Сын греха

На следующий день мы вылетели с моим замом Толиком Огородниковым в командировку. Бесконечные лекции, сменяемые посиделками с местным начальством и преодолением горного бездорожья, – всё было утомительно и на некоторое время отодвинуло мои задумки. Только к пятнице, завершив цикл поездок по местным сёлам и предприятиям, мы собрались лететь домой.

Как ни странно, рассмотрев моё грозное удостоверение, старший кассир ответила, что билетов на ближайшие три дня нет. Так же отреагировал и главный диспетчер. Все мои попытки вразумить его с кивками в сторону правительственных постановлений натыкались лишь на один ответ: «Самолётов нет, завтра ожидается непогода, и все хотят лететь». Он даже не предлагал снять кого-нибудь с рейса, что иногда делали его коллеги, увидев мои документы.

– Оставь его. – Огородников отвёл меня в сторону. – Пойду, гляну на экипаж, может, знакомого найду. Если сегодня не улетим, застрянем тут до второго пришествия. – Он кивнул в сторону гор. – Смотри, тучи закрывают перевал. Тут это бывает надолго.

Он ушёл. Крохотный аэровокзал, больше напоминавший сельский дом, переделанный под общественные нужды, вызывал во мне отвращение. Я вышел наружу. Бесконечная голубизна озера, опрокинутая в громадную чашу, которую обрамляли сверкающие под солнцем горные вершины, вселяла трепет. Солнце стояло в зените, и было больно смотреть на мириады его отблесков, игравших в пятнашки с барашками волн. Запад, куда нам надо было лететь, медленно темнел, и от этого необратимого, как казалось, движения небо дышало чем-то угрожающим. Но я вдруг успокоился.

«Вызову машину, – решил я, – вернёмся в гостиницу и продолжим наш тур, совместив приятное с полезным».

– Шеф, – Толик прервал мои тяжкие размышления, – идём, карета, то бишь ковёр-самолёт, подана. Там командиром экипажа мой старый приятель Седой. Он когда-то начинал у меня вторым, он теперь не только посадит нас на королевские места, но и быстро, без пыли доставит до дома. Только надо сходить в ресторан, прихватим бутылочку коньяку для оживления полёта и воспоминаний.

До того как прийти к нам, Огородников летал в столичном авиаотряде командиром корабля, но как-то попался с запахом спиртного начальству, проверявшему резерв лётного состава, и был отправлен на пенсию. Свой срок Толик вылетал и в тридцать семь лет получал приличную по обычным меркам пенсию, но сидеть дома не мог. Так этот рослый, добродушный увалень и оказался в моей группе. Лектором он был средним, но слушательницы, очарованные шириной его плеч и ростом, млели, и я часто брал его с собой в поездки по республике. Кроме того, он хороший человек, и находиться с ним часами в одной машине было приятно.

Крохотная чистая комнатка, которая гордо именовалась «рестораном», пустовала. На трёх столиках тосковали яркие искусственные цветы. Они выглядели нелепо и жалко по сравнению с огромным голубым небом и бездонной синевой озера, глядевшими в оба окна. Женщина неопределённого возраста в цветастом открытом платье и белом с кружевами переднике понимающе взглянула на нас и потянулась к бутылке водки, стоявшей в стеклянной витрине. Я отрицательно покачал головой. Она подняла бровь:

– Нам бутылочку коньяка, – Толик поспешил ей на помощь.

– И пару-тройку бутербродов, – добавил я, но мой зам возразил:

– Тут лёту ровно сорок пять минут, мы обойдёмся одним лимоном, а водичкой нас бортпроводницы напоят.

Я пожал плечами. Ему было видней.

Едва мы вышли из ресторана, как наткнулись на высокую, стройную стюардессу. Сначала она улыбнулась Толику, потом обратила внимание на меня.

– Командир просил меня проводить вас на борт нашего корабля, – голос девушки был чист, а серые глаза лучились добротой.

– И как называется ваша бригантина? – пошутил я. – И надёжен ли парус?

– Каравелла, – девушка чуть усмехнулась. – Вы чуточку ошиблись с классом корабля. Наш Ан-24 сработан на совесть и уже загрузился, только вас и ждём.

Она кивнула в сторону лётного поля, и мы двинулись за ней. Её движения были отточены, пластичны. Трап уже был пуст, но нас ждала вторая бортпроводница. Остроглазая, похожая на школьницу девушка заученно улыбнулась и представилась:

– Катя.

Салон самолёта окатил нас волной запахов. Было жарко, и пассажиры обильно потели. Наша провожатая усадила нас на задние сиденья и снова улыбнулась:

– Чуть позже я принесу вам минералки, а пока могу только разделить ваши страдания. Прохлада придёт, когда мы поднимемся в воздух.

Когда девушка отошла, я вопросительно посмотрел на своего зама. Он пожал плечами.

– Ты же видишь – она меня знает, хотя я её не помню. Да оно и понятно: в отряде столько девиц, что всех и не упомнишь. Но если ты хочешь, то и сам можешь попробовать познакомиться с ней поближе. Большая часть наших стюардесс – свободные женщины, и если чего захотят, то разрешения ни у кого спрашивать не станут. Но в полёте, – скуластое лицо Огородникова вдруг расплылось в широкой улыбке, – совратить чужую женщину может только один человек – Витя Ганжа. Он летал у меня вторым пилотом на Москву, и в каждом рейсе находилась красавица, которая не могла ему отказать. У него просто сокрушительное обаяние, укладывающее на спину любые крепости.

Я усмехнулся:

– Очередные лётные байки?

– Клянусь, – Толик стал серьёзным, – сам был свидетелем его побед. Мы даже придумали Ганже кличку: «Воздушный стрелок».

Моторы самолёта с натужным рёвом вытянули нас на взлётную полосу.

– Пристегните ремни, – стюардесса склонилась ко мне, обдав тяжёлым ароматом духов.

– С Катей мы уже знакомы, а как вас зовут?

– Наташа. – В её голосе прозвучало что-то, заставившее и Толика всем телом повернуться к проходу.

Девушка отошла, а мой зам склонился ко мне и громко прошептал:

– Начальник, дерзай. Похоже, что у тебя в этом гарнизоне уже нашёлся сочувствующий.

– С чего ты взял? Не замечал за тобой способности читать или внушать мысли.

– А я думал, что ты хорошо разбираешься в женщинах…

Самолёт вырулил на место старта, напрягся и, разбежавшись, прыгнул в небо. Я привычно откинулся на спинку кресла и задремал.

Из освежающего сна меня вырвало странное дребезжание. Почти в тот же миг я почувствовал сильную дрожь за спиной. Задняя переборка самолёта билась в истерике, заставляя так вибрировать спинку моего сиденья, что тряска передавалась всему телу.

– Толик?! – я повернулся к Огородникову и замер, увидев его сосредоточенный взгляд. Мой зам, не отрываясь, смотрел в иллюминатор. Очерченная белым пластиком бездонная синева исчезла, сменившись на тревожно чернеющую густую тучу. В следующую секунду я понял, что не смена цвета неба заворожила моего товарища, а остановившаяся лопасть двигателя.

– Правый мотор вырубился, – ответил Огородников на мой немой вопрос. – Мы уже минут десять идём на одном двигателе.

Я невольно выглянул в салон. Катя, стремительно стуча каблучками, пробежала вперёд. Дверца пилотской кабины открылась и беззвучно проглотила девушку. Наташа сидела в кресле, отделённая от меня узким проходом. Её синий форменный китель туго обтягивал ремень безопасности, а на лице застыла отрешённость. Юбка была оттянута краем брезентовой ленты вверх, высоко обнажив правое бедро, но девушка, похоже, этого даже не замечала.

– Я вспомнил её, – вдруг проговорил Толик. – Её муж сейчас летит у Седого вторым пилотом, и в этот момент Катя хочет быть рядом с ним.

Последние слова дышали чем-то похожим на безысходность.

– Толик?!

– Палка стоит, – он говорил, размышляя вслух, – это ещё полбеды, но мы, как ошалелый бык, прём прямо в грозу и не видим этого! Что там с Седым?!

Пот согрел мой лоб.

– А вернуться?

Огородников взглянул на часы.

– Теперь всё равно.

Я снова выглянул в салон, и в этот раз мне показалось, что я вижу перед собой не живых людей, а манекены. Никто из пассажиров не шевелился и, как мне казалось, не дышал. Стюардесса ничем не отличалась от всех остальных. Холод пробежал по моей груди, и дрожь тела почти погасила скачку корпуса самолёта.

– Где там наш коньяк? – едва сдерживая волнение, спросил я. – Самое время выпить. Пилотам купим на месте. Слава богу, в аэрофлотском ресторане всегда есть армянский коньяк.

Мой зам почему-то вздохнул, посмотрел в оконце и только затем потянулся к своему портфелю.

Самолёт стал рывками проваливаться вниз, потом так же, задыхаясь и вздрагивая всем телом, поднялся. Резкий удар чуть не ослепил меня, и только через миг я понял, что это был разряд молнии.

– Толик?! – мне показалось, что я прошептал, но Огородников повернулся ко мне и закричал, предварительно выругавшись:

– У него или локатор сдох, или вообще всё вырубилось! Седой идёт прямо в центр грозы. Эта прелесть километров на пять не дотянулась до нас, но следующая может и достать.

Толик перегнулся через мои колени и позвал по имени стюардессу, но она не отреагировала. Тяжёлая ладонь моего зама хлопнула меня по колену:

– Спроси у неё стаканы и нож для лимона, не грызть же его по очереди.

Этот стремительный переход от мата и крика к посуде и закуске некоторым образом взбодрил меня, и я понял, что снова могу дышать. Самолёт скакал, как машина по колдобинам, но продолжал полёт, и я наклонился через проход к девушке:

– Наташа, дайте нам пару стаканов и нож для лимона.

Она, похоже, не слышала меня и на повторный вопрос тоже не отреагировала. Тогда я осторожно тронул стюардессу за колено. Девушка не шевельнулась. Высоко открытое белое бедро выделялось из полумрака салона как нечто нереальное, и я положил ладонь на прелестную возвышенность. Холод кожи и внутренняя дрожь выстудили мою руку, но Наташа и в этот раз не открыла глаз и не повернулась в мою сторону. Тогда я просто похлопал её по бедру. Девичья головка медленно оторвалась от подголовника и повернулась ко мне. Место серых глубоких глаз занимали два чёрных провала. Мне показалось, что в них не жил даже страх – это было что-то окаменевшее, неживое.

– Стаканы?..

Она кивнула в сторону отсека, отделённого занавеской, и снова, закрыв глаза, откинулась в кресло.

Я встал и чуть не упал из-за того, что пол в салоне вдруг резко ушёл из-под ног. Держась рукой за изголовье двух кресел, я медленно втиснулся в отсек стюардесс. Под правой ладонью оказался поручень, в который я тут же вцепился.

Пластиковая посуда была в верхнем шкафчике. Нож лежал рядом. Как я порезал лимон, объяснить не могу, но ухитрился не только разделать цитрус, но и, не растеряв ничего, вернуться на своё место.

Огородников протянул мне руку, и я понял, что он уже попробовал коньяк. Толик, не мелочась, наполнил нашу посуду, но я, прежде чем выпить, вопросительно посмотрел на своего товарища и кивнул в сторону стюардессы.

– Нет, – ответил он, – ты можешь сейчас делать с ней, что хочешь, она этого даже не поймёт, как и не сможет ничего проглотить.

Мы молча, но не спеша пили спиртное, и что это был армянский коньяк, я понял только после второй порции. Самолёт трясся и скакал, пытаясь уклониться от последнего поцелуя судьбы, а мы просто пили спиртное и сосали дольки лимона. Это не было ни храбростью, ни бравадой – скорее всего, сработала привычка на людях держать себя в руках. Хотя могло быть и то, что мы, каждый сам по себе, таким образом прятали головы в песок и пытались сделать вид, что ничего особенного не происходит. До сих пор, вспоминая тот случай, я тешу себя одним – мы не бились в истерике и не молились от страха, выпрашивая у Создателя пару лишних дней жизни.

Вдруг вокруг посветлело.

– Всё, – в этот раз голос Толика звучал бодрее, – похоже, что мы вышли из грозы. И что это я так перепугался и перестал соображать? Седой не мог ни уклониться, ни уйти на другой горизонт: тут же горы, и одна дорога через перевал!

Кто-то тронул меня за плечо. Я резко обернулся. Это была Наташа.

– Как вы? – её голос едва пробился сквозь дребезжанье переборок. Девичьи глаза снова были серыми, чистыми и безразличными. Она говорила со мной, но смотрела сквозь.

– Живы, – ответил я. – Коньяку глоток хотите?

– Мне нельзя, я на работе, – ответила девушка и, держась за спинки кресел, медленно пошла по салону.

Она наклонялась к пассажирам и, как мне показалось, по самолёту шла весна, оживлявшая землю, которая заледенела за зиму от стужи и страха. В лицо неожиданно ударил солнечный луч, и мы врезались в голубое небо. Это было так стремительно и ошеломляюще, что я невольно вскрикнул, и ответом мне было громкое «Ура!» всего салона. Гроза исчезла за спиной, как сорванный ураганом плащ.

– Слава богу, – проговорил, вздыхая, Огородников, – шоссейная дорога тут прямая, и можно спокойно приземлиться.

Я невольно взглянул в иллюминатор и увидел по-прежнему неподвижный винт. От снова охватившего меня волнения я протянул руку к бутылке и встряхнул её.

– И коньяк кончился.

Огородников внимательно осмотрел оживающий салон и усмехнулся:

– В аэропорту всегда есть «Арарат». Нам бы только сесть нормально.

Приземлились мы нормально, в одно касание. Когда открылась дверь пилотской кабины, я увидел невысокого крепыша с грубым, словно рубленным топором лицом. Его лобастую голову венчала непокорная грива седых волос. Следом вышли ещё два пилота и стюардесса Катя с сильно заплаканным лицом. Седой прошёл мимо нас, приветственно кивнув. Мы двинулись следом за экипажем.

Яркое солнце стояло в зените. Зелёная трава, густо покрывавшая всё пространство вокруг бетонной полосы, была такой яркой, что резало глаза. От небольшого домика, упиравшегося островерхой башенкой в небо, в нашу сторону стремительно шли два пилота.

– Видишь, – кивнул Толик в сторону аэропорта, почему-то оказавшегося в стороне, – он посадил самолёт на запаску. Похоже, что и сам не верил в свою удачу. А вот теперь Седому придётся за всё отвечать, но сначала – друзьям. Первый, – мой зам указал на приближающихся пилотов, – Виктор Ганжа, мой бывший ученик. Он сейчас шеф-пилот отряда. А второй – Костик Неклюев, он руководит всем этим бардаком. И главным вопросом будет: «Почему не остался там, а полез в грозу?»

Я удивлённо поднял брови.

– Горы, там же погода меняется раз по сто в час?

– Он не мог не знать о том, что над перевалом собирается гроза.

– Но его выпустили с аэродрома?!

– Всё равно было ещё время вернуться.

Первым к Седому подошёл тот, кого Толик представил Виктором. Он широко взмахнул руками и обнял пилота:

– Жив, чертяка! Долетел!

Второй, Неклюев, сначала выругался, потом спросил:

– А какого хрена ты пёрся в эту грозу, как слепой бык?

– Так локатор сдох раньше движка, а мы сразу и не заметили.

На лице Седого появилась смущённая улыбка, и он развёл руками.

– Всё равно мог вернуться, время ещё было, – упорствовал Неклюев.

Ганжа вдруг расхохотался и сказал:

– Так он сидеть в той дыре не хотел, домой, засранец, спешил! Прав я?

Пилот молчал. Я оглянулся и увидел вереницу пассажиров, медленно бредущих в сторону здания аэровокзала, больше половины из них были дети. Только сейчас я понял, что могло произойти и из-за чего.

– Ладно, – сказал Неклюев, – что-нибудь придумаем. ЧП никому не нужно.

Толик, тронув меня за рукав, шагнул в сторону группы пилотов. Виктор – я только теперь обратил внимание на его богатую шевелюру, свитую из иссиня-чёрных локонов, чуть тронутых изморосью седины, точёный нос, резко очерченные яркие губы и жгучие чёрным огнём глаза – повернулся и радостно вскрикнул:

– Толик, ты что тут делаешь?! Только не говори, что летел с этим самоубийцей на его дырявом корыте!

Огородников улыбнулся и кивнул в мою сторону.

– Знакомьтесь, мой шеф.

Я представился. Ганжа с интересом посмотрел на меня и, шагнув ближе, протянул руку. Тогда я понял, что он выше меня на целую голову. Его товарищ тоже ответил на моё рукопожатие, но было видно, что это лишь дань приличию.

– Ну, – Толик шагнул в сторону, – до встречи. Тут у вас и без нас дел выше крыши.

Ботанический жилой массив вырос на берегу реки, символически делившей город на две – старую и новую – части. Я иногда гулял здесь, потому что деревьев, цветов и кустов тут было больше, чем кирпича, бетона и асфальта. Не знаю почему – может, из-за лености местной власти, – но дома в Ботаническом утопали в зелени. В этом месте сохранились удивительные, как будто сказочные игровые площадки для детей и чистенькие, как-то по-домашнему уютные скверики, где почти не было ни пустых бутылок из-под пива, ни орущих молодёжных компаний. Здесь можно было помечтать с девушкой и полюбоваться луной.

Толик вёл меня по тенистой дорожке в гости к Виктору Ганже и жмурился, как сытый кот.

– Он прекрасно поёт и играет на гитаре. – Толик готовил меня к встрече со своим давним товарищем. – Знает бесконечное множество анекдотов и весёлых историй. Да он и сам удивительная личность. Цыганёнком убежал из табора и прибился к лётной воинской части. Лет до двенадцати жил там на правах то ли сына полка, то ли воспитанника. Потом они отдали его в Суворовское училище. Витька окончил знаменитую «Качу», всего-то за несколько лет дослужился до капитана, командира эскадрильи, и угодил под сокращение состава. Я был шеф-пилотом, когда его заставили оставить армию. Ему повезло, что у нас одно место было свободным. Я тогда командовал экипажем на Ил-18. Мы летали в Москву…

Голос моего зама дрогнул, а по лицу пробежала тень. Он болезненно воспринимал какие-либо воспоминания о своей лётной карьере, да и слово «пенсионер» было для него ударом ниже пояса. Последнее я понимал: не мог тридцатисемилетний здоровяк сидеть дома, лишившись любимой работы.

Мы подошли к угловому дому и поднялись на второй этаж. Толик утопил кнопку дверного звонка и отошёл в сторону. Из-за тонкой двери послышался лёгкий стук каблучков, и я замер с застрявшим в зубах приветствием. Передо мной стояла та самая девушка, с которой я познакомился на лекции для медперсонала детских учреждений. В этот раз она была в полупрозрачном халатике, только подчёркивавшем прелесть бесконечных, летящих линий, сотканных в девичье тело.

– Вы?! – Свет веселья взорвал глубину её глаз, заставив моё сердце остановиться от смешанного чувства удивления и возмущения. – Мы лекцию не заказывали.

– Над кем это ты тут издеваешься? – Из-за девичьей спины высунулся Ганжа. – А Толик где?

Я оглянулся и увидел Огородникова, выходившего из-за угла лестничного проёма.

– Сговорились?! – Я почти разозлился.

– Я знаю это дьявольское создание, – в голосе моего зама звучало извинение, – и решил сразу ввести тебя в курс дела.

Хозяин квартиры расхохотался:

– Проходите и не обращайте внимания на моё сокровище. Она любит пошутить. Или… – Виктор оглядел меня. – Вы уже знакомы?

Я автоматически кивнул.

– Лена?! – теперь удивился и он.

Девушка широко распахнула глаза, изображая невинность.

– А что я? Я ничего плохого не сделала. Спасла твоего нового товарища от клешней Катьки Красновой…

Хозяин дома потянул меня за руку, вводя в квартиру. Следом вошёл Толик, а хозяйка закрыла дверь, продолжая говорить:

– Он увидел ляжки и титьки наших девиц и возбудился. – Жар ударил в мои щёки. – Вот наши девчонки и разыграли, кто первым прямо с лекции ведёт его в кровать. Если бы кто другой, – её голос зазвенел сдерживаемым смехом, – но Катьке отдавать такого парня я не могла.

– И что?! – Виктор вдруг резко остановился на пороге кухни и всем телом повернулся к жене.

Она потупила взор и, замерев, опустила руки по швам, прижав ладошки к бёдрам.

– Зар-р-р-эжу, – голос хозяина зарокотал, а карий глаз подморгнул мне. – Нет, обменяю на горячего коня.

– Не казни сразу, мой господин, позволь только курицу из духовки достать, а там делай, что хочешь…

Толик мгновенно присоединился к весело хохочущим хозяевам, я рассмеялся последним.

Кухня была такой крохотной, что накрытый закусками стол оказался задвинутым между газовой плитой и холодильником. Огородникова, как самого громадного, усадили в торце. Я пролез мимо плиты, шкафчика для посуды и устроился на крохотной табуретке у окна. Виктор оказался напротив меня, а его жена села рядом со мной, заставив меня прижаться к батарее отопления.

– А кто там был Катькой? – спросил я, поддерживая тему разговора.

Хозяйка медленно прикрыла дверцу духовки, проверив перед этим готовность главного блюда, и повернулась ко мне. При этом полы её и без того полупрозрачного халата распались, обнажив ослепившие меня бёдра. Мне стало так жарко, что в горле пересохло.

Толик выставил на стол наши запасы, и две бутылки коньяка образовали с той, что уже стояла, треугольник.

– Ну, – сказал Ганжа, – начнём предполётную подготовку.

Я начал её со стакана холодной минералки, пытаясь не только погасить жар в груди, но и заставить себя не смотреть на низко открытую грудь хозяйки, похоже продолжавшей издеваться надо мной. Её обнажённые бёдра, прижатые к моим ногам, жгли, а вырез халата слепил. Временами, несмотря на бесконечные шутки и наш весёлый смех, уже болью отдававшийся в мускулах моего лица, я был готов выскочить из-за стола.

– Ленка, – неожиданно Виктор потянулся к нам и накрыл ладонью руку жены, – иди, переоденься, извела гостя, он уже не знает, куда глаза прятать.

Хозяйка расхохоталась, но встала и вышла из кухни.

– Ты извини её, – Ганжа в очередной раз наполнил наши рюмки, – она беременна и шалит без меры.

Я согласно кивнул. Лена вернулась за стол в белой футболке и просторных полотняных брючках, оставивших обнажёнными только икры её точёных ног.

Время бежало от нашего смеха. Из-за стола компания поднялась далеко за полночь. Мы с Толиком шли по городу и продолжали вспоминать анекдоты и шутки Ганжи, всё ещё звучавшие в наших ушах, и смеяться над ними. С тех пор мы дружили, иногда встречаясь то в парках, то в ресторанах, то в наших домах. Новорождённого Ганжу обмывали чуть ли не всем авиаотрядом, в котором хватило места и нам с Толиком. И, как всегда, искромётной душой компаний был Виктор…

Я летел в Москву на семинар. Была весна, и аэропорт купался в ласке возрождающейся природы. Казалось, что и высокое голубое небо обрело лёгкую зеленоватую окраску, перешедшую на него с проклюнувшейся листвы пирамидальных тополей и персиковых деревьев. Лёгкий, приветливый ветер разгладил морщины на лицах многих пассажиров, и вокруг меня вдруг не стало ни пожилых, ни старых – все были молоды и прекрасны. И от этого хотелось петь и смеяться. Неожиданно в ласковый шёпот природы вплёлся какой-то посторонний звук. Это было похоже на то, как рассвет пробирается по верхушкам деревьев и шелестит в высокой траве. Я оглянулся и увидел, что все вокруг смотрят в одном направлении. Оттуда в нашу сторону шла пара молодых людей.

Оба высокие, стройные, были одеты в просторные белые одежды. Она – в лёгкую блузку и короткую юбку, в его брюки была заправлена голубоватая шёлковая рубашка. Юноша и девушка походили на двух белых лебедей, случайно попавших в стаю взъерошенных, беспорядочно прыгающих воробьёв. Сначала я выделил её стройные, удивительно правильной формы ноги, забранные в тончайшую паутинку серых чулок. Те лишь чуть подчёркивали форму ног, выделяя тонкие лодыжки и круглые колени, на которые хотелось смотреть и смотреть. Потом я увидел огромные зелёные глаза и тонкую летучую улыбку, вытекавшую из них и исчезавшую на пухлых капризных губах. Парень был широкоплеч и мускулист, но в меру, делавшую его фигуру привлекательной, как античная статуя. Юноша не шёл, а перетекал из шага в шаг, ничего не замечая вокруг. Он жил в своей спутнице, утонув в ней настолько, насколько было возможно, чтобы не исчезнуть совсем. Девушка тоже любила своего спутника, но как-то бережно, чуть отстранённо, словно касаясь чего-то обжигающего и немного пугающего. Пружинистой, лёгкой походкой пара подошла к выходу на лётное поле, и я понял, что они летят со мной.

«Наверное, – почему-то с сожалением подумал я, – москвичи возвращаются домой».

Показалось, что какое-то ослепительное белое облако окутало юношу и девушку, и моим глазам стало так больно, что я отвернулся от них.

Объявили посадку. Я, почти не глядя по сторонам, медленно шёл среди пассажиров к автобусу, на котором мы должны были подъехать к самолёту, как вдруг на меня сбоку пахнуло расцветающим жасмином. Это была она, та девушка, и она шла к самолёту одна. Я невольно оглянулся и увидел её парня, он стоял у кованого забора, теперь отделившего нас от тех, кто не смог расстаться с этой весной. Она улетала от него в небо, а он оставался на земле.

«А что, – неожиданно обрадовался я, – может, мне удастся познакомиться поближе, а там – чем чёрт не шутит, когда самолёт в небе?!»

Через миг я увидел её глаза, теперь походившие на грозовые тучи, и устыдился, подивившись своей мелкой мужской сущности.

«Нет, – решил я, – глядя на это светлое существо, нельзя даже думать о чём-то приземлённом».