Граффити. Роман

Утром следующего дня немецкий солдат умер от ран. Его вынесли из санитарной палатки и похоронили тут же, в лесу. Сначала думали просто закопать тело, присыпать землей и сровнять могилу. Но старший лейтенант, командир деда Ивана, приказал насыпать над ней небольшой холмик, чтобы было, как он сказал, по-христиански…

Всю войну немецкий Железный крест отец моего отца проносил с собой, постоянно перекладывая его из карманов галифе в вещмешок, а оттуда – в продмешок, в противогазную либо патронную сумку. В какие-то моменты он сам уже не знал, куда засунул свой трофейный «сувенир» и начинал судорожно рыться в своих вещах.

– Ты что, парень, потерял кисет с махоркой? – участливо интересовался у деда Ивана кто-нибудь из сослуживцев, протягивая ему свежеизготовленную самокрутку.

– Ну да, – приходилось отвечать деду Ивану, чтобы ненароком не раскрыть свой секрет, и затягиваться крупкой самокруткой, давясь затем от жестокого кашля.

Бойцы вокруг незлобиво смеялись, хлопали деда Ивана по плечу и удалялись по своим делам. Очередной бой с фашистами предстоял всем им уже совсем скоро…

Словом, мест, где спрятать в тогдашней униформе такую «улику», как Железный крест, было довольно много. Главное, чтобы об этом не знал никто, кроме самого деда Ивана. Иначе… Об этом не хотелось даже думать. Как почему-то не хотелось ему избавляться от Железного креста, сам факт наличия которого у красноармейца мог бы вполне привести его к знакомству с беспощадным Смершем.

Тайну удалось сохранить…

В здании бывшего рейхстага немноголюдно. Во всяком случае, на нижнем этаже. Куда-то спешат с озабоченными лицами молодые люди, сбросившие пиджаки по случаю летнего тепла, но не решившиеся избавиться от галстуков. Кое-кто из них еще не разобрался до конца в этикете и предпочитает щеголять при галстуке, но в сорочке с коротким рукавом, к тому же на американский манер с воротником button-down, то есть с уголками на пуговицах. И этим становится похож на водителя берлинского автобуса.

Все эти парни – явно трудяги из офисов парламентариев, которые, наскоро перекусив в кафетерии на первом этаже, рвутся вновь к своим рабочим столам с фотографиями жен и детей в серебряных рамках, ноутбукам, копировальным машинам, к кулерам с «самой полезной» водой. Короче, к каждодневной рутине.

Смешавшись с этой однородной группой, я миную кафетерий и тут же оказываюсь перед тем, к чему я шел и должен был прийти.

Автографы советских солдат на стенах рейхстага майскими днями 1945 года. Их многие тысячи, намалеванных углем или мелом дрожащей от волнения, радости и гордости за нашу Победу солдатской рукой. Чудо, что они сохранились и что я могу теперь к ним прикоснуться.

Довольно быстро я обнаружил в плотной паутине граффити на стенах и колоннах то, что искал: «Берлину крышка! Привет Москве!». Это написал мой прадед. Он сам поведал об этом моему отцу. Днями позже кто-то подставил к этой надписи всем нам памятную дату: 9.05.1945. Иван Авксентьевич в последние годы своей жизни все собирался съездить в Берлин, пройтись по его бурлящим жизнью улицам и, конечно, заглянуть в бывший рейхстаг, где он когда-то, как его многие друзья-сослуживцы и совсем незнакомые бойцы, оставил свой автограф. Жаль, что с этой поездкой так ничего и не вышло: стариковские болезни помешали реализовать мечту.

Сохранившихся на стене солдатских автографов было так много, что пришлось изрядно напрягать глаза, чтобы их прочитать. Кто-то писал коротко, как мой прадед: «Мечта сбылась!», «А если нужно мы придем еще!» (запятые солдат сэкономил, но его слова не стали от этого менее звучными и сильными). Кто-то нашел время развернуть его мысль: «За налеты на Москву, за обстрел Ленинграда, за Тихвин и Сталинград. Помните и не забывайте, а то можем и повторить». Тут все запятые на месте, скорее всего, автор – советский офицер.

Думая об этом, я пытался дотянуться до прадедовской надписи, хотел потрогать ее, убедиться в ее реальности. Поначалу у меня это не очень получалось – не хватало каких-то пары сантиметров. При этом я постоянно оглядывался вокруг себя, как будто опасаясь, что совершаю нечто предосудительное. Но строгих предупреждений типа «не прикасайтесь» с непременной вежливой немецкой добавкой bitte я нигде рядом не увидел.

Да и, казалось, никто из спешащих в свои офисы служащих бундестага или неспешно фланирующих экскурсантов не обращал на меня ни малейшего внимания. Покрутив еще раз головой и вытянувшись до предела вверх, встав на цыпочки, я наконец-то достал до желанного граффито и притронулся к нему.

Вначале я ясно ощутил шершавую прохладу бетона, затем, когда медленно провел подушечками пальцев по неровным буквам, неожиданно почувствовал, что стена с автографами советских солдат уплывает от меня куда-то вверх. Потом в глазах у меня почернело…

– С вами все в порядке, молодой человек? Вы меня слышите? Вам вызвать врача? – чем-то знакомое, хотя и слегка размытое лицо с большими карими глазами, скрытыми за стеклами тонких безободковых очков, склонилось надо мной.

«Почему я смотрю на это лицо снизу вверх? – подумалось мне. – Я лежу на полу?!»

Спиной я тут же ощутил колющую прохладу мраморного пола. Склонившееся надо мной лицо постепенно стало приобретать более четкие очертания.

Я узнал ее: это была девушка из метро, которая сидела в вагоне с книгой в руках прямо напротив меня.

– Wie heißen Sie? – спросил я ее. – Как вас зовут?

Задав этот вопрос, почему-то почувствовал, что мой немецкий неожиданным образом существенно преобразился в лучшую, почти что идеальную сторону. Поймал себя на том, что думаю по-немецки. Повторил свой вопрос:

– Wie heißen Sie?

Девушка из метро покрутила головой вправо-влево, обнаружила, что вместе с ней надо мной, по-прежнему лежащим на полу, заботливо, с желанием помочь склонились и другие посетители бундестага, в основном, как это часто бывает, женщины. Ей, видимо, подумалось, что надо поскорее дать ответ, иначе все внимание собравшихся вокруг меня будет сконцентрировано на ней.

– Ich bin Saskia, – торопливо почти шепотом проговорила моя попутчица. – Und Sie sind?..

– Christoph, – неожиданно для себя уверенно произнес я.

«Это мое имя? Почему я – Кристоф? Ведь меня зовут вроде бы совершенно иначе… Но как?» – все эти мысли роем пронеслись у меня в голове, и я предпринял попытку привстать, опираясь на правую руку.

– Кристоф, давайте я вам помогу. – Девушка осторожно, но вместе с тем достаточно твердо взяла меня за свободную левую руку.

С помощью Саскии, но в общем-то без особых усилий я поднялся на ноги. Собравшаяся было с тревогой вокруг меня группа туристов, облегченно выдохнув, быстро растворилась в коридорах бундестага.

– Вы можете идти? – спросила девушка, по-прежнему сохраняя на лице заботливое и немного обеспокоенное выражение.

Поднявшись, я посмотрел сверху вниз на свои ноги, будто желая убедиться, что они в наличии, и ответил утвердительно:

– Кажется, да…

Потом я еще раз взглянул на свои ноги, и у меня засосало под ложечкой: почему-то на мне были не джинсы, в которых, как мне помнится, я пришел в здание бундестага, а костюмные, с идеальной стрелкой темно-синие брюки. А вместо своих белых кроссовок моей любимой марки с тремя полосками на ногах обнаружились черные до блеска начищенные стильные туфли-оксфорды – какой марки, я, понятно, не знал. Да и не это было в тот момент для меня самым главным вопросом.

Я провел по себе руками сверху вниз, как будто что-то искал в карманах. Легкой бежевой куртки, которая еще недавно была на мне, я не обнаружил. Вместо нее я увидел на себе плотно прилегающий пиджак того же цвета и материала, что и брюки. Под ним – светло-голубая футболка в тон. Я нащупал также брючный ремень из отличной, судя по всему, кожи с неброской пряжкой темного цвета. Вроде бы раньше я никогда так не одевался.

– Вы что-то потеряли? – продолжая пристально наблюдать за моими телодвижениями, осведомилась Саския.

– Да вроде бы нет… – неуверенно произнес я.

У меня возникло ощущение, что я потерял… себя – помнил только, как ехал на метро в бундестаг, встретил в поезде эту девушку, как вошел в здание бывшего рейхстага. Но что было дальше, полностью выветрилось из моей головы. Как, впрочем, и то, что было до поездки в метро.

– Вы здесь работаете? – Саския по-прежнему не отходила от меня, но я не могу сказать, что это как-то меня стесняло.

– Где? – рассеянно спросил я, пытаясь сосредоточиться на том, что происходило со мной в данный момент времени.

– Ну, здесь, в бундестаге.

– Наверное, нет, – неуверенно отвечал я, не очень представляя себе, что я вообще здесь делаю.

– Почему наверное? – Саския вскинула голову и растерянно обвела всего меня взглядом. – Вы ничего не помните? Вы ударились головой? У вас амнезия?

Ее явное беспокойство выглядело совсем не так, как в голливудских фильмах, когда прохожие останавливаются у лежащей на асфальте и уже отходящей в мир иной жертвы ДТП и с фальшивой заботливостью в голосе спрашивают: «Are you OK?»

Пока я раздумывал, что мне ответить Саскии, к нам размеренным шагом направился дежуривший в холле здания бундестаговский полицейский. Краем глаза я видел, как кто-то из посетителей парламента, видимо, заметивший, что со мной что-то не в порядке, указал стражу порядка на меня.

Полицейский средних лет в форменной голубой рубашке под темно-синим жилетом приблизился к нам с достаточно приветливой, хотя и не лишенной некоторой служебной строгости миной:

– Полицай-майстер Рёпке. У вас какие-то проблемы? Чем могу помочь?

По-моему, Саския даже обрадовалась появлению полицейского, с которым можно было как бы разделить заботу о незнакомце, то есть обо мне. Но бросать меня под этим предлогом в тот момент она, похоже, не собиралась.

– Спасибо, полицай-майстер. Все в порядке, – нарочито бодрым голосом проговорил я.

– У господина небольшое недомогание, – зачем-то стала уточнять Саския, по всей видимости, решившая, что представителю органа правопорядка надо доподлинно все знать. – Сейчас ему, по-моему, стало лучше.

Но полицейского это вроде бы не убедило.

– Разрешите ваши документы, – полицай-майстер протянул ко мне руку, на оголенном запястье которой я успел увидеть татуировку с надписью werde, wer du bist.

Я машинально полез в боковой карман пиджака и так же в автоматическом режиме вытянул из него бумажник из явно дорогой, слегка шершавой на ощупь кожи. Покрутив его в руках, я раскрыл «створки» и увидел в прозрачном «окошке» ID – пластиковую карточку с фотографией.

На ней я узнал себя. Впрочем, этот «я» был, скорее, похож на меня. Правда, прическа, насколько можно было увидеть на фото анфас, была совсем не такой, к которой я привык: на лоб спадала косая челка, а я от нее давно отказался, предпочитая более короткие волосы. Да и «мои» глаза были какие-то странные: как будто застывшие и почти ничего не выражающие…

– Вы мне дадите, наконец, ваш аусвайс, или мне еще подождать? – ироничный тон полицейского, продолжавшего держать протянутой ко мне руку, оторвал меня от рассматривания документа.

– Вы что, его видите в первый раз? – полицейский явно подтрунивал надо мной после того, как удостоверился, что со мной относительно все в порядке.

– Простите, господин полицай-майстер, я задумался…

Ничего другого менее банального не пришло мне в голову, чтобы как-то среагировать на пронизанные иронией вопросы полицейского.

– Кристоф Хоппенау, родился 18 марта 1989 года в баварском Бургхаузене, — торжественно зачитал вслух правоохранитель сведения на лицевой стороне удостоверения личности, затем перевернул его на обратную сторону и продолжил тем же, почти ликующим (или мне так показалось?) тоном:

– Цвет глаз: карие. Рост 184 см. Адрес регистрации по месту жительства: 14195 Берлин-Далем (Целендорф), Тильаллее 23а…

– Все верно, господин Хоппенау? – полицейский пристально вглядывался мне в лицо, пытаясь, видимо, прочитать в нем нечто, что давало бы ему возможность «закрыть дело».

– Да, конечно, – стараясь придать своему ответу расслабленный тон, отвечал я, в свою очередь протягивая руку к документу, как это делал полицейский всего пару минут назад.

Впрочем, опасаться мне было нечего: в бундестаге своя полиция, но она, по-моему (откуда я это знаю?), не имеет права на оперативно-расследовательские функции.

И точно: бундестаговский страж порядка, по всей видимости, полностью удовлетворенный моим почти односложным ответом, вернул мне аусвайс, козырнул довольно лихим жестом и оставил нас с Саскией одних.

– Все в порядке, Кристоф? – с прежней обеспокоенностью заглядывая мне в глаза, милая девушка желала удостовериться, что я окончательно пришел в себя.

Я промямлил:

– Пожалуй… – и хотел было двинуться к выходу, но Саския вдруг решительно подхватила меня под руку и твердым, не допускающим возражения голосом заявила:

– Я вас провожу!

У меня не было сил сопротивляться, и я просто кивнул в знак согласия.

Саския, не отпуская мою руку, своей левой рукой достала из сумочки смартфон, попутно буквально переворошив все ее содержимое, открыла в списке приложений taxi.de и вопросительно уставилась на меня:

– Диктуйте, пожалуйста, адрес!

Я без запинки назвал место «своего» проживания, потому что запомнил его, когда полицейский вслух прочитал содержимое аусвайса.

Надо ли говорить, что и аусвайс, и адрес были для меня чем-то абсолютно новым, чего я совершенно точно не видел и не знал прежде.

Может быть, у меня амнезия? И, вообще, кто я?

Эти вопросы я мог задать только себе, но никак не Саскии. Во всяком случае, не сейчас, когда вызванное ею через приложение такси уже подъехало, и мы молча забрались в него.

Погруженный в свои мысли, я даже не подумал о том, что надо было бы мне, в общем-то воспитанному и вежливому человеку, открыть для девушки дверь такси. Затем подождать, пока она в нем разместится, и закрыть дверь. Конечно, без резкого хлопка: таксисты во всем мире этого, как известно, очень не любят.

Пока я в душе корил себя, правда, не слишком уж сильно, сидящая рядом Саския уткнулась в смартфон. Все девушки это делают, когда сидят, стоят, идут, едят, беседуют с подругой, отходят ко сну. И так весь день, от рассвета до заката. Интересно, как они при этом еще успевают знакомиться с молодыми людьми, заводить семьи, рожать детей? Для меня лично это большая загадка.

Ехали мы не очень быстро, потому что дело близилось к вечеру, поток автомашин на улицах Берлина нарастал, да к тому же еще пошел дождь. Капли ритмично бились о мгновенно запотевшие стекла такси, так что разглядеть что-нибудь за ними было невозможно.

Как ни странно, дождь успокаивающе подействовал на меня. Я залез в правый карман брюк и обнаружил в нем, помимо ключей, надо полагать, от «моего» дома, смартфон. Марка его была мне неизвестна, но я довольно быстро разобрался в нем. При этом не сразу осознал, что пальцы мои автоматически набрали ПИН-код, который вообще-то я до этого вроде бы не знал.

Покопавшись в трубке, я повернулся к Саскии и продекламировал:

– Ну уж, вечный дождь в Берлине – это чересчур! – воскликнула Саския, которая, надо сказать, со всем вниманием вслушивалась в звучание виршей. – Я бы не хотела жить в таком дождливом городе, тем более вечно! – смеясь, провозгласила девушка.

– Это вы написали? – Саския пытливо вглядывалась в мое лицо, видимо, стараясь разглядеть в нем какое-либо творческое начало.

Мне пришлось ее разочаровать:

– Это ИИ.

– Кто? Ваш знакомый?

– Нет, искусственный интеллект. Только ему (или ей) могут прийти в голову (а она у ИИ есть?) такие несуразности, – ответствовал я, делая вид, будто мой интеллект с этим ИИ на «ты».

Саския рассмеялась и хотела что-то сказать, но тут машина остановилась, и водитель, по виду сириец, обернулся к нам, посмотрел на Саскию, затем перевел взгляд на меня и пробормотал что-то вроде «мы здесь», что должно было, видимо, означать, что мы подъехали к пункту назначения.

Мою купюру в 50 deutsche Euro (именно так значилось на банкноте!) шофер внимательно посмотрел на свет, перевернув ее, по меньшей мере, четыре раза, затем полез рукой глубоко за горловой вырез своего замасленного свитера и вытащил сдачу, выжидающе воззрившись на меня.

Пришлось дать ему три евро на чай, что привело предполагаемого сирийца в восторг, и он еще долго благодарно кивал нам головой, пока мы неуклюже выбирались из машины.

– Подождите пару минут, – заглянула Саския в приоткрытое переднее окно такси, обращаясь к по-прежнему улыбавшемуся водителю, – мы поедем с вами дальше.

Тот только коротко кивнул головой и, не мигая, уставился на нас с Саскией.

– Ну вот вы и дома, – как мне показалось, с облегчением констатировала девушка и протянула мне руку для прощания.

Я неловко пожал ее и с ощущением какой-то неожиданной потери вымолвил:

– Спасибо! Надеюсь, еще встретимся…

– Берлин – большая деревня, – усмехнулась Саския, – наверняка он снова когда-нибудь сведет нас вместе… Хорошего вам дня!

Берлин – большая деревня… Что-то вроде знакомое. Москва – большая деревня… Но при чем тут Москва?

Пока я так размышлял, моя спутница юркнула в машину. Хотя окно такси и было открыто, адреса, который назвала шоферу Саския, я, к сожалению, не разобрал. Оставалось только надеяться, что в «маленьком» Берлине мы, действительно, когда-нибудь пересечемся.

Такси уехало, а я остался стоять перед двухэтажным краснокирпичным домом, рассчитанным на несколько семей. Рядом с массивной входной дверью размещалась планка с четырьмя захватанными кнопками звонков с соседствующими с ними фамилиями и сильно поцарапанным сетчатым отверстием для переговоров. Видимо, гостей жильцы этого дома принимают достаточно часто.

«Свою» фамилию я нашел сразу: Hoppenau. Как здесь обычно бывает, определить по этой табличке пол проживающего (ответственного квартиросъемщика?) было невозможно.

На всякий случай я нажал на кнопку звонка напротив «моей» фамилии. Звука не было слышно, из чего я сделал вывод, что квартира расположена, скорее, на втором этаже либо, что менее вероятно, в глубине подъезда.

Никакой реакции. Значит, меня дома никто не ждет.

– Опять забыли ключи, господин Хоппенау? – услышал я за спиной мягкий, слегка дребезжащий женский голос. – Давайте я вам открою.

Оглянувшись, я пробормотал, насколько было возможно, приветливым тоном:

– Guten Tag, gnädige Frau.

Это считающееся в общем-то старомодным обращение помогло мне избежать приветствия «милостивой государыни» по фамилии, которую я не знал.

Пожилая, но бодро выглядящая миловидная женщина с элегантно уложенной копной седых волос с доброй, хотя и явно совсем чуть-чуть укоризненной улыбкой мягко отстранила меня от входной двери и открыла ее своим ключом.

Женщина, как я понял, соседка, прошла вперед и стала подниматься на второй этаж. Я – за ней. У меня за спиной звонко щелкнул замок автоматически запиравшейся входной двери.

– Так я и знала! – вдруг воскликнула соседка. – Ваши ключи торчат в замке вашей квартиры! А сейчас такое время, что даже в нашем районе ничего нельзя оставлять открытым даже внутри дома. Эти мигранты!..

В замке квартиры номер четыре, действительно, болталась связка ключей, забытых хозяином, то есть, видимо, мной. Я поблагодарил открывавшую дверь в соседней квартире женщину – также пока безлично, повернул ключи в замке и вошел в «свое» обиталище.

Прихожая, как мне показалось, была достаточно просторной, с некоторыми средиземноморскими мотивами. В минималистической подставке для зонтов было пусто: складной зонтик, висевший на крючке двухсекционного платяного шкафа, явно утонул бы в ней. Да и кто в наше время носит с собой громоздкие зонты-трости! Если ты, конечно, не хрестоматийный англичанин.

Между шкафами уютно расположилось довольно широкое сиденье, плотно усеянное разноцветными жесткими на вид подушками. В нижнем ящике одного из шкафов, который я открыл из любопытства, ровным рядком разместилась явно недешевая обувь. Я достал одну из туфель типа монки и приложил ее подошвой к подошве моего ботинка. Причем проделал я это столь неуклюже, что чуть не упал, заняв непривычную для себя позу, ведь раньше мне не приходилось примерять таким образом чужую обувь. Размер был явно мой.

Продолжая осматривать квартиру, я двинулся в гостиную. Там тоже главенствовал минимализм в обстановке, центром которой был широкий раскладной диван с множеством подушек и непонятным деревом в кадке рядом с ним. Напротив дивана располагалась ТВ-зона со светлого дерева декоративными панелями и ящиками для дисков и прочих мелочей.

В стороне разместился небольшой обеденный стол с прозрачной крышкой и четырьмя такими же светопроницаемыми стульями с гнутой спинкой вокруг. Большим компаниям тут явно бывали не очень рады…

Откровенно говоря, я и сам их не особенно жалую. Одиночество, по мне, наилучший путь для того, чтобы сохранять и развивать в себе творческую жилку. Буду ли я следовать призыву Павла Дурова в адрес мужчин жить в одиночестве, чтобы сохранить молодость, не уверен, но пока Singledasein меня устраивает.

Спальня по размерам была почему-то больше гостиной и казалась пустоватой, поскольку, кроме большой двуспальной кровати, прозрачных тумбочек с низкими торшерами, одного невысокого деревянного кресла у окна и узкого платяного шкафа вдоль стены, там больше ничего не было.

Да, еще: над кроватью висело не слишком большое круглое зеркало без рамы, которое мне лично показалось несколько чужеродным элементом в этой спартанской обстановке.

Вернувшись в гостиную, я подошел к телевизору, чтобы включить его: не могу жить и работать без звукового фона, иначе у меня такое ощущение, будто я в гробу или могиле. Даже читаю и пишу я обычно при включенном радио или телевизоре, который при этом, понятно, не смотрю.

Рука моя потянулась к пульту для телевизора, но тут что-то остановило меня на полпути.

На низкопольной тумбочке под телевизором справа от него стояла фотография в серебряной рамке с мужчиной в форме подполковника вермахта, насколько я мог судить. Рефлекторным движением я тут же перевернул фотографию лицом вниз.

Раздался телефонный звонок. Я машинально взглянул на экран смартфона, но сигнал шел не оттуда. Резкий звук телефонного звонка раздавался откуда-то из угла гостиной. Осмотревшись, я обнаружил стоящий в углу высокий столик с прозрачной крышкой под стать другой мебели с древним кнопочным телефонным аппаратом на нем. Он как-то абсолютно не вписывался в окружающую домашнюю атмосферу.

Помедлив, я осторожно поднял заметно покрытую пылью трубку. Совершенно очевидно, что этим аппаратом в эпоху смартфонов давно не пользовались.

– Крис, ты куда пропал?! Почему не отзываешься по мобиле? Целый день пытаюсь до тебя дозвониться! – услышал я в трубке мужской голос авторитетного низкого тембра с ноткой искренней озабоченности.

– Да, а кто это? – неуверенно спросил я.

– Как кто? Ты что, еще не проснулся после вчерашнего? Очнись, это я! – голос сменил озабоченность на возмущенное звучание.

– Нет, я давно уже проснулся… Макс.

В такси на экране смартфона я обнаружил пять неотвеченных звонков от Макса. Следовательно, это мог быть в трубке, скорее всего, он.

– Ну слава богу! – с облегчением в голосе отреагировал голос в телефоне. – А то я уже испугался. Не узнавать старых друзей – явный признак начинающейся болезни Альцгеймера. Надеюсь, ты еще до этого не дошел?

– Надеюсь… – в раздумье проговорил я, не зная, как продолжать разговор с вроде бы незнакомым мне человеком, который, наверное, не без оснований, считает меня своим другом.

– Не будь я Макс Райнельс, – с некоторого рода апломбом проговорил телефонный визави, – если я не почувствовал в этот самый момент, что мне надо срочно приехать к тебе. Я – это лучшая в мире или, на худой конец, в нашем городе служба спасения! И не сопротивляйся!

Что мне оставалось делать?

– Приезжай, – сказал я Максу обреченно, утешая себя тем, что, по крайней мере, я знаю имя и фамилию человека на другом конце виртуального провода, – и захвати с собой пару банок пива, а то меня жажда мучает.