ветераны чтят память своих бывших противников?»

Эти строчки немецкого солдата, когда-то воевавшего под Ленинградом, меня сильно обрадовали. Бальцера я знаю уже более десяти лет с тех пор, как он впервые с группой бывших немецких солдат из Гамбурга посетил петербургский Совет ветеранов. Бальцер воевал под Ленинградом в составе 290-й пехотной дивизии и ежегодно в 1990-х годах приезжал сначала с группами, а затем и в одиночку в Санкт-Петербург, чтобы проехать по местам боев и захоронений своих однополчан. Посещал он и места захоронений бывших противников. Помню, я поразился тому, как Бальцер и другие пожилые немцы, стараясь держать солдатскую выправку, застыли в минуте молчания на Пискаревском кладбище. В интервью после этого Бальцер впервые для многих петербуржцев озвучил идею немецкого покаяния за войну, развязанную гитлеровской Германией.

Акция немецких ветеранов в Зандбостеле подтолкнула меня к тому, чтобы попытаться вновь достучаться до российских государственных властей и привлечь их внимание к зандбостельскому захоронению. Требовался мудрый совет. Когда я поведал эту историю российского чиновничьего бездушия и германского покаяния писателю-фронтовику Даниилу Гранину, он порекомендовал написать письмо президенту России Владимиру Путину. Я начал было отнекиваться, мотивируя, что ему и так все пишут со всех концов России. И какое ему дело до маленького немецкого Зандбостеля?

Но Гранин настойчиво советовал все-таки направить письмо, сказав, что знает помощников президента как толковых людей.

Письмо я послал без особой надежды на успех. Какого же было мое удивление, когда в начале лета 2007 года почтальон принес мне прямо на квартиру письмо с уведомлением от представительства МИД России в Санкт-Петербурге. В нем было сообщение от генерального консула РФ в Гамбурге на мое имя, как председателя центра «Примирение», о возложении российскими дипломатами венка к памятнику советским военнопленным на территории бывшего лагеря смерти в Зандбостеле. И действительно, в российский День памяти и скорби мои зандбостельские друзья радостно сообщили, что два русских дипломата возложили цветы к памятнику советским военнопленным. Самой важной в письме российского консула оказалась следующая фраза: «Посещение захоронения в Зандбостеле включено в план контрольных поездок сотрудников по российским воинским захоронениям консульского округа. Предусмотрено дальнейшее регулярное участие в планируемых на территории лагеря в Зандбостеле возложениях венков и других памятных мероприятиях».

Вот так закончилась история, которую можно было бы назвать маленькой победой народной дипломатии.

Дитя войны из России

Иногда самые невероятные истории могут оказаться правдоподобными. Мы стоим перед добротным немецким домом в Зульцбахе, который расположен в земле Баден-Вюртемберг, и разговариваем. Мой собеседник – человек, изъясняющийся на безупречном швабском диалекте. Выглядит он очень молодо, и я не могу поверить, что ему уже 80 лет, что в двенадцатилетнем возрасте он был лихим деревенским русским парнем и не знал ни одного немецкого слова. Сейчас он с трудом подбирает русские выражения, когда я прошу его поговорить со мною на языке моих соотечественников. Он утверждает, что до недавнего времени вообще не говорил по-русски и ему пришлось для этого брать платные уроки. Я не могу поверить, что он русский. Когда прошу его подтвердить мне это, то мой собеседник задумывается и вдруг говорит, что он давно уже ощущает себя немцем. Подтверждением этому служит и немецкий язык, ставший для него родным, и швабский менталитет, который он принял безоговорочно. Более того, у него добропорядочная немецкая семья: работящая жена, трое взрослых детей, семеро внуков и уже трое правнуков. О какой принадлежности к России может теперь идти речь?

И все-таки он русский. И не только потому, что в Зульцбахе так все считают. В первую очередь это связано с тем, что он сохранил свою фамилию. В немецкой деревне его все величают «герр Васильев». Так зафиксировано и в немецком паспорте, и так написано в рекламных объявлениях его небольшой фирмы, поставляющей сантехническое оборудование и производящей ремонт теплосетей в домах.

Сегодня Алекс Васильев к тому же еще и писатель. Именно это обстоятельство и привело меня к нему. Захотелось познакомиться с человеком, который рассказал во всеуслышание свою невероятную жизненную историю, озаглавив книгу «Дитя войны из России». Книга была издана в Германии в 2009 году на его собственные средства. В ней он описывает, как двенадцатилетним мальчишкой оказался в гитлеровской оккупации под Новгородом. Жил со своим отцом и мачехой в деревне Старый Брод под Демянском. Тогда это была Ленинградская область. Отношения с отцом были сложными, тот отличался строгим характером, к тому же всецело уделял внимание своей новой семье. Алеша, так называли тогда мальчика, оказался по существу брошенным на произвол судьбы. В поисках еды он околачивался у немецкой полевой кухни, выполняя иногда мелкие поручения за кусок хлеба или тарелку похлебки. Видимо, был услужливым, потому что немецкие солдаты его заприметили и однажды предложили ему поселиться с ними, чтобы он и дальше помогал им. Так постепенно русский мальчишка превратился в сына немецкого полка. Ему справили теплую одежду из куска добротной материи, а затем было принято решение официально взять его на довольствие. Он получил не только военное обмундирование, но и стал полноправным солдатом вермахта. Ему положили жалованье около 30 рейхсмарок в месяц, оформили солдатскую книжку и выдали опознавательный жетон. У него был даже пневматический пистолетик. Но мальчик не забывал и свою русскую семью. Он договорился с немецким начальством, чтобы отца тоже взяли на работу при кухне, приносил он домой и остатки пищи из солдатского котла. Все это время немецкая 123-я пехотная дивизия, в состав которой входила медико-санитарная рота, приютившая Алекса, воевала в так называемом Демянском котле, не оставляя попыток выйти из окружения советских войск и прорваться в сторону Старой Руссы. Это удалось осуществить зимой 1943 года, и через Рамушевский коридор потянулись немецкие части. Вместе с ними отправился в путь и русский мальчишка в немецкой форме. За годы войны побывал он на Украине, съездил в отпуск в Германию с одним из немецких санитаров, затем оказался в Дании, где к тому времени расположилась медико-санитарная рота – единственное, что осталось от разбитой немецкой дивизии. Конец войны застал четырнадцатилетнего Алекса в юго-западной части Германии, где рота со всем личным составом сдалась в плен американцам. К тому времени он уже свободно говорил по-немецки, и однополчане предложили ему выбрать себе немецкое имя, чтобы таким образом стать полноценным германцем и не осложнять себе будущее. В суматохе первых послевоенных дней сделать это было не так уж и сложно, тем более что американские оккупационные власти верили под честное слово, если не было документов. Но Алекс Васильев решил сохранить русскую фамилию.

Когда я спросил его, не жалеет ли он об этом и не было ли у него в последующем осложнений, то он, улыбнувшись, сказал, что об этом тоже написано в книге. Действительно, там есть эпизод, когда Алекс уже девятнадцатилетним парнем решил освоить профессию шофера-дальнобойщика и начал перегонять грузы из земли Баден-Вюртенберг в Западный Берлин через советскую оккупационную зону. Обычно он оставался на пограничном пункте в своем грузовике, передавал документы напарнику и дожидался, когда будут улажены все необходимые формальности. Но однажды его попросили выйти из машины и препроводили в комнату, где сидели советские офицеры. Пришлось изображать из себя немца, делать вид, что он ни слова не понимает по-русски и утверждать, что фамилия Васильев досталась ему по наследству от родителей, которые еще до революции оказались в Германии. Продержали его под перекрестным допросом несколько часов и отпустили. Но напоследок один из офицеров посоветовал больше не ездить этим маршрутом, так как другие советские представители могут ему и не поверить. Так Алекс обосновался на постоянное жительство в Зульцбахе, переквалифицировался в сантехника, прошел курс обучения и стал мастером своего дела. Затем женился на немке, пошли дети, и постепенно Россия и все, что с ней связано, забылось. Вернулся он к российской теме, а затем и посетил места своего детства после того, как в 1990-х годах вышел на заслуженный отдых и, как все немцы, начал путешествовать. Но вместо Канарских островов решил отправиться в Санкт-Петербург, а оттуда, взяв такси, поехал в Старый Брод под Демянском. В первый свой приезд никого из родных и близких не нашел. Да и самого Старого Брода уже не было: деревня умерла после военного лихолетья. Но природная напористость в конце концов привела к успеху. В третий свой приезд Алекс Васильев уже обнимал своих родных сестер и сводных братьев. Несколько последующих лет он оказывал им и материальную помощь. Это продолжалось, как он пишет в своей книге, до 2008 года, до тех пор, пока была жива его последняя сестра. Сейчас он остался один, и на вопрос, связывает ли его и теперь что-нибудь с Россией, грустно качает головой.