Пушкин и Грибоедов

В силу своего различия великое и разное могут и не пересекаться. Пушкин выводит спор позиций в одну плоскость, где линии героев соприкасаются. Будет и прямое столкновение, но как тщательно оно подготовлено!

Мысли Евгения не сводятся к жалобам на бедность, на недостаток ума и денег, к зависти к праздным счастливцам. Среди мыслей героя есть очень достойные – о независимости и чести, весьма проницательные – о несправедливости социального расслоения общества: это мысли личные или государственного масштаба?

Силы соперников в поединке заведомо неравны (разве не аналогия конфликту князя и кормилицы у Грибоедова?). В этом отношении бунт Евгения «безумен» (в метафорическом значении), т. е. «бессмысленный и беспощадный». «Бессмысленный» – потому, что обреченный, а «смысл», т. е. подоплека, причинная мотивация, как раз в полном порядке. Пусть только на один момент, но в тот, когда соперники уравнялись, безвестный чиновник достоин «державца полумира», услышан им. В бунте героя заложена неотвратимость счета, который неизбежно предъявляется всем без исключения, даже и кажущимся недосягаемым для людского суда кумирам.

В поэме изображен особый вариант трагического конфликта – трагическая ситуация. Ее суть – в столкновении двух правд, каждая из которых носит объективный характер. Это не борьба добра и зла, нового и старого; противники достойны друг друга, смертельный поединок развертывается между героями, а сталкиваются не лица, а идеи. В «Медном всаднике» конфликт поднят на предельную высоту социального обобщения: конфликтующие стороны – государство и личность. Конфликт носит неразрешимый характер. Невозможно принять правоту одной стороны: обе правы! Как найти примиряющую равнодействующую – это проблема, которая принадлежит к категории вечных – и нерешаемых.

В свою вторую болдинскую осень, наряду с другими важными произведениями, поэт в связке пишет две поэмы, по-разному, но об одном – о власти и человеке и о человеке во власти. Поэмы ведут друг с другом диалог. «Милосердия!» – взывает «Анджело». «Не будет от властей милосердия», – отвечает «Медный всадник». И то, что к такому ответу прикосновенен образ Петра, в общем-то самого притягательного в глазах Пушкина русского монарха, обретает дополнительный смысл.

Петр довольно легко решил губительную «годуновскую» задачу: «добро» его царствования перевешивает «зло»: «Начало славных дней Петра / Мрачили мятежи и казни. / Но…» Способствует этому обстоятельство, что Петр был законным наследником престола. А как же споры вокруг его имени? Но ни Петру, ни какому бы то ни было властителю невозможно лишить субъективного характера оценок добра и зла, а подданных слишком много, и они разные. Так устроен наш мир, что на острейшие вопросы сама жизнь не дает, не может дать ответов, которые бы устроили всех.

У Пушкина будет и еще сопоставление Николая с Петром, но уже не в пользу для нового царя. В 1836 году, который оказался последним полным годом жизни Пушкина, поэту разрешили-таки издавать свой журнал «Современник». Было принято новое издание открывать программной статьей издателя. В «Современнике» такой статьи не было. Первый номер открывался стихотворением «Пир Петра Первого».

Чтобы понять, почему это стихотворение удостоено права заменить программу журнала, надо учитывать историческое обстоятельство. В конце 1835 года ждали царского указа к десятилетию нового царствования, новых, приличных случаю милостей к осужденным за 14 декабря. Указ появился, но в «милосердной» части оказался пародийным. Те, у кого истекал десятилетний срок каторги, не получали свободу и гражданские права и оставлялись в Сибири на поселении. Приговоренным к пятнадцати годам срок каторги сокращался на два года.

«Пир Петра Первого» соотносится со «Стансами». В «Стансах» был «урок» царю: «Во всем будь пращуру подобен…» Но из «всего» все-таки выделялось и акцентировалось милосердие. В «Пире…» снова дан широкий охват деятельности знаменитого пращура, но и снова подчеркивается милосердие:

Он с подданным мирится,

Виноватому вину

Отпуская, веселится…

<…>

И прощенье торжествует

Как победу над врагом.

Стихи аллюзионны. Картинка прошлого метит в царя правящего. Для него проявить милосердие означает простить декабристов. Пушкин не пытается оправдать декабристов или как-то смягчить их вину: но и виноватых надо простить, отпустить им вину. Увы, царь не собирался прощать и не простил каторжников, призывы поэта шли впустую, настойчивость поэта могла вызвать разве что раздражение. Но тут вина царя и нет вины (ошибки, иллюзий) поэта. Тут просто четко видно различие позиций, и каждая сторона твердо придерживается своей. Царь проявляет упрямство, но и поэт – упорство. В «Пире…» не урок, а укор царю: вот как действовал великий пращур, а ты…

В «Стансах» два объекта размышлений, пращур и потомок. В «Пире…» только пращур. «Стансы» и «Друзьям» согреты личным сочувствием поэта («Гляжу вперед я без боязни…»; «Его я просто полюбил…») Повествование в «Пире…» ведет эпический летописец, его присутствие лишь чуть обозначено интонационными формами. На фоне «Стансов» отсутствие даже намеков обращений к новому царю знаково: добрых слов говорить нет повода, обличительные неуместны, но и умолчание красноречиво.

«Современник» стихотворением «Пир Петра Первого» провозгласил программу памяти об осужденных, заступничества за них и был верен ей. Услышит ли этот зов власть – это дело власти; свой долг поэт исполнил с честью и до конца.

Своеобразный итог сравнениям двух монархов сделан Пушкиным дневниковой записью 21 мая 1834 года. Приводится чье-то мнение («Кто-то сказал о государе…»), но не исключено, что так завуалирована мысль самого поэта: «В нем много от прапорщика и немного от Петра Великого» (подлинник по-французски).

* * *

Мировоззренчески кардинальные откровения Пушкина – не акт внезапного озарения, они результат многолетнего обобщения, включая обкатку опытом. А что удивительно – в итоге два писателя-современника пришли к весьма сходной позиции, обнаружив роковое противоречие в устройстве мира и жизни в нем. Что может сделать кучка заговорщиков с огромной Россией? Что может сделать старая слабая женщина с привыкшим к безропотному повиновению князем? Что может сделать безвестный чиновник, пригрозивший статуе властителя «Ужо тебе!» и сам испугавшийся дерзости своей угрозы? Художник как человек не сильнее остальных смертных. А он еще нагружает свою жизнь довеском к своим – болями других людей.

Что же поэт может сделать в такой ситуации? Он может разглядеть недопроявленное в этой картине и пламенно ее кровью сердца изобразить, явив ее не только современникам, но и потомкам. Потомки ее не поймут – у них жизнь другая? Но то их вина: читать надо уметь, прибавляя к тому умению, который появляется в раннем школьном, а то и в дошкольном возрасте. Нужна привычка не только читать, а еще и размышлять над прочитанным. А жизнь и человек – конечно, меняются, только основа остается все той же. Пророчества поэтов, когда они истинные, не стареют.

Мы наблюдали, как на протяжении ряда лет Пушкин решал трудную проблему. Монарха-то милосердие украшает: блажен, кто, «Виноватому вину / Отпуская, веселится». А монарху можно ли прощать его самоуправство?

Реальные решения вернее всего будут индивидуально варьироваться. Типовое изречено навсегда: не уйдешь ты от суда мирского. Это не проходная фраза персонажа. Это выстраданная пушкинская позиция.

Примечания